Восемь с половиной часов

Очередной раз осмотревшись по сторонам, Евдокия заговорила тише:

– Я узнавала – в деревне сегодня тоже искали. И сторожу наказ дан с собакой ночью ходить у школы. Эка тебя заметит! Тогда точно несдобровать!

– Так отвлечём его! – Подсказала Катя, – ты поди к нему да заговори. Поболтать, чай, любишь!

– Эка ты умная стала! – С иронией проворчала Евдокия. – Сама не знаю – то говорю без умолку, а как надо – так и слова не вытянешь… Ой, да что зря болтать, надо дело делать. И правда, мальчишку здесь мы оставить не можем. Найдут точно. Днём-то сколько народу на кухне вертится… Все кому не лень лезут…

– Да ладно причитать тебе – прервала её Нина, – лучше с собой ему собери еды, а я пойду поищу тёплую одежду.

Нина встала и вышла. Кухарка ещё немного потеребила свой замасленный передник, с опасением глядя на мальчика, потом словно спохватилась и стала собирать еду, как обычно, приговаривая себе под нос:

– Вот пирогов положу… ой, холодно ведь… как доберётся…

– Ты шибко много не клади ему, – сказала Катя, – по снегу ж идти, не пропадёт до завтра!

– Сама бы собирала, коли умная! На морозе всю ночь. Ты в деревне там в сарай какой заберись… Есть там у меня знакомые, сказала бы им, чтобы приютили на ночь, да боюсь, проболтаются… Не надёжные …

Вскоре пришла Нина со старым детским пальто в руках да валенками:

– Вот, всё что нашла. Новые нельзя брать, учёт ведут.

Долгая январская ночь опустилась на школу и окрестности. Во втором часу дверь служебного выхода приоткрылась, появилась голова кухарки, напряжённо осматривающая задний двор. Никаких движений в темноте она не заметила. Дверь открылась чуть шире, и на крыльцо вышел укутанный с головы до ног в разные тряпки мальчик. Евдокия постаралась и нашла ему старые варежки и шарф, голову обвязала своим шерстяным платком. В руке он держал тряпку с завязанными в ней пирогами.

– Ну давай, иди. С Богом! – Взволнованным голосом сказала кухарка. Она смотрела на исчезающую в темноте невысокую фигуру, вспоминала своих детей, которые сейчас далеко от неё, и всей душой желала, чтобы с этим храбрым мальчиком ничего дурного не случилось. К сторожу она решила не идти – явиться к нему среди ночи и начать пустой разговор выглядело бы по меньшей мере странным. Но она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь, чтобы не было видно света, готовая в случае приближения сторожа хоть как-то его отвлечь. Тот был человеком простым и незлобным, и возможно с ним удалось бы договориться, другое дело – собака, её не остановишь никаким куском мяса, дай только погоняться за добычей. Даже такое редко встречающееся среди людей замечательное качество, но присущее большинству животных, как неподкупность, иногда может действовать во вред.

Миша медленно шагал по дорожке в направлении конюшни, стараясь не создавать шума, – именно за ней и находилась та канава. Ветер стих; его слабые порывы рассеивались среди крон деревьев и донизу не доходили. Мороз немного ослаб, с неба тихо падал мелкий редкий снег. Сквозь неплотные облака просвечивала полная луна, создавая вокруг себя неравномерно освещённый купол и устремляя на землю синеватый свет, путающийся в ветвях и доходящий до снежного покрова рваными клочками. Миша слышал только предательский скрип снега под валенками. Он постоянно вслушивался в ночную тишину, ожидая вот-вот услышать крик сторожа или лай собаки, и приглушённый звук её лап, бегущих по мягкому снегу; отбрасываемые деревьями тени пугали его, казалось, собака внезапно выскочит именно оттуда, сверкнув красными огоньками глаз. Но удача сопутствовала ему и сегодня. Он беспрепятственно обошёл конюшню, здесь расчищенная дорожка окончилась и впереди ждали сугробы рыхлого снега. Миша проваливался в них выше колена, идти было очень тяжело. Несмотря на мороз, ему вскоре стало жарко, узел с пирогами только мешал. Так добрался он до деревянного забора. Позже его заменят кованой решёткой. А сейчас канава, как и предупреждала Нина, была завалена снегом. Миша вообще с трудом отыскал то место – по небольшой выемке в ровной поверхности снега. Он опустился на колени и принялся руками отгребать снег. Верхний слой был рыхлым, но чем глубже он капал, тем более слежавшимся и твёрдым становился снег. И доски забора никак не заканчивались. Может, после Фединых побегов эту дыру заделали?

Скоро Миша устал и сел на колени, прислушался. Тихо, только шум ветра где-то вверху. Но зловещие тени окружали его; со стороны конюшни послышался шум, кажется, проскулила собака. Миша давно приметил толстое дерево слева и всё время ожидал, что из-за ствола покажется морда с горящими глазами, с капающей изо рта слюной… или директор протянет свою белую руку, чтобы схватить его… Упорно пытаясь уверить себя, что это только выдумки, Миша продолжил копать с ещё большим энтузиазмом. И без того ветхие варежки разорвались, он рыл царапающий снег ногтями. Пожалел, что не спросил у кухарки хоть какую-нибудь лопатку, даже обычная ложка помогла бы. Но вот показался долгожданный край забора, пальцы провалились в снег за досками. Он просунул руку дальше и обнаружил, что она легко уходит вправо. Оказалось, он капал не совсем там – просто на край канавы намело больше снега. Он вырыл достаточно с этой стороны, но за забор всё равно не мог дотянуться так, чтобы и там выкопать столько же. Пришлось лезть в снег. Взяв узелок, он лёг на спину, просунул голову под забор и затем пролез до середины туловища. С той стороны обжигающе-холодный снег засыпал ему голову; ничего не видя, Миша наконец выполз. Со стороны могло сложиться впечатление, что он практически вылез из сугроба. Отряхнулся, прислонился к забору… по ту сторону школы! И эта мысль обрадовала его настолько, что все страхи быстро прошли, словно остались там, за забором. Остались в школе, где и было место их возникновения. А страхи наши связаны с местами не меньше, чем воспоминания со словами дневника, написанного своей рукой. Читаешь одно слово – и оно обрастает воспоминаниями, подробностями и красками, казавшимися давно забытыми в пучине времени и повседневных дел. Лес уже почти не пугал, ведь впереди он видел не глухой забор как символ непреодолимого препятствия, а деревья, снега и мелькающую за ветками луну.

