Восемь с половиной часов

– За измену родине.

Директор едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и наполнил следующую фразу грубым сарказмом:

– И в чём же выражается эта измена? В моей усердной работе в этом кабинете на протяжении тридцати лет? Или в том, что некоторым людям, обладающим полномочиями, но отнюдь не здравым смыслом, на фоне старческого слабоумия пришло в голову прервать мою работу? Так для этого есть и другие, куда менее затратные методы.

Майор слегка побледнел:

– Я бы советовал вам попридержать подобные высказывания о власти…

– Вы не тот человек, который будет мне советовать! – Произнёс директор с тем испепеляющим высокомерием, на какое только был способен, и на всякий случай сунув руку в карман и нащупав резиновую пробочку пробирки. – Что же касается вашей власти, то она совершенно точно заслуживает и более резких высказываний, нежели мои скромные доводы, поскольку является сборищем маразматиков.

Майор, как и остальные, вытаращив глаза, смотрел на Ярослава Карловича и даже забыл, что ему следовало бы делать. А тот продолжал:

– Разумеется, я пройду с вами, но неужели вам, майору, который так и не счёл нужным представиться мне, приятно быть мальчиком на побегушках? Чего ожидаете вы от жизни? Ваша работа должна была дать вам много примеров, что преданно служащих своему делу людей у нас не любят. Я не знаю вашего имени, это и не нужно – вас забудут точно так же, как тех манекенов, которых я вижу позади вас.

– Попридержи язык! – хриплым голосом выдавил один из «манекенов».

Ярослав Карлович понимал, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Самолюбие он уже удовлетворил, о чём свидетельствовало бледное напряжённое лицо майора, и решил переходить к основной части представления. Не дожидаясь, пока майору вернётся дар речи, он спокойным тоном поинтересовался:

– Могу я взять с собой ещё пару книг? Они в другой комнате.

– После ваших слов у вас вряд ли найдётся время их почесть. – Прошипел майор.

«Найдётся, и ещё как!» – едва не вырвалось у директора, но он сдержался:

– Тем не менее, я прошу вас об этом маленьком одолжении. Проявите благоразумие хоть сейчас, я же вижу, что вы хороший человек, просто загнанный в рамки пресловутых правил. Ваши сопровождающие могут пойти за мной.

– Это само собой. И не делайте резких движений! – Добавил майор, видя, что его прямолинейный собеседник поднимается из-за стола.

Ярослав Карлович медленно, держа руки на виду, прошёл в комнату. Книги лежали на столе, рядом с часами; его «конвой» остановился в дверях, видя, что комната достаточно маленькая и деться там некуда, учитывая решётки на окнах. Но всё было уже готово, часы установлены на перевод, спасительное вещество уже находилось в ящике. Чтобы привести свой замысел в действие, требовалось лишь переключить маленький рычажок на передней панели часов. Это и сделал Ярослав Карлович, потянувшись якобы за книгами… и стрелки автоматически переместились всего на пять минут вперёд.

Он так никогда и не узнает, что же видели в тот момент офицеры. Возможно, что он мгновенно исчез, возможно – медленно растворился в воздухе, вместе с часами и шкафом, где лежали все необходимые ему труды, в том числе и те, разглашение которых было бы для него нежелательно, так что искать их теперь «на прежнем месте» было совершенно бесполезно. Время – наилучший тайник. За годы работы Ярослав Карлович усовершенствовал своё изобретение и теперь мог почти неограниченно управлять именно теми предметами, которые ему требовались.

Теперь оставалось только подождать, пока уляжется суматоха в школе, а она, учитывая необычнейший случай его исчезновения, продолжалась долго. Директор видел, как плоские тени-фантомы уводили его будущий прототип, ведь это являлось наиболее вероятным исходом. И потому он не видел, что же происходит на самом деле, поскольку он совершил событие, имеющее веское значение для будущего. Приходилось периодически делать вылазки, к тому же, в будущем не оказалось и пригодных продуктов питания – все они напоминали бумажные модели и рассыпались, стоило только прикоснуться к ним зубами. Разумеется, вылазки эти были весьма рискованными, он ведь не видел, что творится в комнате или школе в настоящем. Но верные вещества– галлюциногены всегда были готовы прийти на помощь. За школой следили на протяжении нескольких лет, одновременно изучая его документы и вывозя пригодную мебель и оборудование, и Ярослав Карлович терпеливо ждал, когда же это место окончательно опустеет. Ждал, чтобы вернуться и закончить дело своей жизни. Ждал, чтобы вернуться и взять реванш, хотя бы для самого себя.

14

При посещении старых домов любой человек, наверное, испытывает тревожное ощущение, по крайней мере в первый раз. Вид скопившейся на полу пыли, обветшалых стен, как бы напоминают нам о тех временах, когда здесь кипела жизнь, и всё имело своё предназначение, любой предмет был полезен. Примечательно то, что стоит только предмету (в том числе и дому) потерять полезность, и он в самый короткий срок, ещё не успев поддаться действию разрушающих природных сил, уже обретает заброшенный вид. Мы видим вполне крепкое строение, но заходя в него, уже ощущаем призрак пустоты, бродящий по его помещениям. Может, это происходит от впечатлительности людей, а может, это одно из необъяснимых явлений нашего мира, благодаря которым он никогда не будет понят окончательно. Элементарные знания физики подсказывают, что энергия не появляется ниоткуда и не исчезает в никуда. Человеческие эмоции – тоже энергия, и возможно она, потеряв то обличие, которое мы способны воспринимать, в некой неизвестной нам форме остаётся в тех помещениях, где была выплеснута. Это всё равно что разбить стеклянный графин с водой – вода всё равно останется, но нет уже того обличия, из которого мы бы могли её с пользой извлечь. Её можно лишь впитать, например, салфеткой, как человек впитывает окружающую его в таких местах непонятную энергию, которая, не имея возможности отразится в его воспринимающих органах, проявляется через беспокойство и прочие неприятные ощущения. Или позволить воде испариться – тогда она лишь перейдёт в другую форму, но опять же не исчезнет, и будет ждать, пока её всё равно впитают, только теперь с воздухом.

Следуя за невозмутимым стариком по тёмным школьным коридорам, друзья ощутили на себе проникновение этой неясной энергии. Кроме того, здесь чётче слышался издаваемый им при ходьбе шуршаще-хлюпающий звук.

– Куда вы нас ведёте?! – Танины нервы не выдержали.

Старик, едва обернувшись, твёрдым голосом проговорил:

– Я отведу вас на третий этаж. Видите же, что здесь очень сыро и затхло. Там – единственное место, ещё пригодное для существования, и есть пара кроватей. Почти всю мебель, в том числе и кровати из спален, давно вывезли. – Добавил он, как бы предугадывая напрашивающийся вопрос.

Вадик шёл уверенно, тем самым отвергая любые протесты, блуждающие в Таниной голове и ищущие наиболее убедительное словесное выражение. Ей теперь упорно навязывалась мысль, что Вадик преследовал какую-то свою личную цель, не связанную с написанием работы. Когда они начали подниматься по узкой лестнице на третий этаж, Таня взяла его за руку и умоляющим взглядом посмотрела на него, слова тут были излишни. Но он аккуратно высвободил руку, дав понять, что не остановится. Тёма лишь пожал плечами, уж его-то он точно не послушает.

Светлые, хоть и пыльные, комнаты третьего этажа слегка успокоили разыгравшиеся Танины нервы. Приёмную теперь не занимали многочисленные шкафы с занятными вещицами, они были убраны и открыли обшарпанную стену и два окна, которые раньше скрывали за собой. С потолка из-за протечек осыпалось несколько кусков штукатурки; старые доски пола угрожающе скрипели. Кроме запаха рассохшегося дерева и пыли здесь ещё присутствовал какой-то сладковатый, несколько напоминающий жасмин.

– Здесь точно безопасно находится? – Недоверчиво спросила Таня.

– Безопаснее, чем где бы то ни было, если вы не хотите заболеть, надышавшись сырым воздухом и выспавшись на голом каменном полу. Прошу, располагайтесь.

«Да, доводы он строить умеет, – подумала Таня, – удивительная находчивость для столь пожилого человека». Вадик внимательно осмотрелся и произнёс чересчур твёрдым и словно грубым, непривычным для него голосом:

– Что здесь было раньше?

– Это вспомогательные учебные помещения, вероятно…

– А за теми дверьми? – он указал на запертые двери в прихожей.

– Вроде бы там была школьная лаборатория и чулан для всякого инвентаря.

– А почему они заперты?

– Какое это имеет значение? – старик едва сдержался, чтобы не повысить тон, но затем ещё более мягко проговорил: – идёмте, я покажу вам, где можно спать.

Он двинулся далее, через кабинет, где от мебели остались лишь пара пустых шкафов, письменный стол и шаткий на вид стул с железным каркасом; у камина с частично обвалившимся сводом стояло кресло, ещё более ненадёжное, чем стул. Старик провёл их в ту комнату, где едва ли кто-то переживал приятные моменты. Здесь вся мебель, включающая шкаф, стол со стулом и кровать, была на месте. Впрочем, часов на столе не оказалось. Вадик всё это время озирался по сторонам, на его лице читалась напряжённая мыслительная деятельность, и он словно готовился сказать что-то очень его интересующее, имея вид человека, предвкушающего этот момент.

– Здесь, к сожалению, только одна кровать.

– Танюш? – Тема махнул головой в сторону кровати.

Таня отрицательно покачала головой, взглядом умоляя, чтобы и он тоже не ложился туда. Ей в глаза сразу же бросились решётки на окнах:

– Зачем здесь поставлены решётки?

– В этой комнате раньше хранились важные документы и ценности… вроде бюста Ленина, – тщетно попытался отшутиться старик.

– Для сторожа вы удивительно хорошо осведомлены.

– А… ну так, как вы понимаете, и мне кое-что отсюда досталось, когда остатки добра народ разбирал…

– Ну раз нет желающих, то здесь я приземлюсь, – бодро сказал Тёма и плюхнулся на старое покрывало; пыль взметнулась столбом. Он хоть и избавил старика от необходимости давать ещё объяснения, но Таня и так не поверила ни единому его слову, правда нервы удивительным образом успокаивались, пусть и мысленно она осознавала, что такого не может допустить.

– А мы где будем? – Спросил Вадик.

– В комнате рядом, где лаборатория была. Туда как раз перетащили пару ненужных кушеток…

– Тёма, ну ты идёшь?

– Я уже отдыхаю! – произнёс он с некоторой гордостью. – А вы идите, тут же всего за стенкой. Дверь можно оставить открытой.

– Тёма!! – С высшей степенью негодования воскликнула Таня.

– Верно, – поспешно подхватил старик, – так и сделаем, а он пусть отдыхает. Что вы такие нервные? Я сейчас покажу вам комнату и уйду к себе.

Проходя через кабинет и приёмную, Вадик наконец осмелился озвучить ту фразу, которая давно вертелась на языке:

– Скажите, Вячеслав Кузьмич, может быть, вам известен человек по имени Михаил Панин?

Иди Вадик впереди него, он мог бы наблюдать, как изменился в лице старик. Даже на жёлтой сухой коже можно было бы различить бледность. Он не верил своим ушам. Используя весь потенциал своего самообладания, он, не оборачиваясь, ответил:

– Нет, а кто это?

– Автор той статьи, которую я прочёл об этой школе.

Ещё один удар словно молотом по голове, но старик и тут справился:

– Нет, такой мне неизвестен. Видите, здесь вовсе и не заперто. – Сказал он уже отворяя дверь в лабораторию. Голос его дрогнул, да и руки тряслись. – Но почему ты спрашиваешь?

– Просто он очень подробно описывал школу и даже выдвинул несколько занятных идей о том, что здесь проводились какие-то опыты.

– Вадик, почему ты ничего не сказал про это?! – Воскликнула Таня, она взяла его за руку и пыталась вывести из лаборатории, в то время как старик стоял к ним спиной в какой-то непонятной заминке, словно не знал, что делать дальше, словно произошёл сбой в его плане.

– Я не думал, что это понадобится. Я же знаю, как ты не любишь небылицы, а там как раз о них и говорится, на мой взгляд. Зная о них, ты бы вообще не поехала.

– И правильно бы сделала! Или ты специально меня сюда затащил? Зачем?! Тёма!!!

Старик, видимо собравшись с мыслями, вмешался в их ссору:

– Послушайте! Ничего ни о каких опытах я не знаю, я простой сторож, и это была простая школа. Вот ваши кровати. – Изображая благодушное недоумение, он указал с соседнюю комнату, служившую раньше спальней. И поспешил добавить, уже двигаясь назад, дабы не создавать лишних подозрений: – Ночуйте, а я ухожу. Приятных снов.

Таня всё бушевала, оттягивая Вадику руку:

– Ты обманул меня! Как ты мог!? Немедленно пошли к машине!

– Ну какое имеют значение какие-то небылицы? Не всё ли равно? Ну, что изменилось от этого? Я не сказал про какие-то пустяки!

– Это не пустяки – если здесь проводили опыты! Кстати, с кем? С людьми? Выкладывай уж теперь всё!

– Да нечего больше выкладывать! Тебя раздражает лишь то, что ты не всё знала. Это гордость называется, и больше ничего. Нашла крохотную причину, и теперь раздуваешь ёё, пытаясь меня переубедить, это всегда было в твоём духе!

– А в твоём духе всегда оставаться глухим к мыслям здравомыслящих людей! Ты никогда меня не слушаешь!

– А что, должен? И кого ты здесь называешь здравомыслящим человеком? Уж не себя ли, готовую при малейшей опасности сбежать?

Эти слова Таню крайне обидели.

– Да?! С каких это пор осторожность не является признаком здравомыслия?

– Если бы все такими осторожными были… – Вадик не договорил, почувствовав укол в левый бок. И почти в то же мгновение картинка перед глазами расплылась, мышцы одолела слабость…

Увлечённый спором, он не заметил, как старик, проходя мимо него якобы к двери, держал в руке небольшой шприц и воспользовавшись случаем применил его. Теперь Вадик, содрогаясь, лежал на полу, а старик устремил полный ярости взор на Таню. От злости он, по-видимому, сжал челюсти так, что нижняя губа уже вот-вот наползла бы на верхнюю. Все сухожилья на его лице выступили, кожа между ними провалилась, словно лицо состояло из одних только контурных линий, а пространство между ними забыли заполнить. С воплями Таня ринулась назад к двери. Выбежав в прихожую с криками «Тёма!», она хотела было побежать в его комнату, но старик с удивительной прыткостью тоже очутился здесь, и Таня металась, не зная, куда податься – к Тёме или в чёрный проем лестницы.

– Не кричи, дорогая, Тёма тебя ужё не слышит.

– Что ты с ним сделал? И что с Вадиком?!

– Ты задаёшь слишком много вопросов! – Рявкнул старик, опуская левую руку в карман пиджака и продолжая медленно надвигаться на Таню.

– Не подходи ко мне! – Прохрипела та, отступая всё дальше в угол как раз между входами в приёмную и на лестницу, пока наконец не ощутила сзади шершавую стену.

– Что ты, мне и не нужно! – С усмешкой ответил старик и извлёк из кармана открытую колбу с какой-то жидкостью. – А с тобой оказалось больше проблем, чем я предполагал. Экая ты несговорчивая. Что ж, мне такие пригодятся. – на вытянутой руке он описал колбой круг в пространстве.

Таня ощутила резкий горько-сладкий запах, нельзя сказать, что неприятный, возможно, отдалённо напоминающий одуванчик, но голова тут же закружилась, в мышцах появилась слабость, стало не хватать воздуха. Свет из приёмной падал на лицо старику, и она видела в глубине его глазниц только отблески, а он сам, в тёмной одежде с протянутой рукой, напомнил ей смерть, не хватало разве что капюшона. Проём лестницы стал расплываться, но Таня предприняла всё же попытку к бегству – собрав последние силы, подалась вперёд к лестнице, но обмякшие ноги отказались подниматься, и она, зацепившись ими о порожек перед первой ступенькой, с грохотом и криком полетела вниз. Когда все звуки стихли, старик, недовольно вздохнув, пробормотал под нос: «Ну и дура… Только ломаных мне не хватало». Убрав колбу с веществом, он стал медленно спускаться.

Тёма и правда ничего не слышал. Вряд ли можно сказать, что он вообще прибывал в этой реальности.

Едва только из комнаты все вышли, оставив открытой дверь, он встал с кровати и подошёл к окну – его привлёк замечательный вид на лес. Среди буйствующей зелени теперь деревенские дома уже были почти неразличимы, и поля за ними потихоньку зарастали. Но вот что-то там отблёскивает между ветвей… Это же их машина. Её покорный, дожидающийся хозяина, вид словно бы успокоил его и отмёл все сомнения, ещё жужжащие в голове. Солнце близилось к закату и уже коснулось макушек высоких елей и сосен, его лучи, перечёркиваемые расплывчатыми тенями, проникали сквозь мутные, должно быть, никогда не мытые стёкла. Зачем здесь всё-таки решётки? Впрочем, неважно… Здесь же была кладовая… Комната удивительным образом действовала на него: все мысли и чувства словно приходили в порядок, раскладывались по своим полкам на отдых. Решил отдохнуть и он. Повернувшись в кровати, Тёма остановился в нерешительности: он разглядел наконец, что изображал гобелен над кроватью, и непонятное беспокойство попыталось вернуть его к чувствам… Рисунок выглядел весьма странным. На ковре была изображена та же комната, и именно с той позиции, с которой смотрел на неё Тема – та же облупившаяся печь, открытая дверь справа от неё, слева, под зарешёченным окном – пустой стол, напротив – шкаф у стены… Он с недоумением вглядывался в рисунок. Даже протечки на потолке и кое-где отклеившиеся обои были отражены на нём с удивительными подробностями, точно позади Тёмы стояло зеркало, но видел он его впереди. Та же кровать и гобелен над ней, но вот на нём, на вытканном гобелене, красовался, как ни в чём не бывало, белый конь с несколько неестественно повёрнутой в его сторону головой – то есть то, что чаще всего изображают на коврах, нередко с погрешностями рисунка.

Смысл этого произведения искусства для Тёмы остался непонятным. Зачем нужно сначала отображать комнату, да и как можно учесть все мельчайшие подробности? Ведь гобелен повесили здесь явно не вчера, судя по его выцветшему полотну. Но неведомые силы, а скорее, сладковатый запах вновь заставили смениться беспокойство безразличным умиротворением. Тёма подошёл к кровати и всматривался в голову коня – вроде ничего необычного, но всё-таки повёрнута она странно, да и выражение на морде не похоже на «лошадиное» – словно с усмешкой и глубоким скрытым смыслом. Но мозг упрямо не желал ни о чём размышлять. Оторвав взгляд от рисунка, Тёма медленно опустился на кровать, оглядел вполне дружелюбную комнату, взгляд скользнул по печи… из-за которой должен был выступать край двери. Но не выступал! Тёма сел на кровати и заглянул за печь – дверь была закрыта. Никакого звука он не слышал, ничего… Лучи солнца, бывшие на полу, теперь, сделавшись совсем оранжевыми, приближались к потолку. Что это? Сколько времени прошло, пока он «на секунду» прилёг? И кто закрыл дверь? Лёгкий холодок исходил слева. Он взглянул на ковёр – вытканная дверь тоже была закрыта! Его охватил внезапный ужас и желание скорейшим образом покинуть комнату. Он попробовал оторвать ноги от кровати, но обнаружил, что они раздулись, словно брёвна, удлинились и были в несколько раз больше и тяжелее него… Крик застревал во рту, не доходя до собственных ушей. В беспомощности он опустился обратно на пастель и увидел, что голова коня на «втором» гобелене превратилась в гнилой череп. Из глазниц, ноздрей и рта потекла чересчур реальная густая бардовая жидкость, достигнув кровати, она растекалась вдоль стены. Вместе с ней оттуда появлялись пауки, уже бодро бегающие по потолку… Тёма практически не мог шевелиться. Руки его стали тонкими, словно из спичек, в противоположность ногам. И при этом он не чувствовал никакой физической боли. Последнее из им увиденного, что можно хоть как-то описать, был пол комнаты, превратившийся в кишащих организмов различной величины и структуры.

Через глаза мы получаем до восьмидесяти процентов информации. Неудивительно, что зрительные галлюцинации – наиболее устрашающая область фантастики для людей с воображением.

