Восемь с половиной часов

– Вероятно, результат.

– Результат… я и так достиг многого, никто из учёных не сделал такого успеха в психологии и химии!

– Человеку всегда нужно большее. – Спокойно отвечал Виктор.

– Я дам им большего, но пусть они дадут мне время! – Глядя на Виктора, директор теперь увидел то, что значительно отличало его от отца – в его взгляде не было благоговения и страха перед ним, пусть и скрытого, но который все-таки выползал наружу на лице Афанасия Михайловича, когда директор был в гневе. В глубине взгляда Виктора читалось что-то, но не усмешка, скорее сожаление и укор, и Ярослав Карлович увидел в них ещё и то, что и так знал – времени ему дано было предостаточно.

После несколько затянувшегося молчания, во время которого директор сидел, положив локти на стол и закрыв лицо ладонями, Виктор уверенно продолжил:

– Вот именно, вы достигли очень больших успехов. И поэтому они не могут вас отстранить, особенно если вы пообещаете им ещё большего, от вас всё зависит. А справедливости вы в этой стране не ищите.

Ещё пара минут тишины, и директор снова откинулся на спинку кресла. Он и так понимал, что позволил себе слишком много, это даже его самого удивило. Постаравшись взять себя в руки, он намеренно твёрдым голосом произнёс:

– Ты умный молодой человек. Что ж, возможно, оно и так. Действительно, вряд ли ещё кто-то такого же достиг… – Мысль, по обыкновению, врезалась в мозг ножом: – А ты про этого, Фрейда, слышал? Вот и мне про него в последний мой визит в Москву рассказывали… – продолжал Ярослав Карлович в ответ на кивок, – ты достань-ка мне его книги, на всякий случай.

– Насколько я знаю, он действует совершенно другими методами.

– Тем лучше для него! – Тщеславно произнёс директор, хотя на самом деле следовало бы сказать «для меня». – Всё равно, постарайся как можно быстрее раздобыть его публикации. Пока можешь идти.

Проводив взглядом Виктора, Ярослав Карлович всерьёз обеспокоился: а что, если кто-то действительно его опередил уже? Ведь он мало интересовался миром науки, впрочем, как и всем другим; опыты строил исключительно на своих собственных соображениях. Как можно быть таким неосмотрительным! Но и здесь ему не оставалось винить никого, кроме себя. Да, большинство ошибок человек совершает по невнимательности… Вместе со словами Виктора к нему пришла не только надежда, но и ещё один страх: вдруг кто-то сливает информацию о его препаратах? Он всегда относился к этому попустительски, забывал закрывать лабораторию. Впрочем, сюда ведь почти никто не ходит кроме Виктора, но всё равно, надо за этим повнимательнее следить.

Комиссия, состоящая из шести человек, прибыла в указанный срок. Нет нужды подробно описывать, какие унижения пришлось терпеть директору, отвечая на вопросы этих дяденек в однотипных серых костюмах, всем своим видом выражающих строгость и благоразумие. Жаль что со стороны благоразумие нередко кажется трусостью, как писал один известный английский писатель. Видя это, эту необходимость следовать правилам, директору становилось ещё тяжелее от осознания того, что и он должен им подчиниться. Да и вообще тщеславные люди часто нервничают, когда их планы оказываются под угрозой. Но что хуже всего – что эти благоразумные люди искренне считали правила, по которым они действуют, живут, работают, даже думают, верными. В проницательности директору не откажешь, и за их напыщенностью он это видел и где-то в глубине души у него смешались смех и сожаление, и даже не возникло ненависти к ним, к глубоко заблуждающимся людям, к заблуждающейся в своих методах власти. Со стороны-то всегда виднее, мы видим недостатки всех и всего, но не свои собственные.

Кое-какие секреты директору всё же пришлось поведать для подтверждения, что он тут не бездельничает – лекарства для лечения некоторых болезней. И комиссия прошла относительно удачно, обязав директора по истечении следующего года значительно улучшить эффективность производимых им препаратов. Комиссия теперь будет устраиваться ежегодно.

