Однажды в Зубарихе

– Знаю Лиз, знаю… да не только в большом, везде общага ли, барак, всё одно.

– Да как ты можешь понять, вам парням всегда легше, у вас хоть сила, кулаки имеются, за себя постоять, а девке что!?– Лиза вдруг всхлипнула.

– Да что ты Лиз?

– Да нет, ничего… это я так,– Лиза быстро взяла себя в руки и продолжила уже спокойнее.– В общаге я там такая одна на всём этаже была, которая работала и училась. Остальные-то все после работы с парнями, к себе водили. Ох, и намучилась я там. В комнатах нас по четверо жило, то одна приведёт, то другая, а я значит ухожу, болтаюсь по коридору, а там тоже парни шастают, прямо проходной двор. Если пьяные, или сволочи какие, обязательно приставать начнут и защиты искать не у кого.

– Так у тебя, что и парня до мужа не было?

– Да как тебе сказать, знакомилась, да всё мимо, такие же приезжие по общагам мыкались. Им же тоже москвички нужны были с квартирами, а с нами они так, ради потехи… Девчонки многие на этом попадались, как забеременеет, так он сразу отчаливает и всё, кому она потом с брюхом нужна. Вот ты говоришь, сволочей там повидал, и я повидала, прям звери, меня до сих пор дрожь берёт, до сих пор лапы их поганые чувствую. Настоящие-то москвичи нам как принцы казались, все замуж за москвича мечтали.

Михаил понуро молчал, словно виноватый, а Лиза продолжала:

– Я замуж тогда, как из темницы на волю рвалась, сил уже не было, да и года поджимали, двадцать пять стукнуло. Наши девчонки в общаге, знаешь, как мне завидовали, так и говорили, такой кусок тебе Лизка отломился. И я ведь тоже тогда так думала, потом уж…– Лиза умолкла.

– А что потом?– осторожно спросил Михаил.

– А потом суп с котом,– зло отозвалась Лиза.– Вещи, еда, квартира,– это оказывается не всё, что для счастья-то нужно. Да, наверное, так и не бывает вовсе, что бы всё одно к одному, и любовь, и достаток. Либо то, либо это, и так как у меня тоже везением большим считается, ведь у многих так складывается, что ни того, ни другого. Так что у меня хоть что-то, вот и горжусь, брешу тут всем, как хорошо да сладко живу…

– И всё ж Лиз, не возьму я в толк до конца. Что же с мужем-то у тебя?

– Ох, господи, где ж тебе понять. Мы ж за что вас любим-то?

– Ну, не знаю, наверное, у каждой свой какой интерес,– улыбнувшись, предположил Михаил.

– Да один у нас интерес, чтобы ласков был да не противен, чтобы мужиком настоящим был, защитой и опорой. А Володя мой он ни то ни сё, большое дитё, а я ведь замуж выходила, а не в няньки нанималась. Свёкр, он видит всё, понимает, говорит, только не бросай его, всё говорит для вас сделаю, только не бросай, пропадёт. Я уж и так и эдак, третий год пошёл, а привыкнуть ну никак не могу. В постель с ним ложиться… Это ж когда сволочи всякие пристают, лапают – противно. А муж-то родной должен и обнять, и вот как ты меня сейчас на руках носить, и прижать крепко по-мужски, чтобы смотрел да радовался, когда жена перед ним раздевается, я ведь, поди, не уродина какая, и сам, чтобы телом на мужика походил. А тут ни того, ни другого, и раздеваюсь, как перед стенкой, и на него смотреть, тоже отвернуться хочется. Как у нас Сашка-то получился, я всё удивляюсь и всё Бога молю, чтобы от него ничего ему не досталось, особенно характер. Саша эту зиму сильно болел, я ночи не сплю, а он к стенке отвернётся и хоть бы что, дрыхнет. Равнодушный он сам по себе, и в доме не хозяин и сыну не отец…– Лиза замолчала, казалось, она спохватилась и раздумывала, не сказала ли чего лишнего.

Михаил же в искреннем недоумении покачал головой:

– Да Лиз, вот уж никогда бы не подумал, и тётка Иринья всю дорогу тобой хвалится: у Лизы моей всё хорошо, как сыр в масле катается.

– А я и маме ничего не говорю, тебе вот первому.