Выйдя на освещённую луной дорогу, Миша прибавил шагу. Снег совсем прекратился, небо прояснилось; появились бесчисленные огоньки звёзд и луна среди них, словно королева, лила густой, сине-фиолетовый свет на просторы полей, раскинувшиеся по ту сторону деревни, на крыши домов, на ровную дорогу; а лес укутывала в морозную дымку. Мальчик смело шагал по переливающемуся в свете луны снегу, таинственный тёмный лес по бокам дороги более не беспокоил его, а будто бы наоборот, охранял – в любой момент он мог спрятаться за стволами деревьев, которые, как надёжные стражники, несомненно сберегли бы его от лишних глаз. Все страхи остались позади, и в успехе своего плана он теперь не сомневался ни на секунду. Деревня давно спала; неслышно было ни собак, ни домашнего скота. На окраине Миша увидел сарай с сеном, где и решил провести ночь. Зарывшись поглубже в ароматную сухую траву, он согрелся, да и завёрнутые в тряпки пироги пришлись как нельзя кстати.

Нет надобности в дальнейшем подробно описывать его приключения – скажу лишь, что его план удался. Утром, когда кучер остановился у одной из изб перекусить для принять на грудь (хотя, разумеется, не должен был этого делать), Миша залез в обоз и спрятался между ящиками и мешками, и благополучно добрался до села. Дальнейшая его судьба преподнесла ему много сюрпризов, приятных и не очень, и в истории этой школы и её директора он сыграл не последнюю роль.

Шли дни, и Афанасий Михайлович очередной раз сообщил директору, что никаких вестей о мальчике нет. Ярослав Карлович всё также пытался навести грозный вид, но его импульсивные выкрики были наполнены плохо скрываемым отчаянием. Для тщеславного и амбициозного человека осознание собственной беспомощности – одно из самых тяжких испытаний. Мир грёз влечёт нас неограниченными способностями, где сбываются самые химерические мечты, богатое воображение даёт возможность с головой окунуться в него, неустойчивая психика обеспечивает полный отрыв от реальности – и вот мы уже в своём собственном безграничном мире, таком правильном и подходящим для нас, что порой из него очень трудно выбраться, особенно если незачем. Ярослав Карлович впал в уныние и безразличность, что теперь назвали бы депрессией; день ото дня он пребывал захваченный мечтами, в которых он – великий признанный учёный, не только добившийся всех почестей и наград, но и способный управлять течением времени, изменять ход событий. Интересная особенность депрессии в том, что она как внезапно приходит, также и уходит. Возможно, это одна из защитных функций организма, включающаяся в случае глубокого переживания или нервного истощения, и дающая человеку необходимый отдых пребыванием в несуществующем, волшебном мире. Или ведущая к непоправимым последствиям, если совесть не позволяет ему полностью отвлечься от мирских проблем.

Рука директора благодаря его препаратам быстро заживала, и в марте, повинуясь положительному воздействию солнечного света, всё чаще заглядывающего в окна комнат, и совести, напоминающей о долге, Ярослав Карлович постепенно вернулся к работе. Но это вовсе не означало, что прежние мечты остались в прошлом. Наоборот, желание достичь их, теперь подпитываемое душевной силой, только увеличилось. Весной директор провёл ещё несколько подобных опытов, но как ни комбинировал он составы имеющихся препаратов – успехом они не увенчались. Дети точно также пропадали без следа. Так могло продолжаться долго, но к концу мая он вспомнил о необходимости составить отчёт о выполненной за учебный год работы и о достигнутых результатах. А результаты были не многим лучше прошлогодних. Это, а также и письмо, пришедшее из Кремля и высказывающее недовольство в темпах развития его теории, заставило директора летом на время отложить мечты и вплотную заняться выполнением прямых обязанностей – разработкой концепции по изменению психологии людей. Летом некоторых учеников всё же забирали родственники, остальные оставались здесь. Факты пропажи детей руководству школы пока удавалось скрыть, чем в основном занимался Афанасий Михайлович, директор же внешних проблем касался мало, допуская тем самым ещё одну непростительную ошибку.

9

Препятствия на пути настойчивых людей только жарче разжигают в них стремление осуществить поставленную задачу, особенно если в ней имеют место и свои собственные интересы. Стимулирующее давление со стороны ещё больше мотивирует достижение цели. Воздействуя на самолюбие человека, от него можно добиться многого, зная, на какие рычаги и когда нужно нажимать. Здесь главное не переусердствовать, ведь человек всегда сможет найти компромисс с собой, пусть со стороны он и будет казаться безумием. Ярослав Карлович обладал этими компонентами; он имел и цель, и стремление, а главное – возможность. Но вот времени, как ни странно, ему не хватало. Времени никогда не хватает – иногда кажется, что его некуда девать, но потом, когда оглядываешься назад, понимаешь, что можно было сделать гораздо больше и лучше, чем сделано. Исправить ничего нельзя, приходиться предпринимать попытки идти по верному, как нам кажется сейчас, пути в будущее. Но и наши суждения и взгляды меняются со временем, то, что мы считали верным тогда, уже не годится сейчас, а потому мыслящий и способный к самоанализу человек никогда не может быть доволен своим прошлым на все сто. Особенно это присуще мечтательным людям. Нельзя обвинить Ярослава Карловича в бездействии – он работал не покладая рук, да и головы, что медленно и незаметно поначалу, как червь в ещё растущем яблоке, изменяло его характер не в лучшую сторону, – но едва ли не половину всего времени он проводил в раздумьях, иногда на непосредственно важную тему о каком-либо веществе или способе, а иногда о собственном радужном мире, о своём величии и прочих пустых вещах, не имеющих прямого отношения к делу. И что ужаснее всего – эти грёзы удерживали его в волшебном мире на долгое время; он не замечал, как пролетали часы, а потом, когда наконец возвращался к работе, был полностью уверен, что провёл их с пользой, и не так уж и долго. Он постоянно отвлекался от работы на всякие мелочи, мимолётные мыслишки, на мгновение казавшиеся ему увлекательными. Как быстро он заинтересовывался ими, так же быстро их и оставлял, чаще всего не придя ни к чему конкретному.

Год шёл за годом; из Кремля пришло несколько писем с просьбами (или, вернее, приказами) обеспечить необходимое количество разведчиков «для выявления политической обстановки и позиций зарубежных государств относительно Советского Союза». Ярославу Карловичу пару раз пришлось посетить Москву для закупки необходимого оборудования и изучения новых методов в психологии, также ему передали подробнейшие требования к будущим солдатам и наказали работать быстрее. Нельзя сказать, чтобы директор получал удовольствие от этих поездок. Тот большой шумный мир ему казался слишком реальным, и он каждый раз спешил в отдалённую уединённую школу, где никто не смел ему указывать, никто не мешал работать.

В 30-х годах в рамках плана ГОЭЛРО сюда пожаловала электрификация и телефонная связь. Деревня окончательно превратилась в колхоз, поля в округе засевались зерном или овощами тишину часто нарушали трактора и комбайны. Директора раздражали и отвлекали любые проявления внешнего мира, им не желаемые. Подгоняемый сроками, он продолжал работу, проводил опыты и достиг-таки некоторых положительных результатов. И одновременно с этим вынашивал теорию о перемещениях во времени. Много лет у него ушло на совершенствование этой теории и создание новых препаратов, – в основном из-за занятости другими делами, да и нерешительности, как-никак пропажа людей даже здесь не приветствовалась. Те немногочисленные опыты со временем, которые он осмелился провести, удовлетворяющих его результатов не принесли – либо вообще не срабатывали, либо дети благополучно исчезали. Он не мог больше рисковать.