15

Когда Вадик очнулся, солнце ещё не село, и наполняло лабораторию оранжевым светом. Он лежал на полу; никакие звуки до него не доносились, полная тишина. Голова хоть и не болела, но всё перед глазами было расплывчато. Кроме запаха плесени и затхлости, исходившего от пола, он ещё уловил резкий горько-сладкий аромат. Он попытался сесть и вспомнить, что с ним произошло и где его друзья. Мозг неторопливо, используя весь потенциал, кое-как выстроил ему картинку случившегося. Последнее, что он помнил – Танин и крик в то время, как он уже лежал на полу, а дальше какой-то провал… видимо, не очень продолжительный, раз ещё светло. Если это, конечно, вечер того же злополучного дня. Хотя маловероятно, чтобы старик бросил его тут неизвестно зачем… Убивать он его точно не хотел.

Дверь была заперта, ну или по крайней мере закрыта. Ноги не желали слушаться ни в какую, и Вадик на локтях пополз к двери, надеясь на лучшее. Прежде всего, его охватил страх – неужели он парализован? И что вколол ему это сумасшедший? И зачем? Он попытался крикнуть, но голосовые связки оказались словно распухшими. Медленно приближаясь к двери, он ощущал, что и руки уже оставляет сила, что лёгкие с жадностью глотают воздух и не могут насытится. А между тем рассудок становился всё ясней, рисуя всё более страшные картины его положения. Дверь заперта, он парализован и не сможет выбраться отсюда… Старик вколол ему яд и эти минуты ясного сознания – последние в его жизни, уже наступает полное забвение… Его друзья мертвы, и старик вот-вот придёт докончить своё дело с ним… В минуты отчаяния даже небылицы кажутся вполне вероятными.

Тщетно стараясь выгнать эти мысли вон, Вадик ценой сверхъестественных усилий дотянулся до ручки… да, дверь заперта. Замочная скважина свидетельствовала о солидном внутреннем замке, установленном явно позже двери. Он прислонился спиной к двери; руки беспомощно упали на пол, дыхание едва было заметно. Всё, больше сил нет. Его разум вернулся в состояние повышенной готовности, зрение прояснилось, он не чувствовал боли, но прекрасно ощущал тело, которое теперь как тряпочная кукла валялось на полу. Мышцы совершенно обмякли, словно вообще растворились, он не мог пошевелить и пальцем. Оставалось только смотреть на заходящее солнце сквозь мутные стёкла.

В лаборатории, по сравнению с другими помещениями, которые ему удалось видеть здесь, было на удивление много мебели – различные тумбы и столики вдоль стен и навесные шкафчики над ними, посередине тоже большой стол и несколько круглых металлических табуретов тут и там, с облупившейся эмалью и внушительным слоем пыли. На тумбах кое-где стояли склянки всевозможных объёмов и форм, иногда с какой-то засохшей гадостью на дне. Беспристрастно осматривая их (а больше ничего и не оставалось делать), Вадик углядел на краю одного из столиков открытую колбу с бежевым веществом. Резиновая пробочка лежала рядом. Она явно стоит здесь не очень давно, иначе бы испарилась, а так почти полная. Вспомнив тот резкий запах, к которому он уже принюхался и почти не замечал, Вадик предположил, что источник его – именно эта колба. Вот только никакой возможности закрыть её или как-то избавиться у него не было. Всё, что он мог – еле-еле моргать веками и двигать зрачками.

Природа очень верно всё устроила. Как бессознательно приходим мы в этот мир, также бессознательно в большинстве случаев и уходим. Обретая с возрастом немощь физическую, мозг словно тоже обретает её, только умственную, избавляя нас от животного страха смерти и даруя благодушное умиротворение перед неизбежным. Тем ужаснее оказывается тот момент, когда нам приходится осознавать смерть при совсем других обстоятельствах, то есть в опасности. Но и тут природа постаралась – только в самый крайний случай мы придаёмся неизбежности, в остальном же наш пытливый и неутомимый ум, побуждаемый надеждой, исследует, с невероятной дотошностью и точностью просчитывает все варианты спасения, и в итоге, если есть хоть один шанс из миллиона, находит этот шанс. Прежде всего здесь играет роль стремление выжить – ни в коем случае нельзя падать духом, это равносильно гибели. Жизнь – это движение, но не только физическое, а и умственное, и наш разум всегда готов предоставить безграничный мир воображения, обитающий у нас в голове. Вот и Вадик, предоставленный теперь созерцанию пыльного окна и обшарпанной мебели, с дотошностью паука, вновь и вновь плетущего кем-то срываемую паутину, вспоминал все мельчайшие детали, которые пригодились бы ему сейчас. Те, которые он не заметил или не хотел замечать. А во время опасности вспоминается многое, даже то, чего вовсе не ожидаешь. Словно элементы конструктора, складываются воедино фрагменты, и мы видим полную, иногда шокирующую, картину.