Тёмная и густая ноябрьская ночь надвигалась на школу; в камине весело потрескивал огонь. Кроме него кабинет освещала только настольная лампа, под которой валялось множество бумаг. Директор сидел и внимательно изучал их. Это были документы, предоставленные ему по его же требованию комиссией с целью письменного подтверждения законности их действий. Ярослав Карлович решил, что теперь и он со своей стороны должен контролировать их деятельность. В бумагах указывалось, с какой целью была проведена комиссия и на каких основаниях. Разумеется, ничего особенного – «плановая проверка». И всё-таки он надеялся обнаружить там хоть что-то подозрительное… И вот глаза наткнулись на список фамилий первичных составителей. Кто они такие? Должно быть те, кто изначально подал требование на проверку и предоставил документальное подтверждение этому. Среди неизвестных ему фамилий директор узнал лишь главу сельского совета в посёлке; но ещё одна фамилия оказалась ему знакомой – Панин М. В. Директор смотрел на неровные буквы, отпечатанные на машинке, и не верил глазам. Наверняка это просто совпадение. Тем не менее он начал нервно рыться в своих журналах, дабы найти полное имя того мальчика – так и есть, Панин Михаил Валерьевич. Директор отказывался в это верить, как такое может быть? Неужели мальчишка смог каким-то образом, ведь фактически у него не было образования, да и отец его – не сапожник, найти работу в структуре управления и теперь собирает информацию против него? Да и что он там может собрать… Впрочем, некоторые люди умеют очень хорошо убеждать, даже сами стопроцентно не веря в свои доводы. А может, в школе шпион? И опять это было его личное упущение. Директор отшвырнул журнал и потёр некогда пораненное правое запястье. Теперь оно напомнило о себе, и события той ночи всплыли перед ним во всех подробностях. Злость вскипела в нём мгновенно. Ещё не зная, что точно следует сделать, он вызвал Виктора. Тот явился через минуту и без приглашения сел в кресло, по выражению лица директора догадываясь, что разговор возможно затянется. Собравшись кое-как с мыслями, директор прорычал:

– Похоже, в школе завелась крыса. (Виктор внимательно смотрел на него). Короче, я хочу, чтобы ты разыскал мне человека по имени Панин Михаил Валерьевич. Где он, чем занимается. И вообще будет неплохо, если кто-нибудь из управления будет предоставлять мне информацию об их планируемых действиях. Можешь договориться с надёжными, на твой взгляд, людьми… Ну понятно, что я хочу?

– Да, вам нужна такая же крыса в управлении.

– Верно, и имей в виду, никто посторонний не должен знать! Делай всё очень осторожно.

– Ну это разумеется.

– Есть ли у тебя соображения на счёт того, кто в школе может шпионить?

– Это вряд ли возможно, персонал вы сюда не допускаете, ну а слухи о том, что здесь что-то неладное происходит, среди школьников и служащих всегда ходили. Но это обычно ограничивалось шептаниями по углам.

– Пусть шепчутся сколько угодно, но только чтоб за пределы школы это не выходило! В общем, проведи соответствующий инструктаж и с персоналом.

У директора в голове так и вертелась мысль – не Виктор ли этот шпион? Он внимательно следил за его поведением, интонациями голоса, но ничто не подавало тревожных знаков. Директор понял, что ещё нравится ему в этом человеке – он никогда не задавал ненужных вопросов, типа «с чего вы так решили?», а чётко выполнял указания. Понятливый работник – ценный экземпляр. Он просто не давал поводов на него рявкнуть.

Виктор уже стоял в дверях, когда осмелился всё же спросить:

– У меня есть небольшая просьба к вам. Это к делу не относится.

– И какая же? – с некоторым удивлением произнёс директор.

– На счёт отца… у него камни в почках, сильные боли… и радикулит к тому же. Не найдётся ли у вас чего для облегчения болей?

Эта просьба показалась директору несколько дерзкой. Наверно потому, что к нему редко обращались с просьбами.

– Ты же знаешь, что занимаюсь совсем другим, я не врач. Если надо, пусть едет в больницу, я его не держу здесь кстати. – Но остатки совести всё-таки заговорили в нём. Как-никак, этот человек преданно, пусть и не всегда удачно, служил ему на протяжении десятилетий, и Ярослав Карлович поспешил добавить: – впрочем, я попробую что-нибудь подыскать, но результата не гарантирую. Завтра зайдёшь, а сейчас свободен. И надеюсь ты понял, что данные мной указания нужно выполнить как можно скорее!

Виктор кивнул и скрылся за дверью. Ярослав Карлович задумчиво посмотрел ему в след. У него все всегда вызывали подозрения, он и сам от этого устал. Нет, вряд ли этот человек будет шпионить… не похоже.

Уже обдумывая план дальнейших действий, Виктор вошёл к себе и обнаружил отца за письменным столом. Тот что-то старательно выводил плохо слушающейся рукой. Виктор уже не первый раз заставал его за этим занятием, и, наконец, поинтересовался:

– Что ты там всё пишешь? Я поговорил с Ярославом Карловичем, он обещал посмотреть лекарство от твоих болей.

Афанасий Михайлович отвлёкся от своих записей и выцветшими глазами уставился на сына, который сел на диван.

– Зачем ты это сделал? Я тебя не просил! – Сварливо заговорил он. – Я же тебе не раз говорил, он наверняка принимает что-то, что не позволяет ему стареть. Посмотри на меня и на него!

– Брось, папа, ну даже если и так? Неужели ты тоже не хотел бы это принимать?

– Ни за что я не стану пить ни эту гадость, ни ту, которую ты мне принесёшь. Если это не одно и то же.

– Да вряд ли он даст её тебе. Но я могу спросить. – Добавил Виктор, чтобы немного раззадорить старика. Все его опасения, которые он не раз высказывал, ему всегда казались смешными и лишними. Как и зачастую в молодости.

– Не смей! Я тебя очень прошу – не лезь в его дела! Выполняй все указания, но не лезь, куда не просят! Он ужасный человек. Ты же видел, в каком состоянии во время войны люди выходили оттуда.

– Он – гениальный человек! – с расстановкой произнёс Виктор. – Каждый должен делать в жизни то, что у него лучше получается. В том числе и я – сам разберусь, что делать.

Даже в свете настольной лампы лицо старика заметно погрустнело, глубже проявились морщины. Виктор уже вставал с дивана, и всё же не удержался, чтобы не похвастаться:

– Кстати, Ярослав Карлович дал мне новое задание. Я теперь должен буду следить за тем, что делается в управлении.

– Ты играешь в опасную игру…

Виктор посмотрел на отца и сурово добавил, явно с намёком:

– А ещё он сказал, что в школе кто-то шпионит. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Старик глубоко вздохнул и тихо проговорил:

– Сядь, пожалуйста, сюда, рядом. – Он указал на ещё один стул около стола. – Посмотри на меня: я старый разваливающийся человек, своё уже отжил…

– Папа, ты опять за своё!

– Можно мне договорить! Когда я оказался на этой работе, я не подозревал, чем это может обернутся для меня, что мне придётся переживать, идя против всех человеческих принципов только ради тебя. Потому что я боялся, что если я попытаюсь уйти, то меня уберут, и неизвестно что будет с тобой. И теперь этим словам есть подтверждение – Ярослав Карлович обеспокоен безопасностью информации, так что мне точно нельзя покидать это место. И тебе тоже. Витя, я лишь хочу, чтобы ты был осторожен. Назад пути уже нет.

– Выбор есть всегда!

– Я тоже так думал в твоём возрасте. Впрочем, выбор и правда есть даже сейчас, только боюсь такая альтернатива не придётся тебе по душе… Я совсем не об этом хотел с тобой поговорить… Ты спрашивал, что я пишу, – Афанасий Михайлович пододвинул тетрадь, – это мои воспоминания, дневник, так сказать, пишу, пока ещё не выжил из ума. И здесь написано всё, что я знаю об этой проклятой школе. Но далеко не всё, что есть на самом деле…

– Ты с ума сошёл! Если это кто-то обнаружит…

– Это никто не обнаружит, если не захотеть. Пообещай мне, что если когда-нибудь подвернётся случай, то ты предоставишь эту информацию кому надо.

– Ты что такое говоришь? Кому я должен ёё предоставить, и когда? Ты, видимо, совсем уже! Я никогда не пойду на это! – Виктор рывком встал, но старик ухватил его за локоть.

– Не мне рассказывать тебе о всех ужасах, происходивших здесь! Ты их видел! Неужели тебе не жаль этих детей, с которыми делают не пойми что!? Я надеюсь, в тебе осталось хоть немного сочувствия. Или ты хочешь стать вторым директором? Беспощадным и высокомерным?

Виктор выдернул руку, не желая больше слушать, поскольку на самом деле понимал, что отец говорит правду.

– Я знаю, ты сделаешь то, о чём я тебя попросил, сам поймёшь когда. Я знаю, ведь я тебя воспитывал не таким.

Последние слова донеслись до Виктора уже за дверью. «Воспитывал! Ты почти всё время носился по своим делам!» – подумал он сгоряча. А ведь теперь по этим делам носится он, и у него не было времени ни на что прочее. Он злился на отца, но в глубине души жалел его. Злость – мгновенное увлечение, она застилает глаза на поверхности, но их глубина, душа, всё равно остаётся ясной, и именно там прячутся подлинные чувства.

На следующий день Ярослав Карлович, как и говорил, дал Виктору пару бутылочек. Тот, боясь, что отец, узнав об этом, вообще откажется что-либо есть или пить, стал тайно добавлять лекарство в еду. Боли прошли, так, по крайней мере, утверждал Афанасий Михайлович. Наверняка он догадывался, что сын ему что-то добавляет, но снова устраивать разборки уже не стал, и благополучно дожил да 1950 года, в марте которого и скончался. Скончался, не дожив каких-то несколько лет до весьма знаменательного события, коснувшегося всех. Смерть его для Виктора оказалась внезапной, как всегда бывает с близкими, пусть даже ты стараешься подготовить себя к этому. Только теперь он понял, что отец для него был чем-то вроде свечи для мотылька, которому теперь не к чему было возвращаться, ничто его не держало здесь. Одно из самых страшных проклятий человека, плата за все грехи – понять, как ты любил того, кого сейчас уже нет.

13

Эти годы Ярослав Карлович продолжал заниматься свои делом. Теперь ему приходилось больше времени уделять разработке лекарств, дабы сохранить свою репутацию великого учёного, как он сам думал. Но и в основной сфере деятельности он смог таки сдвинуться с мёртвой точки. Теперь, когда трактаты Фрейда, Вундта, Вертгеймера и других известных психоаналитиков в изобилии лежали у него на столе, он подчерпнул из них кое-какие полезные сведения, благодаря которым смог пересмотреть свои концепции в лучшую сторону. Комиссия приезжала каждый год, но ситуация мало-помалу нормализовалась, и Ярославу Карловичу даже удалось прийти в шаткое душевное равновесие между своими задачами и своими достижениями. Но удавалось это ему не легко. «Машину времени» он так нигде и не применил. По его секретному заказу, в выполнении которого немало помогал Виктор, ему изготовили часы, способные автоматически переводить стрелки вперёд и на ту величину назад в заранее указанное время. В сочетании с «предметом-воронкой» теперь можно было отправлять людей в другое время, а затем они благополучно возвращались. Директор рассматривал это как вариант, позволяющий один раз создать всех тех чудищ, поселить их в другом времени, то есть «когда-то», и потом перемещать туда подопытных на определённый срок. Это казалось безопаснее и экономичнее. Но загвоздка нашлась в том, что для каждого человека требовался свой уникальный набор компонентов, а потому унифицировать этот процесс было невозможно. Ярослав Карлович снова потерпел неудачу.

Что же касается Михаила Панина, то по докладу Виктора выяснилось, что в документах значился некий Панин Михаил Валентинович, а вовсе и не Валерьевич, и был он мелким чиновником в области образования, и опасности не представлял, действовал согласно пресловутым правилам. А следов того сбежавшего мальчика найти не удалось. Что ж, такой ответ более чем устроил директора, и он, как и предполагал Виктор, не вспоминал больше о нём. По крайней мере, ему не говорил. Их отношения держались на достаточно дружественном уровне, тем не менее с соблюдением положенной субординации. Ярослав Карлович полностью никогда никому не доверял, и считал, что этого и не нужно делать без крайней необходимости.

1950 год вообще оказался для Ярослава Карловича весьма удачным. Весной ему пришло секретное указание, в котором значилось, что сам товарищ Сталин лично заинтересован в разработке лекарственных препаратов, способных каким-либо образом сохранить здоровье и продлить срок активной жизни. В лабораторию поступило новое оборудование, а вместе с ним – и новые «ученики» из неблагополучных семей, или просто сироты, после войны в которых не было недостатка. Ярослав Карлович наконец-то возликовал, почувствовал себя нужным человеком, хотя у импульсивных людей между ликованием и глубочайшим огорчением расстояние не велико, и порой даже не зависит от внешних факторов. Благодаря Виктору ему удалось выяснить, что великий вождь с точки зрения физиологии не так уж и велик, подвластен самым распространённым человеческим страхам и ищет способ продлить своё благополучное существование. Директор даже задумался, не открыть ли им тайну своего бодрого здравия, но на фоне предшествующих событий двух десятилетий, о которых он теперь был достаточно хорошо осведомлён и которые в большинстве случаев заключались в совершенно необоснованных репрессиях, он решил всё же пока этого не делать. Ему теперь была ясна главная особенность безбедного существования в этой стране – информацию надо выдавать строго дозировано, иначе кое-кому может показаться, что её уже достаточно, а следовательно, и источник её не нужен более. В этой истине, несомненно, Ярослав Карлович был прав, но ошибся он в следующем – во власти не все оказались так благосклонны к его роду занятий, не все считали их необходимыми и уж тем более гуманными.

Недолгой была радость директора. Весной 1953 года великий вождь благополучно скончался, окружённый насмешливыми взглядами бывших соотечественников, и реакция власти не заставила себя долго ждать. По донесениям Виктора директор знал, что школу теперь скорее всего закроют. Тем мучительнее для него оказались те два месяца до окончания учебного года, когда он находился ещё в более подвешенном состоянии, чем после войны, когда ему отказывали в предоставлении любой информации, сухо отмахиваясь фразой «продолжайте работать». И директор продолжал, только уже в основном по отношению к себе – разрабатывал и обдумывал план дальнейших действий. И с гордостью смог заключить, что ничего у них не получится, так просто он им не дастся. Виктору он старался никак не выдать своё положение, но тот и так обо всём догадывался. И знал даже больше, чем директор мог предположить.

Как известно, если есть те, кто приходит к тебе, то найдутся и те, кто придёт за тобой. Тёплым солнечным днём 26 мая в школе стояла тишина. Вчера прозвенел последний звонок, и большинство учеников вывезли из школы, объяснив это указанием правительства, что они направляются в детские оздоровительные лагеря. Ярославу Карловичу было уже всё равно, он не стал препятствовать.

И снова полумрак кабинета, тиканье напольных часов, настольная лампа, куча бумаг и тетрадей на столе, безмолвные шкафы вдоль стен, хранящие множество секретов, но далеко не все, придуманные директором. Остальные уже лежали приготовленные в той комнате. И он – сидит, как всегда, в кресле, только сейчас уже нет необходимости что-то придумывать, напряжённо работать, стараться… Всё это в прошлом. Как зачастую случается в подобных ситуациях, на нас обрушиваются воспоминания – когда будущего нет или оно не ясно, остаётся жить прошлым. Прошлым, которое хоть и ушло, но было наполнено действием, смыслом, стремлением, желанием… Ярослав Карлович старался оценить свою жизнь, свои поступки с наиболее адекватной точки зрения, на что люди способны лишь в момент глубокого разочарования, когда все мечты и амбиции уже рухнули и ты вернулся в реальность. Да – он великий учёный, гений, оставшийся непризнанным. Но так ли он этого хотел на самом деле? Если бы хотел, делал бы всё для этого. Он и делал, вот только рассказывал не всё по известным причинам. Напрашивается вывод – в этой стране признанным стать очень сложно, да и возможно только ненадолго. Значит, его надежды заведомо были пустыми, значит, он ошибался с самого начала.

Весь кабинет, все эти шкафы, бумаги вдруг стали ненавистны директору. Среди них он провёл более тридцати лет, для чего? Чтобы быть арестованным за собственным рабочим столом? Ярослав Карлович с яростью схватил лампу и швырнул в шкаф. Плафон и стекло в дверце разбилось, пара журналов вывалилось на пол и раскрылось, страницами с аккуратным почерком напомнив директору, как старательно он записывал эти наблюдения. Ему хотелось вырваться отсюда, из этой ловушки, сооружённой им самим. Резкое движение рук – и пыльные шторы расступились, впустив в кабинет яркий солнечный свет. Директор взялся за оконные ручки и рванул их на себя с такой силой, что старые защёлки не выдержали, и деревянная рама, заклеенная ещё с зимы, распахнулась настежь. Посыпалась облупившаяся краска, с подоконника упали какие-то тетради… Прохладный ветерок с запахами цветущего школьного сада, сирени и свежей хвои ворвался в мрачное, затхлое помещение, действуя очень освежающе. Взгляд скользил по колыхающейся свежей, яркой зелени, пышным кустам сирени, клумбам с тюльпанами, лёгкие с жадностью глотали упоительный воздух… Вот и узкий выступ крыши второго этажа под окном. Директор вспомнил того мальчика, холодную январскую ночь, его окровавленную руку, которая теперь всё хуже работала из-за нарастающей шишки на запястье. И то, что с ним он так и не расквитался! Прохладный воздух и вспыхнувшая злоба вернула его мысли в былое русло. Нет, не из тех он людей, которые совершают глупые необдуманные поступки, поддаваясь минутному увлечению. А ведь в какой-то момент ему даже захотелось нырнуть туда, в мир мягкой зелени… Впрочем, и злоба-то эта уже была не такой сильной, глубокое огорчение перекрывало её.

Сзади послышались шаги, и в кабинет вбежал запыхавшийся Виктор.

– Ярослав Карлович!..

Тот обернулся; на лице его помощника читалось явное удивление увиденной им картины, что окно в кое-то веке открыто, и директор не сидит в кресле с задумчивым видом.

– Мне удалось узнать, что завтра сюда приедут люди арестовать вас. Вы должны бежать!

Ярослав Карлович спокойно обошёл вокруг стола и прислонился к нему, оказавшись в трёх метрах от Виктора.

– Я никому ничего не должен, – заговорил он уверенно, – и это-то меня больше всего радует.

Удивление Виктора только больше возросло.

– Но ведь вы же наверняка догадываетесь, что ожидает вас в противном случае, неужели же все ваши открытия…

Ярослав Карлович перебил его, так уж получалось, что он обычно знал, что скажет ему собеседник:

– За меня не беспокойся. Я готов к этому. Я встречу их как подобает человеку моего уровня, за рабочим столом. Поверь, так будет лучше, тем более ты же сам мне говорил, что искать они умеют… Я мог бы посоветовать бежать тебе, но не уверен, будет ли польза с этого.

– Нет, я этого не сделаю. Если уж идти с вами, то до конца.

Директору показались эти слова несколько наигранными, но он отмёл эту мысль, сославшись на свою обычную подозрительность. Сейчас уже всё равно. Он с грустью сказал:

– Да, не ожидал я, что вот так всё закончится. Но всему наступает конец, Виктор, хороший или плохой, и мы должны быть благодарны за возможность осознать это. В любом случае, спасибо, что предупредил.

Наступило несколько минут молчания, Виктор всё не уходил, смотрел на почти не изменившегося за всё время их знакомства Ярослава Карловича, который стоял прямо перед ним, а не сидел по обыкновению в кресле. При солнечном свете можно было разглядеть все его черты.

– Скажите, как же всё-таки вам удаётся сохранять молодость? – Осмелился произнести он, уже готовясь отступать в ответ на яростные крики. Но в этот раз и их не последовало.

– Сохранять молодость? Кто тебе сказал такую глупость?! – Усмехнулся директор; Виктор впервые видел на его лице некое подобие улыбки. – Мы не в силах контролировать то, что дала нам природа, и возраст тела далеко не всегда читается по его внешности. И я тут прочёл у кого-то, что люди с повышенной мозговой активностью вообще медленнее стареют и живут дольше! – Он снова усмехнулся, и это выглядело так искренно, что Виктору даже захотелось верить его словам. После паузы директор сказал фразу, которую едва ли можно было вообразить в его произношении: – Что ж, с тобой было приятно работать. Спасибо за преданную службу. – Он медленно отвернулся и пошёл обратно к окну.

Виктор хотел сказать ещё что-то, видимо очень важное для него, но сдержался и лишь быстро произнёс:

– С вами тоже. Спасибо за всё. Прощайте. – И он вышел.

Ярослав Карлович ещё некоторое время обдумывал этот разговор. У него возникли подозрения, от которых он никак не мог отделаться, ведь человеком-то он всё же был проницательным…

Наступило утро 27 мая. Часы только что пробили девять, а Ярослав Карлович уже больше часа сидел за своим письменным столом и читал книгу по психологии, делая на полях пометки. От нахлынувших вчера воспоминаний и тревог не осталось и следа, сегодня он был на удивление спокоен. Единственный способ сохранять спокойствие в нестандартной ситуации – принять её как должное. Но это не значит смириться, чего Ярослав Карлович делать и не собирался.

Окно сзади было приоткрыто, ветер колыхал штору. Теперь директор находил это весьма полезным – он слышал многое, что происходило на улице. И вот, послышался шум моторов машин, затем чьи-то крики, лай собак. Судя по всему, здание окружили. Не пора ли ему уже отправиться в комнату? Ну уж нет, утолить голод своего тщеславия и проницательности, циничности и высокомерия несколькими колкими саркастическими фразами – в этом его самолюбивый характер не мог себе отказать. А если они окажутся не очень сговорчивыми, то в кармане пиджака найдётся пузырёк с подавляющим мозговую деятельность веществом. Затуманивающим мозги, другими словами. Уже шум в коридоре, шаги по лестнице… В кабинет решительным шагом вошли четверо человек в мундирах и фуражках, как положено, с непоколебимыми лицами, один из них, майор, вышел чуть вперёд и обратился к директору:

– Бертман Ярослав Карлович?

Ярослав Карлович отложил книгу, предварительно снабдив её закладкой, скользнул взглядом по лицам. Ни одно из них не было ему знакомо. Как это опрометчиво – посылать на столь важное задание людей, которые его вряд ли знали и не могли, соответственно, предположить, на что он способен, как бы им подробно не рассказывали.

– Да, в чём дело? – Директор попытался изобразить удивление, но тщетно.

– Постановлением правительства вы арестованы.

– И на каком же основании? У вас вообще есть документы?

– У нас есть один документ, и его вполне достаточно. – Майор вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул его и протянул вперёд, подойдя к столу, но в руки не отдал. Это был ордер на арест, и внизу весьма убедительно красовалась подпись – «Г. Маленков». Что ж, это действительно так.

– Мне лестно видеть, что товарищ Маленков снизошёл до меня, – отчётливо проговорил директор, – а вам, должно быть, ещё более лестно, что он направил вас на подобное задание, а не какого-нибудь генерала.

Майор молча проглотил это высказывание и, убирая документ, сказал:

– Вам придётся пройти с нами. Поднимайтесь.

– И куда же это? – шутливо спросил директор.

– Куда положено. И не заставляйте ждать, иначе мы применим силу.

– Ну допустим, только позвольте только всего один вопрос: за что меня арестовывают? – Почтительно проговорил директор, не забыв добавить нотку наивности.