– Всё я понимаю Лиз… а всёж-таки, раз душа не лежит, так наверно и не надо бы?

– То вам, мужикам, легко рассуждать, надо-не надо. Вон, сколь у нас вдов на деревне, да безмужних, чем так жить, лучше вообще не рождаться. Любовь-то Миша, она может одна на тысячу случается, да куда там, реже. Много ты знаешь семей, чтобы в настоящей-то любви жили?

– Кто ж про то рассказывать-то станет… Потом, часто и так бывает, что смолоду любили, а потом уж как бы приелись друг-дружке, так уж и не то, предположил Михаил.

– Брось ты Миш, если надоели, значит и по молодости ничего такого не было. А я вот прямо скажу, не видела я у нас на деревне не одной семьи такой, чтобы муж с женой по настоящему друг дружку любили, да и в Москве тоже, пока не видала.

– Ну, ты хватила. Откель ты знаешь-то? Да хоть бы твои мать с отцом, вона, сколь вместе прожили и всегда хорошей семьёй считались, дружной, не согласился Михил.

– То-то и оно, что знаю, только не со стороны, а с изнанки… Грех, наверное, про родителей, да раз уж начали. Верно, и мать у нас путёвая и отец, хоть и чудной, а мужик хороший спокойный, работящий, непьющий. Всё так, пятерых детей вон… А поверишь, не было меж ними никогда любви. Мать всегда считала, что отец не стоит её. А уж про те, где пьют, гуляют, да дерутся, про их и говорить нечего. Так что не знаю я тут по настоящему счастливых пар, и любви тоже.

– Не правда,– тихо но отчётливо прошептал Михаил.

– Что не правда? Ну, назови тогда.

– Мать моя до сих пор отца любит, хоть и не ждёт давно. Она и до свадьбы его пять лет ждала. Сколь к ней сваталось тогда, а ей кроме него никого не нужно было. И ему тоже никого боле не нужно было. Нет, не права ты Лиза, не может такого быть, чтобы все люди вот так случайно сошлись и живут, друг дружку мучают, или как чужие, вроде одна семья, а друг дружку не видят.

Лиза несколько смутилась, но вскоре инерция убеждённости снова взяла верх:

– Ох, Миш, сколько они, родители твои, пожить-то успели… Даже пусть и так как ты говоришь, но это же один случай за столько времени, а как я говорю, вон, сколь кругом. И у сестёр моих, и у брата, так, одно слово, что семьи… И я, кабы тебя снова не встретила, так тоже не узнала бы, какая она эта любовь-то настоящая. Многие ведь бабы жизнь живут, и не верят, что есть она на свете, а не только в кино или книжках. Вот так: хочу тебе нравится, быть с тобой, говорить с тобой, раздеваться перед тобой, даже боль от тебя терпеть хочу…– Лиза вновь отвернулась в сторону и замолчала.

Растроганный Михаил выдержал паузу и осторожно тронул Лизу за плечо:

– Разбередил я тебя Лиз, сам с начала вывернулся с исподней стороны, и тебя вот заставил… не принимай близко…

Лиза с готовностью обернулась и вновь потянулась к нему.

– Эх Мишенька, знал бы ты, как мне теперь назад к нему ехать не хочется.

– Так не езжай, оставайся,– вроде бы шуткой предложил Михаил…

                                    13

Лиза отстранилась почти с испугом и, недоумённо взглянув, заговорила, как бы протрезвев:

