Восемь с половиной часов

– Что ж, в этом ты прав, наше тело, будучи материальным объектом, стареет, как и все остальные предметы. Однако ж мозг мне удалось сохранить в ясности и запустить процесс постоянной регенерации его клеток, так что из ума я никогда не выживу, не надейся на это. Да и вообще, стареет только тело, сам мозг может существовать вечно.

– Ты уже выжил из ума, и давно! И где ж будет жить твой мозг, когда тело совсем развалится? В стеклянном ящике?

– А знаешь, там, в лаборатории, я действительно был нерасторопен, убрал пробирку… я ценю твою смелость, из тебя получится хороший слуга, так что на твои колкие замечания я сейчас реагировать не буду.

Теперь уже Вадикино терпение готово было лопнуть, но в своём безвыходном положении оставалось лишь жалеть, что удар графином не пришёлся чуть ниже и не сломал ему челюсть. Тогда он, вероятно, был бы не столь разговорчив. А директор тем временем продолжал:

– Что же касается моего мозга, то я, разумеется, много размышлял на эту тему, и пришёл к выводу, что единственный выход – пересадить его в голову другого человека. Но один я не могу этого сделать, мне понадобится ассистент, который точно выполнит мои указания. А работа над его созданием ещё не завершена – сами понимаете, на помощь «разумного», так скажем, человека я рассчитывать не могу. Быть может, ты или твоя подружка им станет? Должен заметить, ваш интеллект на достаточно высоком уровне, не то что те лесорубы, которыми я вынужден был довольствоваться в последнее время. Не иначе как судьба мне вас подарила.

– Точно, но затем, чтобы тебя уничтожить! – Вадик не унимался, но вырваться из Тёминых рук было невозможно.

Таня слушала их разговор, рассматривая сначала директора, потом повернулась к Тёме, насколько могла, и постаралась взглянуть ему в глаза. Но тот стоял неподвижно и смотрел прямо. Вадик удивился, увидев в её лице глубокое сожаление и надежду, и лишь капля ненависти несколько омрачала его и делала суровым и уверенным. Она обратилась к Тёме:

– Тёма, ты слышишь меня? Очнись, пожалуйста!

– Это бесполезно, дорогая моя, – вмешался директор, – из него получился хороший слуга, не так ли? Никогда не перечит и выполняет всё чётко, что может быть лучше?

– Тебе не сойдёт это с рук, – со спокойной угрозой ответила Таня, и при этом в её голосе звучала пугающая уверенность, а не импульсивная злоба, сдобренная ущемлённым самолюбием, как в речах Вадика.

Уловив, видимо, её угрозу, директор вздохнул и проговорил:

– Что-то мы заболтались. Пора и к делу приступать.

Уцелевшей рукой он взял костыль, прислонённый к столу, и с невероятным усилием, сопровождаемым кряхтением, поднялся на ноги, точнее на ногу.

– Честно говоря, мальчик, ты сильно подпортил мне продвижение моего дела, – кряхтел он, крохотными прыжками передвигаясь по кабинету, всем весом наваливаясь на костыль, что выглядело крайне неустойчиво, – но, думаю, свою вину ты сумеешь уже вскоре искупить. Тимофей, держи их крепко и веди за мной, но на приличном расстоянии, – обратился он резким тоном к Тёме.

Вадик и Таня почувствовали, как «оковы» на их руках снова сжались, и страж повёл их за директором. Десятиметровый путь в комнату темпами старика занял несколько минут. Вадик желал лишь одного: как-либо дотянуться до директора, хотя бы ногой; самого легкого толчка было бы достаточно, чтобы тот завалился на пол. Но не имея возможности причинить ему физический вред, оставалось уповать только на свои речевые таланты. Как-никак, он всё-таки будущий журналист, главное оружие которого – слово. Мысленно перебирая всё то, что наговорил ему старик, он выбрал одну наиболее болезненную тему:

– А что же твоя машина времени, неужели не пригодилась? Стал бы ты тут гнить, имея возможность всё изменить к лучшему!

– Всё не так просто… должен тебя разочаровать, но путешествия во времени с целью изменения хода событий оказались весьма бесполезными. Ничего изменить нельзя…

– Или просто ты не очень усердствовал!