Припоминая все подробности прочтённой о школе статьи, Вадик с ужасом предположил, что этот дряхлый на вид старик – и есть директор школы, Ярослав Карлович. Он вспомнил, как тот замешкался, когда Таня спросила его имя, и назвал он вполне созвучное своему собственному – Вячеслав Кузьмич. И каким же он на самом деле выглядит старым! Но почему у него такой молодой голос? Да, пересматривая собственные взгляды под воздействием обстоятельств, мы нередко сами удивляемся, как могли быть такими слепыми. Но гордость – такое великолепное чувство – либо, в противовес совести, не позволяет нам во всём обвинить себя и важно удалиться, лелея собственное тщеславие, либо побуждает искать пути для исправления ошибок, и тут совесть уже выступает на той же чаше весов. Всё зависит от того, какое из этих качеств сильнее в человеческом характере. И что самое интересно, если гордость и совесть оказываются на одной стороне, то для такого человека уже практически нет невозможного. Даже страх не в силах их перевесить. К тому же, он уменьшается пропорционально тому, как стремительно мы познаём суть пугающей нас проблемы, ибо всё неизвестное пугает. А суть проблемы мы познаём пропорционально тому, как велико наше желание понять и справиться с ней.

Если бы мог, Вадик, наверно бы, фыркнул, рассуждая, что Тёме, например, следовало понастойчивее быть. А то вечно с ним соглашается. К Тане он такой претензии предъявить не мог, но и так понимал, что на самом деле во всём виноват именно он, и ни кто другой. Он потащил их сюда, он не рассказал всего, что было в статье, он игнорировал все Танины предостережения. Врал даже в момент их последнего разговора, ведь в статье-то было достаточно подробно описаны те опыты и что получалось после них. А так же то, что директор много времени уделял разработке лекарств, и предположения о каком-то изобретении неизвестного предназначения. Но и самое главное – что его так и не смогли арестовать, он якобы бесследно исчез, и автор статьи связывал этот случай с тем изобретением. Вадик соврал и в другом – статью-то он нашёл ни в интернете, а получив её непосредственно от человека, имеющего связь с тем таинственным Михаилом Паниным, поскольку данная информация возможно до сих пор была засекречена. Автор пытался предостеречь читателей, но в Вадике это лишь разожгло любопытство, и он опрометчиво не обратил должного внимания на некоторые особенно «пугающие» доводы статьи, легкомысленно сочтя их за небылицы для «нагнетания атмосферы». В общем, не обладая никакими фактами, поддался своему личному суждению, что делал нередко. Зачастую такие поступки являются смелыми и оригинальными, но есть и исключения, приводящие к непредсказуемым последствиям.

В статье упоминалось и о том, что время удивительным образом щадит Ярослава Карловича: за тридцать с лишним лет он мало изменился. Автор предполагал, что среди его лекарств нашёлся и препарат, замедляющий старение. Но Вадик, будучи реалистом, верить в некий чудодейственный эликсир упорно отказывался. Слишком уж это выглядело неправдоподобно, учитывая, что люди всё время своего существования искали этот эликсир, но чем более фантастической и распространённой является мечта, тем сложнее поверить в её выполнение. Как и многие, Вадик полагал, что просто на этом человеке возраст сказывался медленно. Бывают же такие люди, которые почти не меняются. К тому же, тридцать лет – не такой уж продолжительный срок. Но теперь, припоминая в подробностях все черты старика, странную походку, чересчур костлявые руки с длинными пальцами, рациональная часть сознания отчаянно отвергала навязчивую мысль, в то время как очевидное, переставая быть невероятным, всё настойчивее говорило Вадику, что старик – и есть директор. Вещи, которые мы понять не можем, мы предпочитаем отложить до появления каких-либо пояснений, иначе ведь и с ума сойти не долго, учитывая пытливость нашего сознания. Но в тех случаях, когда их отложение невозможно, они доставляют кучу моральных переживаний. Вот и Вадик теперь сидел, упорно подыскивая объяснение феномену старика. И очень надеялся, что это и никакой не феномен.