На решительные действия Ярослав Карлович отважился в апреле 1935 года. К этому моменту он счёл, что у него всё готово для успешного эксперимента, в котором он готовился участвовать сам – другого выхода он не видел. Смог бы и раньше, но текущая работа не позволяла в полной мере окунуться в изучение интересующих его явлений.

В своих умозаключениях он в первую очередь принял во внимание то, что дети, переносясь во времени, почему-то исчезают неизвестно куда. Логично было бы предположить, что они должны оставаться в этой же комнате, только становиться несколько часов старше или моложе, в зависимости от того, вперёд или назад переводились часы. Но Ярослав Карлович не видел ни их, ни каких-либо следов их присутствия сейчас.

Возможно, время – на самом деле совсем не такое, каким мы привыкли представлять его. Человек здесь напоминает считывающие устройство видеомагнитофона с тем отличием, что он может не только воспринимать происходящие на плёнке события, но и воздействовать на их ход в настоящем. Но если мы рискнём изменить всего один из предыдущих кадров, то это может весь сюжет фильма превратить в пустую бессвязную белиберду. Какими бы случайными мы не считали те или иные события, на самом деле любая их очерёдность представляет собой строгую логическую последовательность. К каждому происшествию, если хорошо вдуматься, – найдёшь предпосылки и выстроишь цепочку, в которой даже крохотное, незначимое на первый взгляд событие будет неотъемлемым звеном. Ничего нельзя изменить в прошлом, но вот будущее не может быть чётко предопределено. Раз детей не оказывалось в комнате, значит, они попадали в какую-то другую, параллельную комнату с другим ходом событий. Время нельзя представить киноплёнкой; оно – бесчисленное множество параллельных киноплёнок, каждой со своим сценарием.

Ярослав Карлович не знал ни о каких плёнках, он вообще мало интересовался вещами, не связанными с его работой; но примерно такой ход мыслей посетил его голову. И поскольку каждое мгновение времени – своя лента событий, то вряд ли на неё удастся попасть дважды – вы никогда не переведёте часы с такой степенью точности. И единственный выход – найти ниточку, коридор, соединяющий две ленты. Директор предположил, что такой ниточкой может служить личная вещь человека. Покоя ему не давал именно первый исчезнувший мальчик – Федя, и несколько его вещей у директора как раз имелось. Он сидел в кабинете и поджидал Афанасия Михайловича, которого уже вызвал – теперь для этого достаточно было нажать кнопку электрического звонка, а не дёргать колокольчик. Ярослав Карлович заметил, что управляющему с недавних пор требуется всё больше времени, чтобы подняться к нему. Наконец тот вошёл. Грубые морщины на его лице стали заметно глубже, волосы поседели, спина слегка сгорбилась. Движения хоть и были по-прежнему порывистыми и быстрыми, но стали менее чёткими, появилась суетливость. Старость приходит незаметно. Бегаешь-бегаешь, а потом оглянешься – и годы прошли мимо, в бесконечной суете. Зато Ярослав Карлович не изменился, разве что двубортный пиджак сменил на обычный.

– Проходите, Афанасий Михайлович, присаживайтесь. – Задумчиво проговорил директор голосом человека, готового принести неоценимую жертву науке. – Я тут задумал некоторый опыт… Я сам буду в нём участвовать. – Он думал, как бы ни сказать чего лишнего. Об опытах со временем он никому не рассказывал, и домыслы Афанасия Михайловича на этот счёт его не волновали. – В общем так, я хочу, чтобы вы знали: со мной может что-то произойти, я пока сам не уверен, что.

Управляющий заметно заволновался, взгляд наполнился недоверием и рассеянностью:

– Как же так? Неужели это необходимо?

– Всё, что я делаю, необходимо, пора бы уже понять это. Поверьте, мне самому нелегко далось такое решение. Я просто хочу предупредить вас, чтобы в случае необходимости вы действовали по ситуации. В принципе, я могу просто не вернуться, исчезнуть.

– Не вернуться? Откуда? Да о чём это вы вообще!?

– Афанасий Михайлович! – Заговорил директор приказным тоном, – знаете, чем отличается хороший работник от плохого? Хороший всегда беспрекословно выполняет указания. Решать и выполнять решённое – ни одно и то же, и радуйтесь, что сейчас за вас уже решили, ибо это зачастую сложнее. Вы зайдёте сюда полвосьмого утра, и в любом случае будьте осторожны. Идите.

Управляющий поднялся с кресла с крайним замешательством на лице, и поспешил к двери. Но на выходе замешкался. Видя его нерешительность, директор нетерпеливо произнёс:

– Ещё что-то?

– Да… Я хотел сказать вам насчёт моего сына, Виктора… да вы всё заняты…

– Говорите.

– Он усидчивый и устремлённый, скучно ему прислуживать-то вам, вот я и подумал – может, я могу ввести его в курс дела хотя бы кратко, ведь меня скоро заменить придётся.

– Не нужно с такой безысходностью говорить об этом. Никто не знает, когда и кому нас придётся заменять. Но я подумаю над вашими словами. – И директор указал на дверь.

Слова Афанасия Михайловича на минуту отвлекли его от своих проблем. Действительно, скоро управляющему нужно подыскивать замену – он стал менее расторопным. Или, может, посвятить его в некоторые секреты и дать те препараты, которые принимает он сам и пока чувствует себя отлично? С проверенными людьми работать всегда надёжнее. Но самолюбие тут же о себе напомнило – никому нельзя доверять на все сто, ведь никогда не знаешь, что происходит в чужой голове. Ярослав Карлович чётко решил, что о тех чудодейственных веществах он не расскажет никому.

Перед ним на столе лежала книга, которую Федя читал в ту злополучную ночь. Директор взял её, осмотрел. Эдгар По, «Рассказы». Кто допустил подобную литературу в школе? Сейчас уже не важно. Директор надеялся, что та «лента времени», в которой он окажется, не будет рассказами знаменитого писателя, ведь ни слово, ни музыка, ни изобразительное искусство, ни какого-либо другого вида творчество не способно полностью передать то, что видел рассказчик в момент написания. Во всяком случае, очутиться вдруг в доме Ашеров или в загадочной пятиугольной комнате с гробом Лигеий ему вовсе не хотелось бы. Перелистывая книгу, он обнаружил волос. Очередная гениальная мысль ворвалась в его голову, словно порыв ветра в распахнутое окно. Той ниточкой, которая свяжет две линии времени, будет непосредственно кусочек самого этого человека – волос, ноготь, частички кожи… Это выглядит более надёжно. Конечно справедливо предположить, что частички кожи остались на страницах книги, когда Федя перелистывал её. Но неизвестно, кто ещё её листал, в том числе и он сам только что. А если это волос не Феди а другого человека, вполне реального и находящегося сейчас в «нашем сценарии» времени? Что произойдёт тогда? Хочется верить, что ничего. Ну а если он умер? Ярослав Карлович пока не раздумывал о том, что происходит с людьми после их смерти. Здесь остаётся их физическая оболочка, но разум, характер, качества, то есть сущность – всё, за что мы ценим людей, исчезает в неизвестном направлении. И трудно и поверить в то, что такое психологически сложное существо, как человек, ничего не оставляет после себя, кроме физических предметов, непосредственно созданных им в течении жизни. Они, разумеется, напоминают о нём, но его обаяние, жизненная привлекательность, та невидимая нить, которую мы так ценим при живом общении, уходят от нас безвозвратно. И так хочется верить, что они всё-таки где-то существуют.

Размышления уносили директора в безграничные просторы воображения, и он усилием воли отвлёкся от них, поскольку знал, что может так просидеть и до утра и ничего не сделает. Он стал разглядывать остальные вещи мальчика. Среди них пара перьев для письма, бумага, несколько конвертов – в незатейливой деревянной шкатулке, тетради с записями по предметам… Ярослав Карлович терпеливо перебрал конверты, ожидая обнаружить в них что-нибудь полезное, и удача улыбнулась ему – один из конвертов был слегка выпуклым, там лежало что-то мелкое. Он открыл и наклонил его – на стол со стуком высыпались четыре маленьких зуба, вероятно молочных. Пожалуй, нельзя было рассчитывать на лучшую находку. Воодушевлённый, директор потянулся к кнопке звонка. Афанасий Михайлович явился через пару минут с заинтересованным лицом.

– Принесите мне из медпункта карту наблюдений за Фёдором Легинским, и как можно скорее!

Даже самые очевидные вещи директор привык проверять. А в амбулаторной карте, по его указанию, велось подробнейшее наблюдение за здоровьем каждого обучающегося. Там должны были быть и сведения о выпавших зубах.

Карту принёс Виктор. Он беззвучно положил её на стол директора и быстро вышел. Ярослав Карлович не произнёс ни слова, но проводил его взглядом. Что ж, наверно, – он неплохой вариант для замены Афанасия Михайловича. Тем более искать для этого постороннего человека, присматриваться к нему, изучать, у директора совершенно не было времени, а главное – желания.

В карте Ярослав Карлович нашёл всю требующуюся информацию. Аккуратным почерком там значился и цвет волос – тёмно-серый с отблесками коричневого – как раз такой волос и обнаружился в книге; и наблюдения за зубами – осмотр детей проводили каждые две недели, и зубы мальчика исправно уступали место коренным, что ни осмотр – то новая «вакансия». Но всё-таки не было гарантий, что это именно его зубы в конверте. Хотя с какой стати ему хранить чужие? Но и точно сказать, что волос в книге его, нельзя – по одному волосу директор не мог чётко определить цвет, к тому же он не такой редкий.

Риск, как известно, дело благородное, особенно если он обоснованный и велик процент удачи. Не рискуя, Ярослав Карлович не достиг бы и половины из того, что имел сейчас. Но все предыдущие случаи он не подвергался непосредственной опасности, хотя и точно не знал, что его ожидает за дверью, когда с трепетом открывал её утром.

Очередной раз взвесив все плюсы и минусы, собравшись с духом, Ярослав Карлович вздохнул и резко поднялся. Взяв всё необходимое, он направился в комнату. Перед дверью остановился, взглянул на часы – без пятнадцати минут полночь. Раздумья снова задержали его больше, чем хотелось бы. Но всё равно – времени достаточно!

10

Он захлопнул дверь изнутри. Поймал себя на мысли, что ещё ни разу этого не делал – всегда ведь оставался снаружи. Уже новые впечатления. Щёлкнул выключателем – лениво загорелась свисающая с потолка на витом проводе лампочка. Подсвечник теперь отсутствовал, от него остался только более яркий кружок на столе; рядом, на том же месте – новые часы, чуть меньше и попроще предыдущих. Это всё, что изменилось в комнате.

Директор выложил на стол пузырёк с жидкостью, конверт с зубами – он таки решил использовать их. Достав пинцетом один зуб, он осторожно опустил его в открытый пузырёк. Тот, благодаря входившей в состав жидкости кислоте, стал медленно, пузырясь и шипя, растворятся в ней, образуя белую лужицу. Затем директор перемешал раствор и поставил в ящик стола; все остальные вещества, которые он не стремился испытывать на себе, уже заранее были оттуда убраны.

Директор опять медлил. Допустим, попасть в ту же временную линию, что и Федя, он сможет, а как вернуться обратно до истечения срока проведения опыта? Вероятно, проделать то же самое – взять с собой что-то из этого времени. Он не знал, распространяется ли это же свойство на вещи, а не только на живых существ, – как раз возможность проверить. В качестве такой вещи он вырвал лист из той книги Эдгара По. Лист в книге, как и кадр в фильме – неотъемлемая её часть, без неё сюжет не может существовать полноценно. Но вместе с тем это лишь небольшая её часть, как и зуб или волос человека. Вполне подходящий «портал», как решил Ярослав Карлович.

Вздохнув глубоко ещё раз и окинув взглядом комнату, словно прощаясь с ней, директор сел на стул, задвинул ящик в стол и перевёл стрелки с полуночи на восемь с половиной часов вперёд. С абсолютной точностью сделать это на столько же, на сколько перевёл их Федя, всё равно невозможно, но в любом случае он попал в определённый интервал времени, допустим – пять минут. Эти пять минут будут служить своеобразной воронкой, а зуб – тем уклоном воронки к центру, мгновению времени, которое и нужно поймать; «притянет» к нему.

Сначала Ярослав Карлович ничего не почувствовал. Но вот спустя пару минут голова стала кружиться, сознание помутилось, директор понял, что не может двигаться – мышцы обмякли и полностью отказывались функционировать, как он ни старался. Ужас неизвестности ледяным потоком влился в его тело, но тут же его заглушало помутнение… Затем клетки тела словно резко растянули, но не все сразу, а поочерёдно, друг за другом, слоями справа налево, и рассудок стал понемножку возвращаться. Ярослав Карлович увидел перед собой тот же стол, часы; комнату наполнял яркий дневной свет. Всё верно – сейчас же полдевятого утра, уже рассвело. За окном по голубому, слишком голубому небу плыли облака с резкими очертаниями, весенний ветер шевелил ещё не распустившиеся кроны. Часы тикали гулко, словно предметы не поглощали звуков, а только отражали их. Ярослав Карлович осмотрелся, немного успокоился, прислушался к стуку сердца. Он всё ещё жив. В комнате всё по-старому, лишь лампочка погашена, как, в принципе, и должно быть. Он поднялся из-за стола, не заметив, с какой лёгкостью и бесшумностью отодвинулся деревянный с полукруглой спинкой стул, подошёл к двери, взял за холодную ручку и потащил на себя – та отворилась с удивительной лёгкостью. Директор медленно вышел в комнатку с диваном, затем шагнул в кабинет. Всё было на месте, но он стал замечать, что предметы выглядят как-то странно – они сохранили все знакомые черты, и в чём эта странность заключается, Ярослав Карлович пока не знал. Будто бы они чересчур чёткие, яркие, хоть и света было не больше, чем обычно; обладают ровными гранями и правильной формой, но не похоже, чтобы они обладали массой. Да – слишком правильная форма, слишком ровные грани, слишком чёткие цвета. Напоминало какой-нибудь детально выполненный макет. С виду настоящий, а разглядишь получше – и он оказывается картонной безделушкой.

Ничего необычного, что директор так боялся увидеть, он пока не приметил. Как и мальчика. Он, вероятно, всё же выбрался из комнаты.

Приёмная с обилием шкафов и коридор-прихожая ясности не внесли. Подчиняясь инстинкту самосохранения, директор решил ничего не трогать, как бы необычно это не выглядело. Всё-таки, у него было конкретная задача – попробовать отыскать мальчишку. Он открыл дверь на лестницу, стал аккуратно ступать по ступеням и только дойдя почти донизу заметил, что ступени не скрипят, как обычно, а бесшумно прогибаются под ним, словно сделанные из тонких металлических листов. В один момент ему показалось, что он проваливается; покачнувшись, директор уцепился за прикрученные к стене холодные перила, но те беззвучно сломались у в руке осталась деревянная палка от них. И она начала осыпаться с концов, первращаться в песок, пока на ладони ни осталась горка мелких невесомых частичек. Ярослав Карлович не верил глазам. Он вытер платком с лица выступивший холодный пот, ещё раз посмотрел на песок на ступеньках. Это не реальный мир!

Из коридора второго этажа послышался глухой, еле различимый шум. Ярослав Карлович сошёл с последней ступени и высунулся за угол… На него двигался один из наставников, за ним – несколько детей. Пройдя сквозь директора, как ни в чём не бывало, наставник с детьми скрылся за дверью одного из классов. Ярослав Карлович так и остался стоять у стены, не в силах собраться с мыслями. Не само присутствие здесь кого-либо напугало его, а глаза наставника, вернее, их отсутствие. Просто чёрные глазницы, на бледном лице, как и у учеников. Да и сам вид людей – они не были прозрачны, но словно состояли из дыма, невесомой материи, двигались угловатыми резкими движениями, их ноги будто не сцеплялись с полом, как в компьютерной игре с плохой графикой. Волосы на головах не шевелились, одежда не двигалась и была без складок; эти люди были похожи на некачественную компьютерную голограмму, в «2D», как сказали бы сейчас. Школьный звонок прозвучал глухим коротким звуком, и снова тишина. Директор потрогал себя, дабы убедиться, что он хотя бы обладает массой и плотностью.

Он осмотрел коридор и медленно двинулся в сторону небольшой рекреации в конце, с несколькими окнами. Присматриваясь, он стал понимать, что здесь не так – все предметы – стены, окна, деревья за окном, деревянная скамья в конце коридора – обладали необходимыми деталями и очертаниями, но при этом они создавали впечатление не трёхмерных, а декораций, нарисованных на плоском листе.

В конце коридора у окна Ярослав Карлович увидел высокую фигуру, обращённую к нему спиной. Что сразу бросилось в глаза – фигура выглядела куда реальнее, чем тот наставник. Человек повернулся, и Ярослав Карлович с ужасом разглядел в бледном, суровом лице черты того мальчика несмотря даже на то, что тот стоял спиной к свету. Это был уже не мальчик, а вполне взрослый юноша. Детская округлость давно покинула это лицо, теперь оно выражало мужество вместе со страданиями, бесконечной борьбой за жизнь. И глаза были на месте – они сурово глядели исподлобья. Фёдор держал руки за спиной и смотрел на директора, который не знал, куда деться и что теперь делать. Его самолюбие и уверенность улетучились мгновенно; он понимал, что в этом времени живут по другим правилам, и его настойчивость здесь не поможет.

За спиной послышался тихий шорох; Фёдор молниеносно шагнув вперёд и скрылся за одной из дверей. Директор оглянулся и почувствовал, как липкий страх сковал его тело, словно железная дева, и иголками впивается в кожу, достигая самого ядра сознания. По коридору медленно двигался ком мяса величиной с подушку, покрытый коричнево-жёлтой кожей с редкими волосками, на бесчисленных крохотных ножках.

Теперь директору хотелось только одного – вернуться обратно и как можно скорее. Не дыша от страха, он прошмыгнул вдоль стены мимо этого загадочного существа, не выразившего, впрочем, никакой агрессии, тем более что не понятно было, где у него пасть или ещё что-то, чем можно причинить вред. Он бежал по коридору в направлении лестницы; пол угрожающе глубоко прогибался под его тяжёлыми шагами, снова наступила тишина. Директор напряженно вслушивался, всматривался в пустынный коридор… До слуха донеслись гулкий стук, похожий на клацанье чего-то твёрдого по дереву. Звук исходил откуда-то сверху и густым потоком разливался по коридору, постепенно усиливаясь. Директор остановился у входа на лестницу и увидел в верхнем углу дверного проёма пару паучьих лап внушительного размера. Через секунду на стену выполз давно знакомый лошадиный череп на этих ногах. Его пустые глазницы, ноздри и рот с торчащими зубами наполнились тёмно-зёлёной слизью, из которой стали появляться маленькие паучки, черви, гусеницы… Некоторые из них вместе со слизью падали на пол, другие расползались по стене.

Чувствуя, что сознание покидает его, директор отпрянул назад к прогнувшейся под ним стене. Казалось, всё его тело превратилось в один страх, больше он ничего не ощущал. А что, если на лестнице ещё такие твари присутствуют? Или похуже? Всё равно – вернуться можно было только из той комнаты. Поскальзываясь на слизи, директор побежал наверх и благополучно добрался до своего кабинета, и стал как вкопанный. За столом, в своём кресле, сидел он сам, Ярослав Карлович, правда такой же неестественный, гладкий, и что-то преспокойно писал в журнале. Но взгляд реального директора остановился на существе за креслом – небольшого роста, не выше спинки кресла, со спутанными грязными волосами, закрывающими лицо. Достаточно было видеть его гнилыё нижние зубы и растрескавшуюся губу, чтобы новый прилив ужаса вновь сковал движения. Ярослав Карлович вдоль шкафов с книгами стал двигаться к комнате; задетые им книги вываливались и при соприкосновении с полом рассыпались в пыль. Наткнувшись на кресло, он упал; кресло сложилось словно картонное и тоже превратилось в песок. Мир будущего оказался непрочным, хуже стекла. Уже плохо понимая, что происходит, директор дополз до комнаты и закрыл изнутри дверь. Снова это гулкое тиканье часов… Дрожащими руками он достал из кармана листок из книги, новый пузырёк с жидкостью. Смятая в ком бумага никак не хотела лезть в бутылочку, половина жидкости вылилась в ящик… Взял часы, показывающие девять, и перевёл назад. И снова закружилась голова, уставшее сознание отключилось вовсе и не было ощущения, что тебя поклеточно растягивают.