– Я потратил на это более пятидесяти лет, так что не стоит упрекать меня в безделье! И не смей меня перебивать! Всё дело в том, что будущее представляет собой миллионы вариантов и не является прямым следствием настоящего! В то время как прошлое четко установлено нашими действиями в настоящем и является, пожалуй, самой монументальной вещью из всех. Впрочем, я не намерен тебе всё это объяснять, нет смысла. Тебе это не пригодится.

Они уже были в залитой солнечным светом комнате, где не было и намёка на ночную прохладу, и директор распахнул створки шкафа. Его многочисленные полки, расположенные в том числе и на дверцах, были заполнены всевозможными стеклянными ёмкостями с разноцветным содержимым, а на верхней, вместо больших и тяжёлых механических часов, стояло маленькое электронное устройство, напоминающее осциллограф, всего с несколькими кнопками и тумблером на передней панели. Директор переключил тумблер, и на экранчике загорелись разные цифры.

– Непросто было достать эту вещь, – пояснил он, – но в современном мире всё же есть преимущества: я, как видишь, смог заменить механические часы электронными, они намного проще в управлении, не так ли? После расформирования школы я стал хранить все свои препараты прямо здесь, в шкафу, чтобы не таскать; это очень удобно.

Тёма держал ребят на некотором удалении, у кровати. Директор стал доставать какие-то бутылочки.

– В моём положении теперь тяжело с вами возиться, так что отправлю-ка я вас на опыт сразу двоих. Хоть и разные у вас характеры, но потом подправим.

Вадик решил, что пора доставать свой последний козырь, и решил это сделать позаковырестей:

– А ведь я не всё сказал по ту статью. В частности, про автора. Да, им был Панин, но, я думаю, вам интересно было бы узнать, с чьих слов он её написал?

Директор медленно повернул к нему голову, и после короткого молчания прохрипел:

– И с чьих же?

– С дневника Афанасия Михайловича, который любезно предоставил ему Виктор после смерти отца. А потом и сам добавлял информацию по ходу дела.

Вадику показалось, что единственный глаз старика готов был вылезти наружу. На его лице теперь едва ли можно было различить какие-то эмоции, но по тяжёлому хриплому дыханию и по тому, как он опёрся на костыль, поворачиваясь к ним, становилось понятно, что он находится в крайней стадии гнева.

– ТЫ ЛЖЁШЬ!!

– Нет, поскольку я разговаривал с внуком Михаила Панина, он и дал мне статью.

Старик ещё больше навалился на костыли, пытаясь справиться с эмоциями. Он бы непременно ударил им Вадика, если не был бы уверен, что тогда упадёт на пол.

Таня почувствовала, что Тёмина рука слегка дрогнула. Она повернулась к нему и снова предприняла попытку поговорить с ним:

– Тёма, ну очнись же! Это твои друзья! Приди в себя… ты же меня помнишь, ну…

Вадик же, глядя на растерявшегося старика, решил беспощадно озвучить мысль, так шокирующую Ярослава Карловича:

– Ваши так называемые друзья предали вас, и правильно сделали. Тем самым шпионом как раз Виктор и был, и работал он на КГБ.

Его единственный разговор с Виктором на тему появившейся в школе «крысы» всплыл перед мысленным взором Ярослава Карловича, будто он произошёл вчера. И лицо Виктора, такое спокойное и уверенное, даже где-то с состраданием… Человек, которого он всё-таки любил, пусть и столь изощрённой и деформированной любовью, всё-таки он был к нему привязан, и этот человек осмелился его предать! В такие моменты здравый смысл полностью покидает нас, оставляя разбушевавшимся чувствам свободной арену нашего мышления. Ярослав Карлович не мог и не хотел в это верить, так же как и в свою слепоту по отношению к наиболее близкому человеку. И что сейчас было в нём сильнее – разочарование в Викторе или досада за собственную невнимательность – я не рискну определить.

А Таня не теряла времени, пока старик предавался воспоминаниям. Она упорно продолжала уговаривать Тёму вернуться к ним, и вот, наконец в глазах его, куда она с такой надеждой заглядывала, различила нечто похожее на недоумение, словно тусклая свеча зажглась в огромном большом зале. Тёма перевёл взгляд не неё, как будто пытаясь вспомнить. Он не отпускал руки ребят, но уже и не заламывал их, а просто держал почти без усилия. Вадик не унимался, упиваясь сладостной местью за всех тех людей, которые были обречены на страдания этим немощным существом, стоящим перед ним:

– Вы ошиблись, профессор, недопустимое количество раз! Ошиблись в главном – в выборе жизненного пути! И пришло время за это поплатиться.

Вадик, теперь жёстко никем не удерживаемый, сделал шаг вперёд, а Таня уже била свободной рукой Тёму по щекам, трясла за подбородок, надеясь привести в чувства.

– Держать их! Держать!! – Вопил старик; судорожными движениями он опустил руку в карман, надеясь, видимо, найти там знакомую колбу, но в этот момент его голову посетила мысль, что она сейчас валяется на полу в лаборатории. Ещё одна ошибка…

Тема не отпускал руку Вадика, но вместе с ним шагнул вперёд.

– Как видишь, твои методы и сейчас не работают! – Торжествовал Вадик, видя теперь старика не том же месте, что и он в спальне.

– Вы не смеете! Не приближайтесь ко мне, иначе пожалеете! Тимофей, держи их!

Но все отчаянные крики директора прошли даром. Вадик двигался вперёд, и Ярослав Карлович попытался было повернуться к шкафу и выбрать какую-нибудь пробирку, но не успел, получив удар под колено уцелевшей ноги. Костыль подкосился, директор ещё не оставлял надежды, падая и взмахивая в воздухе рукой, поймать какую-нибудь опору, и даже поймал, но ею как на зло оказался край полки шкафа. Гениальный учёный, Ярослав Карлович, ввалился в шкаф, обрушив на себя с диким грохотом полки с медикаментами. Большинство склянок разбилось, содержимое вылилось на их создателя, отчаянно копошившегося внизу и наполняющего комнату хриплым криком. Вещества, многие из которых и так содержали кислоту, смешивались друг с другом и образовывали недопустимые комбинации, прожигали одежду, и кожу… Помещение наполнилось едким дымом, сочетающим весь спектр запахов, дышать стало практически невозможно. Тёма вдруг упал, тело начали трясти конвульсии, изо рта пошла пена.

– Мы должны уходить, – сказал Вадик, морщась от едкого запаха.

– Но Тёма… его нельзя бросить…

– Ты видишь, что с ним? Бежим…

– Нет!

– Ты тоже хочешь умереть? Здесь невозможно дышать, мы даже вытащить его не успеем!

Запах, распространившийся по всему третьему этажу, по правде был чудовищным, от него мутило уже после первого вдоха, глаза жгло, а сердце начинало колотиться, как бешеное. Влекомая Вадиком за руку, Таня, со слезами то ли от жжения, то ли по Тёме, выбежала из комнаты. Последнее, что она видела – ещё шевелящееся под грудой стекла тело и руку, пальцами без кожи отчаянно впивающуюся ногтями в пол.

Ребята вырвались из школы на свежий воздух, в благоухающую всеми оттенками зелень, и побежали по аллее. На улице голова мало-помалу прояснилась, но никто и не думал останавливаться. Этот ужас хотелось скорее оставить позади, выкинуть из головы, как дурной сон. Вадику было очень тяжело на душе, он не ощущал себя героем, и Танины всхлипывания сзади усугубляли это чувство. Они пробежали по той же тропинке, мимо дома и наконец очутились на деревенской улице у покорно дожидающейся их машины.

– Ключи! Они же у Тёмы! – Прокричала Таня.

– Я вытащил их из его кармана, когда он падал, – Вадик открыл машину.

Опустившись на сиденье, Таня дала волю чувствам, предавшись рыданиям. Она во всём винила Вадика, как обычно мы ищем виновного в чём-либо, лишь бы ни себя, но начать его сейчас отчитывать была не в силах, да Вадик и сам прекрасно понимал, что его самонадеянная идея разоблачения обернулась весьма плачевно, и в крайне подавленном состоянии он повернул ключ зажигания, нажал на педаль, и автомобиль бесшумно поехал по примятой вчера им же траве.

18

Ярослав Карлович не чувствовал боли. Он лежал погребённый под грудой битых склянок, собственными изобретениями, работе над которыми он посвятил жизнь и которые его и убили. Не было боли, но вскоре ощущение тела просто пропало. