Восемь с половиной часов

– О, смотри-ка, дополз-таки до двери, – сказал он якобы безразлично, – хороший замок здесь, да? Захлопывающийся, а открывается с обеих сторон только ключом, – он казался в хорошем расположении духа, и его бодрый тон предполагал, что разговор должен затянуться. – Здесь ты несколько неуместен, – добавил он, подошёл к Вадику и немного пододвинул его к правому косяку, чтобы дверь могла свободно открываться, и снова усадил. Вадик ощутил мерзкий горький запах, исходивший от него. – Хороший я препарат придумал, правда? Полностью парализует, но человек при этом всё чувствует, и делай с ним, что хочешь! – Последние слова он произнёс радостно и словно смакуя. – Что–то ты удивительно неразговорчив. Съёшь-ка вот это, – старик достал из внутреннего кармана тёмную пилюлю величиной с ягоду крыжовника и положил Вадику в рот. Она оказалась сладкой, а вот секундного прикосновения пальцев старика до губ хватило, чтобы ощутить солёный привкус, – это развяжет тебе язык, но не более.

Он отошёл к столу, заботливо отодвинув колбу подальше от края, и задумался, глядя в окно. Через несколько минут он заговорил уже более серьёзно:

– Химия – великая наука, не так ли? С помощью неё можно достигнуть многого, – он обернулся к Вадику, взглянул на колбу. – Это хороший препарат, сильный, вколол я тебе его же, но при внутреннем применении один недостаток у него – действие быстро заканчивается. Так что уж извини, пришлось вот поставить тут… Надеюсь, ты хорошо провёл ночь, – старик медленно двинулся вокруг стола. – Здесь так тихо, никто не мешает размышлять… Я не люблю шумные города. – Увидев паутину на окне, он недолго смотрел на неё, потом продолжил: – А раньше здесь было людно. И лаборатория эта была наполнена смыслом и действием… Да, время летит, но не для меня! – В голосе появилось торжество. – Теперь-то я наконец смогу закончить то, что начал, когда твоей бабушки ещё и в помине не было! А на это ушло больше времени, чем я предполагал, ну ничего, я ещё смогу наверстать упущенное, – торжество сменилось некоторым огорчением, но винил он в нём точно не себя, – Бывали времена, когда людей сюда доставляли эшелонами. А теперь приходится добывать вас с таким трудом. Ваша власть совсем безмозглой стала…

Пока старик предавался воспоминаниям, Вадик ощущал, как мышцы гортани постепенно обретают твёрдость, вскоре он смог наконец сглотнуть слюну, что вряд ли когда-либо делал с подобным наслаждением. Языку вернулась способность поворачиваться, пусть и очень медленно, и он сипящим голосом выдавил:

– Хде… хде Таня?

– О, вот ты и заговорил! – Воскликнул старик, вернувшись к реальности. – На счёт Тани не переживай, и на счёт своего дружка тоже. Они в безопасности, в большей, чем ты можешь представить. Им скоро вообще ни о чём не надо будет думать, и твоему дружку Тимофею – в первую очередь. Что может быть лучше? Мысли доставляют нам столько мучений. Что же все люди так ценят эту жалкую способность осознавать, если большинство из них даже не способны как следует ею воспользоваться? Вся их разумная жизнь сводится к удовлетворению первичных инстинктов. И лишь единицы могут применять её в полной мере, – старик явно намекал на себя, – а тут – несколько часов испытаний, и вот, у тебя в голове уже ни одной мыслишки! Я вот думаю, кого следующим отправить – тебя или девку? Впрочем, я не об этом собирался с тобой говорить. Живо выкладывай, что ты знаешь о Михаиле Панине?

С каждой минутой к мышцам рта и гортани возвращалась подвижность, и Вадик решил попробовать не сдаваться так быстро.

– Дай воды…

– Ответишь – дам. Отвечай на вопрос! Иначе тебе придётся выпить вот это, – он указал на колбу.

Вадик уже понял, что старик, поддаваясь собственному тщеславию, не терпит никаких пререканий, но тем не менее, у него есть некоторые ценности, темы, которые лелеют его самолюбие и которые он не сможет обойти. У любого человека найдётся слабое место, его только надо отыскать. А дальше все дёло в самообладании, которого старику явно не мешало бы поприбавить.

– Что с Тёмой?

– Послушай, маленький щенок, здесь я задаю вопросы! – От спокойствия не осталось и следа, – и если ты и дальше будешь молчать, то очень скоро испытаешь на себе то, что испытал твой Тёма! Радуйся, что ты можешь ещё быть мне полезен сейчас.

– Михаил Панин – автор статьи, которую я прочёл о школе, – пробормотал Вадик, решив выдавать информацию дозировано.

– Это я уже слышал!

– Больше я о нём ничего не знаю! Почему вы о нём спрашиваете?

– Почему?! – Взревел старик и быстрыми шагами, обогнув стол, подлетел к нему, – вот почему!

Он поднял правый рукав, и Вадик увидел на том месте, где у нормальных людей обычно запястье и косточка, огромную, обросшую вокруг всей кости синюю шишку с несколькими венами на поверхности. Она, по-видимому, деформировала сустав, так что шевелить получалось пальцами, но никак не кистью руки, которая была неестественно повёрнута в сторону. Теперь Вадик вспомнил ещё подробность – как странно держал старик поднос с чаем. Он ощутил гнилостный запах, и его бы стошнило, если бы было чем. Старик отошёл обратно к столу и отвернулся.

– Этот мерзавец сбежал от меня! Удрал прямо через окно, и в добавок наградил меня вот этим, когда я пытался поймать его! – Нахлынувшие воспоминания только разбудили давнюю обиду, так и не утихшую.

Вадик не выдержал и наконец осмелился озвучить давно терзающий его вопрос:

– Кто вы? Директор?

Старик обернулся с торжествующим видом, злость сменилась гордостью за собственные заслуги, как будто кто-то знал о них. Его настроение менялось с удивительной быстротой, но непредсказуемым его нельзя было назвать.

– Да, мальчик, я директор, Ярослав Карлович! – Проговорил он и добавил со злобной усмешкой: – приятно познакомиться! Удивительно, правда? А знаешь, сколько мне лет?

Вадик ожидал, что ответ последует незамедлительно, но старик молча глядел на него. Пришлось угадывать:

– Сто?

– Почти верно. Несколько больше. И смотри, я всё ещё нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти, и всё ещё хожу! Теперь ты понимаешь, что потеряли эти идиоты, когда не дали мне возможности закончить начатое?

– Ты разваливаешься, – заметил Вадик, не сдержавшись, – они потеряли возможность терять свои части тела тут и там, как ходячие мумии…

Ярослав Карлович уставился на Вадика, не ожидая подобной дерзости. Буравя его взглядом несколько секунд, он решительно подошёл к нему и ударил по щеке со всей силой, какая только оставалась в его костлявой руке.

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – Шипел он, наклоняясь к нему, – ты не представляешь, сопляк, каких трудов мне стоило добиться этого! Ты не представляешь, что означает это открытие! Люди могут продлить свою жизнь… Это же бессмертие! – воскликнул он и направился вокруг стола, – то, к чему эти глупцы стремились всегда! И только я смог раскрыть тайну… и раскрыл бы и им, если бы они не были такими дураками.

Вадик уже не сомневался, что перед ним находится сумасшедший человек. Не выживший из ума, нет, а просто помешавшийся на собственных идеях – яркий пример, что будет, если несбыточные мечты слишком сильно лелеять. Теперь, впрочем, он плохо его видел: после пощёчины голова повернулась в сторону, что к неописуемой его радости оказалось очень кстати – нос был как раз у самой щели между дверью и косяком, и оттуда тянуло живительным запахом затхлости и пересушенной штукатурки. Запахам, которым Вадик вряд ли когда-нибудь был бы так рад. Но он вынужден был и дальше внимать этот монолог злобного гения, который всё дальше пускался в воспоминания, забыв о заявленной вначале теме.