Яркий свел лампочки бил в глаза, от этого директор очнулся. Он обнаружил себя на полу, рядом с опрокинутым стулом. И с невероятным упоением услышал тихий шум деревьев за окном, такой привычный, такой добрый. С трудом поднялся на ватные ноги, всё тело била крупная дрожь, руки тряслись, голова раскалывалась. Он добрался до диванчика в коморке между комнатой и кабинетом; там его и нашёл утром Афанасий Михайлович.

Нетрудно догадаться, что то, где побывал Ярослав Карлович – всего лишь один из возможных вариантов развития событий. Наше тело материально, как и наш мир, и существовать одновременно в нескольких измерениях мы, слава Богу, не можем, иначе бы мы могли встретить не только своего двойника, но и совершенно неизвестных существ с неизвестными намерениями. Впрочем, те, которых увидел директор, были, надо полагать, результатами его же опытов, и они попали туда вместе с подопытным, и соответственно были материальны, потому и не создавали впечатление двухмерных картинок, а издаваемые ими звуки, как и тиканье часов – объекта, связывающего эти миры – гулко разносились в пространстве, не встречая на пути никаких преград, ведь звук – это волны, передающиеся между частицами, а те стены, мебель, окна, деревья – всего лишь несуществующая картинка, и звук проходил сквозь них, словно их и не было, ему просто не от чего было отталкиваться. Хочется верить, что наш мир – единственно верный и материальный, а все остальные – это его прототипы, оболочки, которые могли бы стать истинными при другом развитии событий, пусть и несильно отличающегося от настоящего, ведь некоторые действия могут фундаментально изменить ход истории, а другие едва ли будут заметны. Мы являемся неотъемлемой частью нашей реальности, и наши прототипы существуют тоже, но в виде пустой скорлупы, не обладая никакими присущими человеку свойствами, потому и глаза – зеркало души – у них отсутствуют.

Но, в чём только что убедился великий учёный, существует способ побывать в тех параллельных измерениях, хоть и изменить там ничего нельзя, ибо ты не заглядываешь в будущее собственной судьбы, да оно и понятно – будь у нас такая возможность, мы бы могли повлиять на свою судьбу, изменить её, и тогда то, что мы видели в будущем, уже не являлось бы правдой. То есть это само по себе не имеет смысла и лишний раз доказывает, что видеть мы можем лишь один из бесчисленного многообразия сценариев жизни. Однако проведённые директором предыдущие опыты подтверждают мысль, что повлиять на реальность можно лишь единственным способом – попросту исчезнуть. Что ж, внезапное исчезновение иногда позволяет изменить многое, в том числе и спасти жизнь, если вы, допустим, исчезли бы из падающего самолёта. Правда, вполне логично, что и вернуться вам придётся тужа же – в самолёт, но это нужно сделать гораздо позже, когда он уже не будет представлять опасности и превратиться в кучу сгоревших обломков. Тем хуже, правда, если он упадёт, скажем, в океан…

Впрочем совсем не это волновало впоследствии Ярослава Карловича. Если он смог попасть в другое время, то почему бы и из другого времени существа не могли бы попасть к нам? Он искренне надеялся, что те жуткие создания здесь никогда не окажутся. Теперь он примерно знал, что видят жертвы его опытов, и тем ужаснее казалась ему возможность, что и ему рано или поздно снова придётся встретиться с этим. Однако ж тот факт, что Фёдор всё ещё был жив, не мог не натолкнуть директора на следующую мысль: либо ему удаётся с завидным успехом избегать гибели, либо те создания не так уж и хотят с ним расправиться. Опыты были ведь направлены на то, чтобы воздействовать на психику человека путём страха, одного из самых сильных чувств, но не причинять ему физического вреда. Опыт длится девять часов и должен давать необходимый результат, страшно предположить, во что превратиться человек, если этот опыт растянулся на несколько лет. Одно директор теперь знал точно – возвращать этого мальчика ни в коем случае не стоит, это чревато непредсказуемыми последствиями.

Уважаемый читатель наверняка подумал о том, что раз можно оказаться в будущем, почему бы и не наведаться в прошлое? Подобная мысль посетила и Ярослава Карловича, и он намеревался осуществить это, как только оправиться от предыдущего опыта.

11

«Период реабилитации» занял несколько больше времени, чем рассчитывал Ярослав Карлович, и виной тому было очередное указание из Москвы, требующее поставку разведчиков «для выявления политической обстановки в странах Европы». Наладить устойчивый выпуск таких «роботов» директору до сих пор не удавалось, и он отчётливо понимал, что до совершенства ему ещё далеко.

Во время летних каникул он нашёл время провести опыт по перемещению в прошлое. Хотелось выяснить уже всё сразу, а потом уже думать, как это можно применить с пользой.

Предупредив на всякий случай снова Афанасия Михайловича, директор отправился в комнату. Напольные часы в кабинете показывали четыре часа дня; жаркое июльское солнце беспощадно иссушивало и коробило деревянную обшивку третьего этажа, в помещениях которого было душно и жарко. И ещё жарче в комнате, откуда шторы давно уже были убраны. Солнце бросало лучи на деревянный пол, в них летали частички пыли. Невозмутимо закрыв дверь, директор сел на стул и достал пузырёк всё с той же знакомой жидкостью. Он несколько изменил временные границы опыта, теперь его можно было проводить в любое время. Пузырёк убрал в ящик, пододвинул часы и перевёл на два часа назад. Здесь не нужно было использовать никакие «связывающие» предметы, поскольку в прошлом он никого ещё не отправлял и надеялся там никого не встретить из тех, кого следовало бы бояться.