– Что ты, миленький… Нет, нет… здесь я уже не смогу… и потом… у меня же сын от него. Какой бы ни был, но отец должен быть родной… назад пути нет. И потом… здесь же жить нельзя, только в Москве и есть настоящая жизнь. Я там уже так привыкла… На работу на метро езжу и станциями по дороге любуюсь. Другие бегут и не видят, какая красота кругом, а я смотрю каждый день и не насмотрюсь. И на работе всё к душе. Я вообще больше всего на свете готовить люблю, а тут ещё и начальник свёкр. Я там на кухне почти как хозяйка, и домой всегда приношу, и свёкр всегда чего-нибудь подбросит, то крабов в банках – такое объедение, то ещё чего, консервов импортных или севрюги, телятины. Питаемся мы, можно сказать, бесплатно. Я от деревенской еды, поверишь, напрочь отвыкла, это наше мясо вяленое есть не могу. Сейчас, как мама на лён ходит, я сама готовлю, так тятя всё удивляется, как можно так вкусно обыкновенные щи приготовить… А знаешь, как я по телевизору здесь скучаю, и Саша тоже. А по нему ведь каждый день фильмы кажут… Ох, господи, как приезжаю сюда, сразу по-деревенски разговаривать начинаю, а в Москве потом с неделю отвыкнуть не могу. Как скажу вот так-то, кажут, а на меня косятся все. Так вот, фильмы смотрим каждый день и передачи всякие интересные: "Огонёк", "КВН", Мирова с Новицким, Торопуньку со Штепселем, они там такие хохмы откалывают. И кинотеатр у нас недалёко, а там фильмы заграничные ка… фу ты, показывают. Мне особенно франко-итальянский нравится "Три мушкетёра", или вот недавно смотрела "Операция Святой Януарий". Разве здесь такое покажут?

– Эт верно,– согласился Михаил,– нам тут такие фильмы не возят… да и аппаратура, то звук хрипит, не разберёшь, то ещё что.

– Да кино-то ладно, хоть бы свет провели нормальный. Тогда совсем бы по-другому можно жить, и телевизор смотреть и холодильник купить. Я уж так к своему холодильнику привыкла, прям не знаю, как без него можно

– Не… тут до этого ещё далёко. К сети областной обещали года через три подключить, не раньше.

– Ну вот, а ты говоришь… Что тута делать-то?

– Эт верно, скучищща,– Михаил, казалось, совсем уже соглашался с доводами Лизы. – Особенно молодым сейчас невмоготу. Пожалуй тяжельше, чем нам было. Вона, тоже лыжи все вострят, кто школу кончает. Только мы-то все на авось ехали, не знали куда.

– А они сейчас, что знают?– иронически спросила Лиза.

– Да нет, я не про то. Они сейчас, скорее всего, на тебя глядя. Видят, какая ты приезжаешь красивая да разодетая, и тоже думают, что в городе им каравай сразу мёдом намажут.

– А с чего это на меня, может и на тебя смотрят, или ещё на кого?– не согласилась Лиза.

– Не Лиз, я пример для их не больно хороший, а вот ты да. Ходишь голову задрав, барыня-барыней, и серьги в ушах золотые, и всё остальное… Не думают, что ради квартиры с пропиской годов до сорока, а то и больше в общагах промытариться придётся, да где-нибудь рельсы-шпалы укладывать, или на каком вредном производстве. А уж про всякие ударные стройки и не говорю, там и работать-то никакого смыслу нету, никто с той работы по честному не разбогател, не осчастливился, только здоровье до сроку гробили.

– А что здесь, в колхозе? Там вам хоть, платили, а тут?

– И здесь хорошего мало… Но, понимаешь, тут родина наша, дома, в которых росли, есть где душой отойти, не то что в бараке или общаге какой… А так-то, конечно, и тут тоже, вона, как ни работай, уважать не станут и лишку не заплотят. Подходит как-то ко мне Пылаев, спрашивает, кого на колхозную доску почёта от бригады подавать будешь. Я и скажи, что лучше всех Талька Пошехонова работает, так он аж рассмеялся. Больше такого никогда не говори, а то самого дурачком посчитают, раз слабоумную на Доску выдвигаешь – так и сказал. И опять от нас на доске завфермой Комарова будет красоваться, потому как партейная. Сколь я с ней, с сукой нервов погробил, да и отец твой, дядя Иван знает, как она молоко-то разбавляет. Сколь ему на заводе срама выслушать пришлось, когда разбавлено привозил.

– Да я знаю, тятя говорил… Только ты его Миш не неволь, он тебе не помощник с Комаровой лаяться. Сам знаешь, какой он у нас.

– Вот то-то и оно, все тута… не помощники, один я Илья Муромец.

– Не знаю Миш… каждый год приезжаю, а уж и не пойму, что в деревне творится. Раньше-то вроде не было такого. Или малые мы были, не знали… ну сено там всегда приворовывали колхозное, или овёс, по мелочи для своей скотины, но чтобы молоко разбавлять прямо на ферме, чтобы план перевыполнить…

Михаил помолчал, покусывая травинку, что-то вроде обдумывая. Лиза заговорила вновь:

– А насчёт Тальки… Знаешь, и в самом деле, не надо её на Доску.