– На протяжении десятилетий я трудился в этой школе, не покладая ни рук, ни головы, не спал ночами, всё придумывал, как бы ублажить их величество партийных руководителей! И у меня получалось это… до определённого момента. Просто нужны были другие подходы, а тут война, и у меня не было времени хорошенько подумать. Подростков сюда стали привозить автобусами, и я делал всё, что мог! Чтобы они хоть как-то соответствовали их требованиям. А что я должен был делать? Отказаться от всего, всё бросить? Да меня бы тогда точно упекли в лагеря… Оставался один выход – немножко слукавить. Я повторяю, это была вынужденная мера! – он говорил, словно оправдываясь перед прокурором, но достаточно жёстко. Вполне вероятно, что эта речь уже была заготовлена у него, так не пропадать же ей зря. – И потом выясняется, что мои солдаты, которых я готовил, никуда не годятся! Они так в письме и написали – «не соответствуют требования»! А в каких условиях я вынужден был работать, никто и не поинтересовался.

Старик перевёл дух, опёрся о стол.

– Сильный этот препарат, – сказал он как будто устало, – сколько уже раз им пользовался, и всё равно меня от него тоже мутит. Ну да ничего, отсюда он не скоро выветрится. Просто концентрация великовата. – Он взял со стола резиновую пробочку и закрыл колбу, затем убрал в карман. – Что-то мы отвлеклись от темы. Ты будешь в конце концов говорить, что написано в твоей статье? И поподробнее!

Любопытство одолевало Вадика, и он решил натолкнуть директора на интересующую его тему:

– Там упоминались некие опыты, которые меняли человека. Правда, как, я не понял.

– А-а! Скоро ты испытаешь их на себе. Не завидую тебе! Ты увидишь то, что нормальный человек даже с самым богатым воображением представить не в силе. Всего лишь зрительные галлюцинации, но они меняют психику в корне, и ты превращаешься в послушнейшего слугу! Твой дружок Тёма уже скоро таким и станет. Вы будете служить мне! Будете искать и доставлять людей сюда, и тогда, с помощью них, я смогу заявить наконец о себе!

«И поработить мир» – вертелось на языке у Вадика, но он проглотил эти колкие слова. Перспектива получить ещё пощёчину и оказаться в другом положении его вовсе не прельщала. Живительный воздух поступал из щели, и он, жадно его вдыхая, уже мог пошевелить пальцами. Действие парализующего вещества заканчивалось, и теперь его задачей было потянуть время, пока он окончательно не придёт в себя. Главное, чтобы старик не заметил.

– Ещё там упоминалось о каком-то странном изобретении, а так же то, что вы исчезли в самый важный момент, – сказал Вадик с намёком на похвалу и благоговение перед явлением, ему непонятным. И эта щепотка лести сработала отлично. Директор, помолчав немного, заговорил спокойнее, с некоторым ностальгическим сожалением в голосе.

– Да… это ведь машина времени! Представь себе, мальчик, я создал эту великую вещь! Я, а ни кто-нибудь другой! – Старик двинулся вокруг стола, упиваясь собственной гениальностью, – и что бы сейчас имели люди, если бы прислушались ко мне тогда! Может ты мне ответишь, почему они так слепы? Не видят очевидного… зачем нужно было организовывать эти комиссии… И ты знаешь, дела уже начали улучшаться, если бы не этот идиот Маленков – решил, что мои идеи никуда не годятся… Решил устранить меня. Как же, получилось у него! И где он теперь? Давно в могиле, а я вот ещё до сих пор хожу и соображаю.

«Я Гудвин, великий и ужасный!» – так и хотелось добавить Вадику к его речи, но приходилось молчать, в то время как старик продолжал:

– Но несмотря на всё я закончу своё дело, доведу его до конца! Много людей прошло через ту комнату, но теперь я окончательно усовершенствовал технологию, так что твой дружок Тёма, да и ты тоже скоро будете подчиняться мне безоговорочно, – он вытащил из нагрудного кармана часы, – опыт вот-вот закончится, а ты мне так и не ответил ещё на все вопросы. Ты знаешь, кем был Михаил Панин? Там это указано было?