Неприятное ощущение растягивания, и первое, что уловил директор – тихое, едва различимое тиканье часов и шум деревьев на улице. Шум очень гулкий и громкий, хотя бури или сильного ветра в тот момент точно не наблюдалось. Директор осмотрелся. В комнату по-прежнему заглядывало солнце, лишь слегка изменив угол падающих лучей, и в них по-прежнему летала пыль, но разницу директор заметил сразу: свет был не то чтобы яркий, а словно тяжёлый, будто с неба лилась светящаяся густая жидкость, и частички пыли выглядели больше и плавали как-то замедленно. Директор обошел комнату, выглянул в окно. Лес колыхался как единая однородная масса, редкие облака, того и гляди, готовы были свалиться с неба под собственной тяжестью. И вся мебель комнаты выглядела тяжёлой, насыщенной цветами и мелкими деталями. Теперь отчётливо виднелись те царапины, потёртости и искажения формы, которые до этого Ярослав Карлович не видел, либо же их просто не было. И всё это сопровождалось странными гулкими звуками – какой-то скрежет, шорох, разговор где-то очень далеко…

Он стоял в солнечных лучах, но не чувствовал тепла. Взглянул вниз, и тут его вновь охватило уже знакомое ощущение ужаса – он не отбрасывал тени, свет преспокойно проходил сквозь него, не встречая преград. А осмотрев себя, он узнал черты тех фантомов, что встретил в коридоре в прошлом опыте. На ладонях не было ни одной линии, кожа представляла собой чистую гладкую поверхность без намёка на структуру. Как и ткань одежды. И кроме того, выглядела плоской и угловатой – в общем, полная противоположность свойствам окружающих предметов. Один из них, впрочем, вполне соответствовал директору – часы на столе. Взволнованный, он направился к двери. Та поддалась очень неохотно, словно весила несколько тонн. Везде теперь он видел те довольно неприятные подробности – трещины краски на печи, щели в деревянном полу, где копошились какие-то букашки и создавали на удивление громкий шорох.

Директор вошёл в кабинет, и увидел себя же, сидящим в кресле и о чём-то мечтающим – глаза бегают по кабинету, ничего при этом не видя, губы беззвучно шевелятся, руки что-то изображают. Так вот как это выглядит со стороны! Директор «из будущего» обошёл, осмотрел кабинет. В зеркале он не обнаружил своего отражения, а только того, который за столом. Всё верно, ведь он, «директор два-часа-спустя» ещё не существует. Получается, и изменить он здесь ничего не может, ведь тогда, при определённых, допустим, неблагоприятных обстоятельствах, «директор два-часа-спустя» вообще не мог бы существовать. Да, эта мысль определённо его не порадовала.

Но неужели вообще ничего нельзя сделать? Со стола он попытался взять чернильницу – та оказалась невероятно тяжёлой, и чем дальше он относил её от места её нахождения на столе, тем тяжелее она становилась. Отпустил – и она вернулась обратно, как ни в чём не бывало. Всё ясно. Здесь больше нечего делать.

Вернулся директор тем же путём – использовав лист из книги. И снова он в жаркой душной комнате, и всё вокруг выглядит одинаково материально. Теперь он знает, что такое будущее и что такое прошлое. Ну и что из этого? Прошлый мир, который удаляется от нас в вечность, мы никогда изменить не сможем. Он твёрже алмаза; является самым устойчивым из всего наиболее устойчивого. В лучшем случае мы можем только наблюдать за происходящим со стороны. Конечно, кто же не желает вернутся в прошлое с нынешними мозгами? Но ни пережить приятные моменты вновь, ни изменить что-либо не выйдет – только вспомнить. Но так ли далеко мы можем попасть в прошлое? Какой смысл ему существовать, пусть даже в той форме, если оно уже миновало и никогда не повторится? Директор не мог не вспомнить тех странных мелких жучков, копошащихся повсюду, и то, каким старым и потёртым выглядело всё вокруг… Вдруг эти жучки – последнее, что видит наш мир, уходя в прошлое? Они его неспеша пожирают, ни оставляя ничего. Директор не хотел проверять на себе, так это или нет, и решил больше в прошлое не отправляться. Впрочем, они же пожирали только материальные объекты, в то время как сам директор был «фантомом». В связи с этим у него возник другой вопрос – кто же оставался в этом времени, когда он «настоящий» был в другом? Логично, что такой же фантом. Теперь становилась понятна природа тех необъяснимых явлений, которые человек привык обозначать словом «чертовщина» или «привидения». Наш мир материален, и преимущественно в нём отсутствуют такие сущности, но иногда, видимо, всё же случаются какие-то сбои, и мы видим призраков прошлого, не способных причинить нам вреда, поскольку их время уже вышло, или будущего, и тогда они называются доппельгангерами, если мы видим самого себя. Являясь нашей проекцией при том или ином ходе событий, они уже способны воздействовать на жизнь в настоящем.

Директор был разочарован, и разочарование постепенно росло вместе с его отчаянными и безрезультатными раздумьями, что же делать с этим дальше. Нельзя же допустить, чтобы такое великое изобретение, фактически машина времени, пошло коту под хвост. Но важные дяди в Москве ждали от него результатов несколько в другой области науки, и Ярослав Карлович снова и снова, комбинируя различные ингредиенты, пытался удовлетворить их. Ведь время шло, а дело, казалось, не двигалось с достигнутой точки, улучшить эффект ему удавалось, но эти ступени улучшения были всё меньше и меньше; никак директор не мог найти идеальную формулу.

12

Дни за окнами лаборатории сменялись один за другим; жаркое солнце, пение птиц и стрекотание кузнечиков уступали место серости, дождям и ветрам и рычанию тракторов в полях на уборке урожая; за ними приходили снега, морозы, и звёздное небо лишь ненадолго позволяло осветить себя; снега превращались в ручьи, на голых ветвях набухали почки, и всё это не удостаивалось внимания великого учёного. Возможно, если бы некая немыслимая сила заставила отвлечься его от пробирок и провести день на воздухе, а не в полумраке со зловоньями кипящих жидкостей, он бы заметил, что природа уже создала безупречный механизм восстановления всего живого, и ничего больше не требуется, а человек лишь создаёт проблемы самому себе. Но Ярослав Карлович был не из тех людей, что сдаются перед трудностями. Приближался 1940 год, а он так и не наладил своё «производство».

Достигнув определённого уровня, он не мог сдвинуться дальше. Любые вариации с компонентами давали отклонение вправо или влево, но не вверх. А это было необходимо, ведь пока «роботы» получались с замедленной реакцией и вскоре, как выяснялось, теряли свои характеристики, а поскольку восстановить их тоже не удавалось, то они доживали свой век в психиатрических больницах, пугая других пациентов рассказами о страшных чудовищах.

Душевную неудовлетворённость ещё доставляла эта «машина времени», за последующие пять лет так и не нашедшая какого-либо развития или применения. И именно это грызло, пожирало директора изнутри. Изобретение, к которому люди стремились на протяжении всего периода своего существования, наконец-то создано, и как же больно и обидно осознавать то, что оно оказалось бесполезно! Прошлое нельзя изменить, в будущем мы видим неправду… или, точнее, один из бесчисленного количества вариантов, то есть пропорционально тому, как оно устремляется в бесконечность, вероятность выпадения одного конкретного варианта приближается к нулю, а это почти то же, что неправда.

Всё это время школа работала в обычном режиме, каждый год исправно поставляя стране выпускников, и лишь единицы из них шли не в светлое социалистическое будущее с аттестатом об образовании, а прямиком в КГБ с документом, напоминающим техпаспорт на какую-нибудь машину, чтобы после нескольких месяцев проверки на работоспособность оказаться в психбольнице. К директору уже поступило одно письмо с угрозами заморозить проект в связи с его неэффективностью. И на исправление ошибок ему давался только год. Но тут случилось то, что, пожалуй, порадовало одного-единственного человека – его – началась 2-я Мировая война, и Советскому Союзу срочно потребовались разведчики, и в большом количестве, так что о приостановлении деятельности школы в суматохе благополучно забыли. В школу целыми автобусами начали присылать разных отморозков и хулиганов, которых мало того что негде было разместить, так ещё и требовалось через два месяца сдать в совершенно изменённом виде, и радость директора на этом исчерпала себя. Начался какой-то дурдом, работать было невозможно, если ещё учесть, что для «переделки» человека требовался далеко не один сеанс, да и технология была не идеальна. Но в приказе, присланном уже в июле 41 года, твёрдо говорилось – «обеспечить», и Ярослав Карлович из кожи вон лез, чтобы это выполнить. Он практически перестал спать и есть, только работа, работа, хотя бы ночью никто не беспокоил. Афанасий Михайлович сдавал позиции, Виктор ещё не мог полностью его заменить, и на директора в связи с чрезвычайной обстановкой навалились обыденные дела.

Как он ни старался, наладить этот конвейёр он не мог, и не раз писал в Москву с утверждениями, что в таком объёме создавать солдат невозможно. Но это, как не сложно догадаться, результатов не принесло. В итоге Ярославу Карловичу пришлось при опытах добавлять больше наркотических веществ, которые не изменяли психику, а просто подавляли деятельность некоторых «ненужных» отделов мозга. Получались вялые «овощи», мало чувствительные к внешним раздражителям – совсем не то, чего желал директор. И это продолжало грызть его изнутри – он делал не то, что хотел, занимался не тем! Ему было страшно подумать, какую службу могли сослужить эти существа для родины.

Со временем объём «подопытного материала» сокращался, зато увеличивалось количество отчётов из КГБ, свидетельствующих о том, что «солдаты не удовлетворяют заявленным требованиям». Далее шло более подробное описание случаев, в которых эти люди теряли свои отменные качества порой в самых ответственных моментах и превращались в сумасшедших. Кто-то начинал плакать и вести себя неадекватно, другие вообще теряли всякую чувствительность, третьи, видимо, сохранившие некоторую часть рассудка, вовсе сбегали, у четвёртых возникали разные фобии, они повсюду видели каких-то чудовищ.

Когда война закончилась и наступил перерыв в пристальном внимании власти к его персоне, Ярослав Карлович понимал, что теперь он и его дело находятся под ещё большей угрозой, чем ранее, и что это затишье перед бурей, войной, только теперь уже исключительно для него. Войной между его амбициями и требованиями людей, возомнивших себя самыми умными и всемогущими. Как бы ни так!

Осенью 1945 года директор подписал приказ об окончательном отстранении Афанасия Михайловича от дел, и назначил на его место Виктора, который давно уже фактически работал за него. Бывший управляющий, превратившись в дряхлого осунувшегося, тощего старика, теперь спокойно доживал свой век в комнатах второго этажа. Военная суматоха совсем его доконала, у него появились какие-то навязчивые идеи, он частенько бормотал себе под нос. Глядя на него, Ярослав Карлович ещё раз убеждался, что позволить себе превратиться в такое же слабоумное существо он не может. За это время он почти не изменился, разве что стал более худым, кожа несколько побледнела, резче проявились черты лица. Препараты, которые принимал он, не позволяли его телу сдавать перед возрастом. Вот только стал напоминать тот порез на запястье, который давно зажил, сухожилья срослись; но теперь на его месте образовалась небольшая плотная шишка, словно в этом месте произошел сбой, и ткань из-за заживляющих препаратов все продолжала нарастать. Это немного ограничивало движения кисти.

Вид угасающего Афанасия Михайловича навеял директору ещё одну мысль – о семье. Ведь он, директор, никогда не имел её и даже не задумывался. Превратиться вот так в одинокого старика – этого он просто не мог позволить себе. Что лучше: посвятить жизнь науке и добиться бессмертия, пусть хотя бы в переносном смысле, или всё время жить с кем-то, работать, делая то, что тебе не нравится, постоянно вникать в проблемы окружающих? Для него, несомненно – первое.

Пользуясь затишьем, директор изо всех сил старался усовершенствовать свои методы дабы реабилитировать себя в глазах власти. Он ясно предчувствовал, что грядёт что-то нехорошее для него. И отсутствие информации только угнетало. Надежды, что страна будет занята восстановлением и забудет про него, оправдывались недолго – в октябре 46-го пришёл указ о проведении в школе комиссии «по определению целесообразности её деятельности». И сейчас это письмо, принесённое утром Виктором, лежало на столе. Стрелки часов уже перебрались в вечернее время, а директор всё сидел в кресле и думал. Думал о будущем, о своей судьбе, о судьбе его дела. Неужели это конец? Или может, раскрыть им все карты, рассказать о всём, что имело успех? Прежде всего о тех препаратах, замедляющих старение. И это после того, как они отнеслись к нему, к его беспрерывной работе на протяжении десятков лет? Ну уж нет. Директор решил действовать по принципу «так не доставайся же ты никому». Ведь шансы есть всегда. Он сумеет их убедить. В конце концов, можно применить какой-нибудь препарат, подавляющий бдительность. Хотя это тоже не вариант – когда члены комиссии придут в себя, то наверняка вспомнят, что действовали не в полнее адекватно, а это только приведёт к новым проверкам, и рано или поздно правда выплывет. С этим препятствием директору придётся встретиться лицом к лицу, бес помощи чего-либо.

Зашёл Виктор, спросить, не будет ли каких указаний на завтра.

– Присаживайся, – устало сказал директор, указав на уже потрёпанное кресло у шкафов. Он откинулся на спинку и задумался, чувствуя пустоту и разочарование. Глядя на строгое внимательное лицо Виктора, он почему-то проникся симпатией к этому человеку, чего не замечал по отношению к его отцу. Видимо, не все человеческие качества он ещё растерял. – В школе планируется провести комиссию. Здесь указано 5 ноября. Что ты думаешь об этом? – Вероятно, он впервые задавал такой вопрос, но и впервые он чувствовал усталость от своих бесконечных дум.

– Ну, надо подготовится… А с какой целью проводят комиссию?

– С целью моего отстранения! – негодование директора вырвалось наружу. И Виктор был здесь ни причём, просто ему нужно было выговорится, что и так случалось не часто. – Как ты наверняка заметил, работа моя идёт не слишком хорошо. Но я работаю, работаю не покладая рук, неужели этого не достаточно им!? Что им ещё нужно?