– Ну, почему же не надо-то? Работать за мужиков, это значит ей можно, а как на Доску, так слабоумная!– Михаил повысил голос.– Ты ж её с малых лет знаешь, какая же она слабоумная? Странная конечно, но не дурней многих тут у нас.

– То так конечно, просто с чудиной она. Она какая-то в себе вся, не по сторонам, как все люди, а внутрь себя глядит, и что вокруг делается, жизни-то и не видит. Болезнь это Миш. У нас ведь тоже отец… ну ты знаешь, с чудиной, с другой правда. А уж как нам перед сторонними стыдно за него бывало. А уж мама, так больше всех мук приняла. Вон мать-то у нас какая, а отец? А ты говоришь, хороший мужик… то, что не пьёт да не дерётся, то ещё не всё…

– Да брось ты Лиз. Как печати какие ставишь, нормальный, ненормальный, с чудиной ли, без ли. Да если присмотреться получше, поди в каждом кака чудина найдётся. Только вот почему-то водку или самогонку жрать на работе, это у нас чудиной не считается, или там, молоко разбавлять, дрова, сено воровать, а вот если работать как лошадь, или как твой отец детей всё жизнь жалеет, так это значит чудина.

– Не знаю Миш, спорить не стану. Мать у нас тоже на работу злая, её же никто малохольной не считает. Нет, с Талькой тут другое. Баба она верно, первее всего бабой должна быть. Ты вон с Верой со своей развёлся, потому как семейного в ней ничего не было. Ну а Талька… ну какая она баба, ни то ни сё. Да и вид, лапы, плечищи, хорошо хоть молчит, если бы рычала, так и впрямь, медведица настоящая.

– Да уж, что есть, то есть,– Михаил усмехнулся припоминая.– Тут у меня стычка случилась с Васькой Митиным и Егором Скворцовым. Напились они на клевере, а я не сдержался, да и отвалтузил их маленько. Слышала небось?

– Слышала. Про то столько уж наговорили, не поймёшь, что врут, а что взаправду говорят. Только, думаю, врёт Мельничиха, что Талька на Ваську обниматься кинулась.

– Конечно врёт, что ты её не знаешь, метёт как помелом… Я и сам удивился, что встряла она, Талька-то. Понимаешь, мужики все рты поразинули, а она подсобила.

– Ой, Миш, а я ещё слышала, что вроде с вилами на тебя Васька-то пёр… Неужто?– с тревогой спросила Лиза.

– Не знаю Лиз, сам не видел, то ведь за спиной у меня было. Я ж Егора как раз валтузил. Какие-то вилы там валялись рядом, но точно не скажу. А расспрашивать, кто видел… знаешь, как-то неудобно.– Михаил на мгновение собрал морщины на своём широком лбу, что-то осмысливая, но тут же отмахнулся, как от наваждения.– Так вот, стал я Тальку-то от Васьки отдирать, поверишь, вот так за руку взял,– Михаил для наглядности взял Лизу за руку выше локтя,– а там не рука, камень, мускулы сплошняком, еле отодрал.

– Миш пусти, больно… Я ж тебе не Талька,– Лиза игриво с улыбкой высвободила руку.

– Прости, забылся,– Михаил виновато заглянул Лизе в глаза, и, убедившись, что она не сердится, продолжил.– Она с каких уж лет как мужик вкалывает и в поле и дома. Это ж какая тренировка, похлеще чем у спортсменов… Ты что руку-то трёшь, неужто всё ещё больно?

– А ты как думал. Привык, небось, тут с деревенскими, они-то чай все как кобылы. А я женщина нежная, городская. Во посмотри синячище какой будет, Лиза закатала рукав кофты.

– Ты гляди, и всамделе… Как же это меня угораздило? Тебе ж теперь и кофты без рукавов не одеть, мать-то, чай сразу углядит,– искренне сокрушался Михаил

– Без рукавов, без рукавов… Как мне в баню-то теперь, смотри сколь наставил?– Лиза с притворным недовольством подняла юбку, чуть приспустила лыжные брюки, и там, на глянцевой белизне бёдер, в местах не тронутых загаром показала темноватые отметины от пальцев Михаила.– После Тальки тебя вообще к мягким бабам подпускать нельзя,– в голосе Лизы послышалась ревность и Михаил это почувствовал.