– Но куда же делись все те люди, которые прошли через комнату? – Ответил Вадик, проигнорировав вопрос. – Видимо, технология не так уж и совершенна.

– Тебя это не касается! – Воскликнул директор с оскорблённым видом и едва заметным отчаянием, подобным образом он отвечал всегда, когда затрагивали его болезненное и ущемлённое собственными неудачами самолюбие. Неразумно он поступал и сейчас, раскрывая потенциальному врагу многие секреты – никогда так не делайте, не будучи полностью уверены в том, что враг обезврежен. – Возможно, технология просто была не доработана. Ничего не бывает сразу! Любой результат достигается долгими и кропотливыми трудами. А те люди… они оказались не совсем пригодны… после моей работы с ними. Кто-то, впрочем, держался долго. – Подумав немного, он произнёс, злорадно усмехнувшись, видимо рассчитывая напугать Вадика: – Многие жители деревни ушли на это дело! Теперь и ты в их числе.

Понятно, почему деревня практически опустела. Мысль о машине времени выглядела ещё более нелепой, но она хоть как-то объясняла, почему поиски маньяка здесь всегда оборачивались неудачей для представителей правопорядка. А куда всё же девались люди? Может, они и сейчас бродят в окрестных лесах, превратившись в нечто похожее на зомби? Вадик мысленно поёжился от столь неприятных умозаключений.

– Ты так и не ответил на мой вопрос. Панин писал что-либо о себе? И об источнике информации?

– Источник никак не обозначен, а Панин вроде бы был какой-то партийный работник в сфере образования, – уклончиво ответил Вадик.

После небольшой паузы, во время которой в голове директора явно шла некая борьба мнений, он выкрикнул:

– Почему же Виктор не нашёл его!? Или может, он мне врал? – Тон его перешёл в ту область запредельного абсурда высказываемых предположений, дать отрицательный ответ на которые было бы равносильно смерти. Старик сверлил Вадика взглядом, точно он знал ответ на всё. На самом деле в статье указывались и источник информации, и имена Афанасия Михайловича и Виктора, но он не собирался их выдавать без крайней необходимости.

– Я не знаю, – сказал он тихо.

Унижение и оскорбление, тем более принятое от близких людей, встретившись с непомерным самолюбием, подняли в старике бурю. Он взял одну из склянок со стола и швырнул в другую комнату, издав рёв. Та разлетелась вдребезги, а старик опёрся на стол, пытаясь себя успокоить. Но справится с таким обманом по отношению к себе было куда как непросто. А Вадик тем временем приметил на тумбе около себя толстостенный стеклянный графин с зауженным горлышком и остроугольным дном с зазубринами, обозначающими, должно быть, звезду. Он с внутренней усмешкой смотрел на то, как великий гений стоял у стола и не замечал очевидного – что его оппонент жадно глотает воздух, поступающий из щели. Вадик уже ощутил способность шевелиться, теперь оставалось только дождаться удачного момента для нападения. Бежать он не мог, ведь дверь была заперта, а ключ старик держал в одном из многочисленных карманов. Директор же успокаивал себя мыслью, что Виктор, должно быть, просто не достаточно усердно его искал.

– Мы теряем время, – наконец очнулся директор, доставая знакомую колбу, – пора посмотреть, что там с Тимофеем, – последняя мысль его немного взбодрила, – так что ты ещё тут посидишь.

Вадик стал быстро соображать, что бы ещё сказать и как заставить старика подойти поближе. Кинуться на него через весь кабинет он не мог, затёкшие мышцы бы не позволили.

– А кто такой был Виктор? Разведчик?

– Можно и так сказать, для тебя это не важно.

– Дай те же воды! Неужели вам сложно?

Директор словно задумался, не выполнить ли просьбу, и даже окинул взглядом склянки на наличие в них чего-либо. Он подошел к одному из настенных шкафчиков рядом с раковиной и заглянул в него, затем в старомодный умывальник. Колбу он держал закрытую в руке.