Уже давно стемнело, тёмная августовская ночь звёздным лоскутком неба заглядывала сквозь пыльные стёкла в лабораторию. Луна неторопливо поворачивала из-за дома, её лучи уже коснулись пола и столов, наполнив помещение мягким светом. Глаза давно привыкли к темноте, и Вадик видел всю комнату не хуже, чем днём. Изредка откуда-то слева, должно быть, из комнаты, где был Тёма, доносились тихие вздохи, напоминавшие стон. В остальном – абсолютная тишина, давящая на мозг; разве что иногда с улицы доносилось стрекотание сверчка или крик какой-нибудь ночной птицы. Свет луны падал на колбу с жидкостью, которая теперь приобрела нежный розоватый оттенок; и освещалась, словно в витрине. Для Вадика она сейчас была чем-то вроде Святого Грааля для христиан – вот он, совсем близко, но всё равно его нельзя достать. Он мог лишь беспристрастно смотреть на него. Перебирая теории спасения, он справедливо рассуждал, что раз этот дед такой великий химик, то мог бы убить его сразу. А раз он этого не сделал, значит, должен вернуться за ним. Либо же стоит просто подождать, пока всё вещество испарится из колбы. Лишь бы с голоду не помереть прежде. Остановившись на этом несколько успокаивающем варианте, он углубился в другие воспоминания – о друзьях, о семье… что будет с ними, когда он не вернётся? И сколько нехороших поступков он совершил в жизни… на глаза навернулись слёзы. В такие моменты мы всегда более критично рассматриваем прожитое время, ибо попытки что-либо исправить уже может не быть.

Довольно большой паук в оконном проёме спустился сверху, и стал на фоне мутного стекла плести паутину, готовясь к дневной охоте. Вадик смотрел, как он неумолимо, круг за кругом натягивал тонкие нити – он точно знал, что делает. Люди же, плетя такие же паутины из поступков и действий, зачастую не знаю, чем в итоге всё закончится. Может быть, какой-нибудь крупный жук разорвёт паутину, поставив под угрозу её хозяина, но он ещё сумеет её починить, а может, паутину смахнёт чья-то метла, прибив и её «автора». Все мы и авторы, и мётлы одновременно, и зависит только от ситуации, в какой роли нам выступать, мы ли попались в чью-то паутину или наоборот. Вадик как раз ощущал себя добычей. Но в исключительных случаях и добыча побеждала охотника…

Свет луны померк; начинался рассвет. Небо постепенно приобретало обычный дневной, ярко-голубой оттенок, ветерок зашевелил макушки деревьев, и вскоре их коснулись первые солнечные лучи. В комнате заметно посветлело. Вадик уловил в тишине непонятный шум, доносившийся справа и кажущийся совсем близким, словно в столе кто-то скрёбся. Из щели между двумя тумбами появилась мышь. Явно не ожидая здесь никого встретить, она в недоумении уставилась на Вадика. Поняв, что пока опасности он не представляет, она осторожно, обнюхивая весь мусор на полу, двинулась к нему, и вскоре уже была у его беспомощно лежавшей руки. Все его попытки шикнуть на неё окончились неудачей, не говоря уже о том, чтобы пошевелить пальцами. А мышь ими очень заинтересовалась, рассматривая, видимо, как съедобный предмет. Только этого не хватало! В голове Вадика сразу всплыли все воспоминания о том, переносчиками каких болезней могут быть мыши. Но мыши же не едят мясо! А вдруг это мутировавшая мышь? Нажралась здесь какой-нибудь дряни… да и мало приятного, когда тебя заживо пожирают, пусть даже очень медленно. В кармане, наверное, остались крошки от печенья… но мышь почему-то залезла ни в карман, а на руку. Вадик почувствовал себя в положении Буратино, когда к тому наведалась крыса Шушара. В этот момент с лестницы донеслись спасительные, на первый взгляд, шаги. Они приближались, и мышь быстренько ретировалась. Шаги затихли за спиной, в замке щёлкнул ключ, и дверь толкнула Вадика, из-за чего он упал на левый бок. В щель, заглядывая за дверь, протиснулся старик.