– Ну, ты тоже скажешь, какая Талька, я вообще после Веры ни с кем, с тобой вот с первой.

– Так я тебе и поверила, небось все девки на деревни к твоим услугам?

– Да пошто они мне Лиз, малолетки эти, они ж дурочки ещё совсем. Ходят, вона, беретки синие оденут, все как одна, да ещё взяли моду песни хором распевать, что по радиотрансляции наслушаются. Слышала, что сполняют-то, нонешна молодёжь… ну, что есть сила и воля у них, чтобы стать героями нашего времени?– с иронией спросил Михаил.

– Ой, Миш, слышала,– Лиза зашлась в тихом смехе, повалившись спиной на шалаш…– Я как первый-то раз услыхала, чуть со смеху не померла. Мама смотрит и не поймёт, что со мной. Чуть, не каждый вечер, говорит, сейчас такое поют, что по радио услышат, слова перепишут и поют хором. Кому в Москве вот так сказать – не поверят. В городе-то думают, что как в старину, народные да частушки. В Москве сейчас все про медведей поют, из кинофильма "Кавказская пленница", а мне больше старые нравятся, "Ландыши" например. Но про этих героев, наверное, кроме радио вот только здесь и услышишь, совсем свихнулись, такое на посиделках петь.

– А ведь знаешь Лиз, оне меня тут и взаправду за того самого героя принимают, девчонки-то эти. Как-то даже в Воздвиженку, в школу нашу приглашали выступить перед старшеклассниками, как участника ударной стройки и так далее. Так я отказался, де занят, да говорить не умею. А что мне им сказать-то было, дескать, езжайте ребята и девчата? А потом бы они меня в том, что жизнь им поломал обвиняли. Правду сказать, тоже не могу, в партию вот поступил.

– А вот это ты Миш верно сделал, молодец, партейному всегда легче прожить. Мне свёкр тоже советует, и рекомендации пообещал собрать, иначе двигать не будут. А тебе сейчас только и остаётся в колхозное начальство пробиваться, и ещё учиться поступай, заочно в сельхоз…

– Да брось, какое начальство, тут вон с бригадой не справиться.

– Это с бригадой, а там-то чем выше начальник, тем легче работать, это везде так. Вон Пылаев Иван Сергеевич, бригадиром-то был так себе, ума в нём не много, хитрость одна, да билет партейный в кармане. С четырьмя классами, а в замах у председателя ходит, поплёвывает.

– Да знаю я всё это Лиз. Нутром-то понимаю, что приноровиться как-то надо, а уж и бригадирство это надоело, каждый день лаяться да нервы трепать, поперёк горла всё. Я ведь больше всего семью завести хочу, жену, детей. Поверишь, хоть и не мальчик давно, а мечтаю… Ох как вспомню, что уже четвёртый десяток пошёл, а я всё жених…

– Да что ты Миш о годах-то переживаешь, вам мужикам и в пятьдесят женихаться можно.

– Да перестань… я ж серьёзно. Женихаться-то можно, а невесту по душе, где и как сыскать, я то уж битый, на воду дую…– в голосе Михаила слышалось отчаяние.

– А таких, как ты хочешь, может и нет вовсе, что тогда, век не женишься?

– Как нет? Есть… вот она сидит… Если одна есть, может и ещё сыщутся, а Лиз?– Михаил спросил тихо, почти с мольбой.

Лиза смутилась и молчала, не зная, что сказать. Она была и польщена и сбита с толку одновременно. Но Михаил ждал ответа.

– Ох Миша, Миша, бедный ты мой. Уж и не знаю… может по другим деревням. А у нас тут нет никого, только соплячки, да вот Талька одна незамужняя осталась.

– Опять насмехаешься… Какая Талька, что ты? Как работницу я её очень уважаю, но мне же жена, баба нужна… А уж я бы ей богу… Она бы у меня дома сидела, в поле ни-ни, ни на какие работы не пускал бы, только по дому и в огороде, чтобы вечерами с работы меня ждала. И ни на какой там лён или сенокос, справку бы достал, что больная. Она бы у меня за детьми смотрела да в огороде как ты загорала… – Михаил осёкся под горестным взглядом Лизы, увидел слезу катящуюся по её щеке. Он замолчал, стиснув зубы, словно боясь, что если они разожмутся с его языка опять сорвётся какая-нибудь нереальная для колхозной действительности фантазия. Помолчав, и, видимо, желая уйти от только что охватившего его наваждения, он заговорил уже другим тоном:

– А Талька, что Талька… жалко её… Но её же и в самом деле, как у нас в роте старшина говорил, и бурый медведь не захочет.

Лиза, услышав последние слова, сразу обмахнула слёзы и, перегнувшись уже вперёд, вновь зашлась в приступе смеха:

– Оох, ох хо-хо… не могу… бурый медведь, ха-ха… ну сказал… ха-ха… Когда Лиза успокоилась и снова вытерла, уже от смеха выступившие слёзы её голос звучал весело и звонко:

– Ох, не знаю, а я бы на её месте просто жить так не смогла, чем так, лучше повеситься…

                                    14

Не всё отчётливо доходило до ушей Тальки из долгого разговора Лизы и Михаила, да и из того, что улавливала, понимала она далеко не всё. Многое о "Большой жизни", что текла вне её, мимо, она узнавала впервые. Но слова, выражавшие мнение о ней самой, она расслышала хорошо. Любовники, как нарочно, произносили их громко и внятно.

Талька, конечно, чувствовала, что живёт как-то не так, но по-другому она просто не могла – так уж всё в ней сложилось. Она притерпелась, не реагировала на подначки, придирки, чем вызывала иной раз ещё большую неприязнь… Но то ведь просто плохие люди, злыдни. Были ведь и другие, кто никогда не задевал её, не насмехался, кто относился к ней как к нормальной… так ей казалось. И Лиза никогда не сказала ей плохого слова, а Михаил… Ведь все последние дни она только о нём и думала…

Талька больше не слышала, что говорили внизу – последние фразы, его и её, засели в мозгу, гулом стоял в ушах их весёлый, непринуждённый смех. Она уже без отголоска чувств наблюдала прощальные объятия и поцелуи, уходящего, крадущегося задами огородов Михаила, спешившую в дом, проведать сынишку Лизу.

Талька очнулась от столбняка, когда внизу уже никого не было и стало вдруг темнее – на Луну наползли те самые тучи, что располагались в начале ночи на самом краю горизонта. Она спустилась с сеновала, пошла на скотный двор, теплоты хлева не ощутила, зато сразу различила в темени белеющую струну бельевой верёвки, натянутую рядом с загородкой, где широко разлеглась, совмещая сон-дрёму с ленивым пожёвыванием, корова. Овцы тоже не отреагировали на появление Тальки, лишь одна из куриц на насесте захлопала было крыльями, но и она быстро успокоилась.

На эту верёвку Талька вешала бельё, когда на улице шли обложные дожди, в основном по осени. Попробовала верёвку на прочность – всё надёжно, она сама привязывала её тройными узлами и натяг был околопредельный. Правда, оказалось несколько высоковато, подбородком не дотянуться. Пришлось зайти за загородку, в хлев, там, в углу стояла скамеечка, на которую Талька садилась во время дойки. Со скамейки оказалось как раз. Талька попробовала, задохнулась, чуть оттянула верёвку, набрала зачем-то побольше воздуха… Последнее, что промелькнуло в сознании с одновременным отталкиванием скамейки, что утром никто не подоит Зорьку…

Зорька напомнила о себе в шесть утра, когда пастухи сгоняли деревенское стадо. Её истошное мычание напоминало рёв. Впервые с тех пор, как стала давать молоко, её не подоили вовремя, и она от этого испытывала непривычное неудобство и никак не хотела с ним мириться. Раздражало Зорьку и то, что на улице уже во всю слышалось призывное мычание и хлопание пастушьих кнутов, а никто не приходил и не снимал щеколду-бревно, не открывал ворота. От зорькиного рёва всполошились, заблеяли овцы, сверху зашумели куры, чаще обыкновенного кукарекал петух.

Тётка Пелагея проснулась от этого "концерта" в неважном состоянии – она давно уже не поднималась в такую рань.

– Тальк… Талька!?– позвала она. Никто не откликался, коровье стадо проходила мимо, под окнами, а Зорька продолжала надрываться в хлеву. Пришлось Пелагеи слезть с печи.