– Извини, воды здесь нет. Придётся так посидеть. Но я скоро.

Подойдя совсем близко к Вадику, он намеревался открыть колбу и поставить её на тумбу рядом с ним. Тут-то Вадик и отважился на решительный шаг – правой ногой он что было силы толкнул старика чуть выше щиколотки, и как раз по той ноге, которая так странно скрежетала при ходьбе. Раздался хруст, колено согнулось в бок, и директор с криком повалился на пол, увлекая за собой склянки с тумбочки. Цепляясь о тумбу и косяк, Вадик встал, но мышцы из-за резкого сокращения после долгого бездействия свело, и он едва удержался на ногах. Стараясь не терять времени, он взял давно примеченный графин, в то время как старик, выкрикивая неразборчивые ругательства, упорно пытался подняться, но сломавшаяся, по-видимому, нога не давала ему это сделать. И стоило только ему опереться на колено, как он получил сильнейший удар по виску остроугольным дном графина… тот улетел в другой конец комнаты, но не разбился, а вместе с ним улетело и что-то практически чёрное. Вадик, тяжело дыша, стоял, облокотившись на тумбу, и смотрел на тело великого учёного, недвижно лежащего вниз лицом, с неестественно согнутой ногой. К своему великому облегчению он обнаружил, что колба лежит рядом телом, она не разбилась и даже не раскрылась. На всякий случай он решил подстраховаться (это никогда не бывает лишним) – подобрал колбу, на ватных ногах доковылял до окна, разбил его тем же графином и выкинул её на улицу. Одновременно свежий утренний воздух ворвался в помещение, развеял остатки запахов и вскоре вернул мышцам обычную крепость.

Судя по словам директора, Тёму уже бесполезно было спасать, оставалась надежда на Таню. Наверное, он спрятал её в одном из школьных помещений. Так размышлял Вадик, стоя у стола и глядя на тело. Нельзя было медлить; хоть он и надеялся очень, что дыхание навсегда покинуло тело старика, его рассказы о том, что он принимал некие чудотворные препараты, весьма настораживали и наталкивали на обратную мысль.. Дверь была заперта, и требовалось достать ключи, которые, вероятно, лежали в одном из многочисленных карманов потёртого пиджака. Увидев рядом с виском небольшую лужицу крайне густой темно-бордовой, мало напоминающей кровь жидкости, Вадику совершенно расхотелось обыскивать тело. Он даже выглянул в окно, осмотрел буйную зелень, ещё покрытую утренней росой с отражающейся в ней солнцем, край крыши с потрескавшейся местами или вовсе отсутствующей черепицей и пришёл к выводу, что через окно выбраться не удастся. Некоторые ветви, правда, дотягивались до стены, но всё же они были слишком тонкими, чтобы выдержать его вес. Он вернулся обратно к старику. Постоял пару минут, собираясь с духом, наклонился и перевернул его удивительно лёгкое тело на спину. Желудок опять высказал возмущенные позывы, как только он увидел, во что превратилось лицо директора. Вся правая щека начиная от виска и до губ фактически отсутствовала, Вадику даже показалось, что он видит жёлто-коричневую кость черепа и зубы… проверить пульс его бы не заставило ничто на свете. Морщась и отводя взгляд, он стал нерешительно проверять карманы пиджака, внешние, затем внутренние. Нашёл несколько колб, какие-то пилюли. Никаких признаков жизни, как ему казалось, старик не проявлял, да Вадик и не смотрел на его единственный уцелевший глаз. Вот вроде что-то похожее на ключи…

В следующую секунду он уже ощутил себя на полу, а на шее – холодные костлявые пальцы. Он не успел опомниться, как старик молниеносно перевернул его, навалился и стал душить. Он слышал его хриплое дыхание, видел его единственный глаз со зрачком величиной с глазное яблоко… ощущал жуткий запах, исходивший изо рта – не горький и не какой-то там ещё, а именно запах гнилого мяса с незначительной примесью остального спектра зловоний. Из раны ему на щёку капала густая тёмная жидкость, и она жгла, словно кислота! Вадик бы скинул лёгкое тело старика, но оно оказалось чересчур цепким и сильным. Костлявые пальцы сжимались на горле, не оставляя возможности дышать. Зато из пиджака что-то выпало на пол, звякнув. Свободной рукой Вадик подобрал это и обнаружил, что выпали ключи, среди которых был один, как нельзя кстати, достаточно острый – с лёгкостью протыкал изношенную ткань пиджака и вонзался в тело, чем Вадик и воспользовался. Старику эти порывы были как будто по барабану, но хватка на шее всё же ослабла, и Вадик смог скинуть его и подняться на ноги, жадно втягивая воздух. Взяв ключи, он подбежал к двери и стал проверять, какой же из них подойдёт. Раздался наконец-то долгожданный щелчок, замок открылся и Вадик выбежал в коридор, но что-то держало его за ногу… и не давало закрыть дверь, чтобы оставить это чудовище там без ключей. Как оказалось, это что-то было рукой великого и ужасного Ярослава Карловича, и Вадик ожесточённо снова и снова ударял по ней дверью, пока кость не хрустнула и часть руки чуть ниже локтевого сустава осталась по эту сторону, а дверь благополучно захлопнулась.

16

В моменты опасности наше сознание словно инстинктивно ограждается от ужасов, которые могут предстать нашему взору, и мы становимся менее восприимчивы и подвластны страху, становимся морально устойчивы, собираемся и действуем по ситуации, потом сами нередко говоря с удивлением, что от себя такого никак не ожидали. И это весьма кстати, иначе бы человек не выжил и в половине известных нам чрезвычайных ситуаций. Не обратив никакого внимания на валяющуюся на полу кисть руки, Вадик ринулся вниз по лестнице, слыша за спиной удаляющуюся смесь рёва со стоном. Теперь его целью было найти Таню и как можно скорее убраться отсюда, и он бегал по этажам школы, выкрикивая её имя и искренне надеясь, что директор не подсунул ей такую же колбу. Его надежды оправдались – за одной из запертых дверей он услышал её отчаянный крик. Связка ключей была у него в руке, но сейчас потребовалось больше времени, чтобы подобрать нужный для большого навесного замка. Мысль о преследовании не покидала его, и он пугливо оглядывался и прислушивался, не спускается ли кто по лестнице с тяжёлым хриплым дыханием. Но пока всё было тихо, и замок наконец поддался…

Таня находилась в огромной спальне, она сидела на металлической кровати, составляющей едва ли не всю мебель в помещении, и была прикована наручниками к толстой решётке на окне. Вадик подбежал к ней:

– Таня, с тобой всё в порядке? Что он делал с тобой? Он заставлял тебя что-нибудь пить, или давал таблетки?… – сбивчиво говорил он, подыскивая ключ от наручников, и иногда взглядывая на её лицо. Даже в полумраке спальни были заметны красные опухшие глаза и синяк на скуле. Таня же от волнения и радости не могла ничего внятно ответить. – Откуда у тебя синяк? Он что, бил тебя!? – Вадик не унимался.

– Нет, – наконец выдавила сквозь сопли и слёзы Таня, – я… я упала с лестницы, когда убегала… а очнулась уже здесь. Он что-то вколол тебе? Что это?

– Это просто парализующее вещество…

– Как же ты выбрался? И где он?

– Он на некоторое время обезврежен, я надеюсь… тебе лучше не знать, что там было, – Вадик отомкнул наручники, – ты можешь идти?

– Да, правда нога побаливает… ударилась… а Тёма где? – воскликнула Таня, встав на ноги.

– Послушай, Тёму уже навряд ли можно спасти… – Вадик старался говорить спокойно, как обычно объясняют что-то в сотый раз маленькому ребёнку, отважно сдерживая раздражение и вместе с тем пытаясь не напугать его. Но Таня словно взбунтовалась:

– Как нельзя спасти? Что ты говоришь, Вадик? Что с ним, говори быстро!

– Слушай, это не человек, это какой-то монстр, – Вадик настойчиво вёл её к двери, – ты представляешь, он и есть тот директор школы! Ему, наверно, больше ста лет… и он пьёт какие-то зелья… нам нужно убираться отсюда – это всё, что я знаю точно. Он сказал, что Тёму не спасти…

– И ты веришь ему?! Как ты так можешь?…

– Таня, ты не понимаешь…

– Я всё прекрасно понимаю! В том числе и то, что ты собираешься бросить его в беде! Конечно, это в твоём духе.

– Не ори! Ты не знаешь, что было наверху, что мне пришлось пережить…

– Разумеется, ты же у нас на первом месте! Ты никогда не поинтересуешься, что я здесь пережила.

– Это неправда! – в Вадике говорила обида, но и совесть тоже не спала, – хочешь сказать, поэтому я за тобой пришёл? Пожалуйста, послушай меня: этот старик – химик, он создал препараты, которые как-то там изменяют человека… и как я понял, Тёму он первого отправил на опыт, который проводится как раз в той комнате, куда мы заходили вначале. И он… в общем, я снёс ему графином пол башки, а он всё равно жив остался! Ты хочешь с ним встретиться?

– Но я не могу оставить Тёму, – уже жалостливо сказала Таня, правда, немного задумавшись над словами Вадика, – я… он мне нравится… Послушай хоть раз кого-то, кроме себя, пожалуйста! Вдруг его ещё можно вызволить.

Фраза «он мне нравится» сильно Вадика огорчила, если не сказать больше. В нём проснулась ревность, ведь он всегда предполагал, вернее просто слепо принял аксиому, что между ней и Тёмой ничего нет и быть не может. Она такая правильная и рассудительная – полная ему противоположность. Но, видимо, противоположности действительно притягиваются друг к другу, и никто не объяснит нам, почему. Должно быть, резко отличающиеся по натуре люди дополняют друг друга, предоставляя второй половине те проблемы, в которых не в силах разобраться сами, в то время как похожие характеры сталкиваются в суждениях об одних и тех же вещах и не могут найти общий язык. Но какое чувство всё же в человеке сильнее – дружба или ревность? Разумеется, ревность – она толкает нас идти не только против друзей, но и вообще здравому смыслу, правда лишь в том случае, если она достаточно сильна и затмевает наш разум подобно тучам, закрывающим солнечный свет серым осенним днём, и мы погружаемся во мрак, порой забывая, что солнце вообще существует. Тем неожиданнее становится его появление, и мы сами удивляемся и недоумеваем, как такое могло с нами произойти, и откладываем неприятные воспоминания в отсек с надписью «секретно», надеясь о них не вспоминать и тайно лелея фантастическое предположение, что это случилось вообще с кем-нибудь другим. Если же благородные чувства сильны, или ревность является не такой уж и жгучей, то, пусть и усилием воли, мы стараемся вести себя достойно и заслуживаем в глазах других уважение и восхищение стойкостью, силой духа и невозмутимым спокойствием. У Вадика было достаточно времени минувшей ночью, чтобы поразмыслить над собственными манерами, и сейчас он, отважно проглотив обиду и скрепя сердцем, ибо опасность в первую очередь, а не ревность, побуждала его скорее смыться, всё-таки выдавил из себя:

– Ну… он вроде говорил, что эксперимент ещё не закончен. Может, если прервать его, то Тёму и получится спасти… но я ещё раз предупреждаю, что старик скорее какой-то монстр, он не человек.

Таня продолжала требовательно на него смотреть, явно ставя под сомнение последние его слова, и тот сдался окончательно:

– Надо, по крайней мере, что-нибудь найти для обороны…

Он окинул взглядом помещение и обнаружил валяющуюся у печи железную кочергу. Таня оставалась у двери, когда он наклонился за ней, и тут услышал позади крик и звук падающего тела… он резко обернулся: перед ним стоял Тёма.

Инстинктивно отступая, Вадик вытянул кочергу вперёд. Таня, вероятно без сознания или на грани того, лежала у входа и держалась за плечо. Тёма стоял перед ним, спокойный и невозмутимый, точно статуя, с ничего не выражающим лицом. Вадик, насколько позволяло тусклое освещение, всматривался в его глаза, пытался прочесть в них хоть какой-то намёк на эмоции, но к своему ужасу видел лишь пустоту; глаза словно превратились в мёртвые стеклянные шары. Тёма сделал несколько шагов к нему. Почти уверенный в том, что разговаривать с ним бесполезно, Вадик всё же попробовал:

– Тёма, что с тобой? Не подходи!

Тот не реагировал, продолжая медленно наступать, в то время как Вадик всё пятился, размахивая кочергой, пока не наткнулся спиной на печь.

– Что он сделал с тобой?! Ты слышишь меня?! Таня!

Но и Таня не слышала, только-только начиная приходить в себя.

– Мне придётся тебя ударить, если ты подойдёшь!

Вадик перешёл на угрозы, такие же безрезультатные. И даже попытался осуществить их, замахнувшись на него кочергой, но Тёма молниеносно поймал её на лету, вырвал из рук и отшвырнул прочь так, словно она была пушинкой. Ещё несколько резких движений, и Вадик оказался с заломленной назад рукой, полностью потеряв способность сопротивляться, что, как он понял, было совершенно бесполезно. Тёма повёл его к двери, по пути также взяв едва пришедшую в себя Таню, и далее – на третий этаж. Его хватка казалась железной, точно он и правда стал роботом. Снова тёмная узкая лестница, и уже знакомый коридор-прихожая, но у окровавленного края двери в лабораторию не валялась рука, а сама дверь была приоткрыта. Значит, директор выбрался. Впрочем, Тёма повёл их вовсе не туда, а в кабинет. Там он немного ослабил захват, чтобы они могли выпрямиться и созерцать то, что теперь сидело в кресле за письменным столом.

17

Чем необычнее явление, представленное нашему взору, тем сильнее человек отказывается в него верить, стараясь, прибегнув к своим скромным умственным способностям и познаниям, рационально и логично его объяснить. Причём в первую очередь для себя, но вот только наша точка зрения далеко не всегда наиболее разумна. Мы трактуем происходящее удобным для себя языком, порою забывая о здравом смысле. Поэтому умный человек примет непонятную ему вещь как факт, а дурак либо вообще откажется её воспринимать, либо попытается дать какое-нибудь зыбкое объяснение. Глядя на существо в кресле, ни Таня, ни Вадик не могли придумать такого объяснения, и молча, ошарашено смотрели на него, забыв даже, что их держат. А за столом сидел всё тот же Ярослав Карлович, половина лица которого практически отсутствовала, но рана, обнажавшая жёлто-коричневые осколки кости скулы, почему-то не кровоточила, а остаток руки был спрятан в рукаве. И выглядел он вполне бодро, насколько это вообще возможно в подобном положении. Да ещё и ехидно заговорил, отчётливо и ясно, но чуть более сиплым голосом, обращаясь к Вадику:

– Кажется, мальчик, ты сломал мне ногу.

«И не только» – подумал Вадик, но, ощущая железную хватку Тёминой руки на запястье, промолчал. Видя ошарашенные взоры ребят, директор снизошёл до некоторых пояснений:

– Я давно не чувствую боли, дорогие мои. Неужели вы полагали, что иначе я бы смог прожить столько лет? Чем старше твоё тело, тем больше мучений оно тебе доставляет. Но я сумел подавить физическую восприимчивость, так гораздо проще жить, скажу я вам.

– Но как видите, от старости ещё никто не уходил, – не сдержался Вадик, ожидая услышать в ответ гневное рычание или что-то тому подобное, но в эти минуты он готов был даже пожертвовать собственным телом, лишь бы причинить боль, пусть и моральную, раз уж на физическую не приходится рассчитывать, этому уроду. Злость толкает нас на поступки, лишённые всякой осторожности. Но старик ответил на удивление спокойно.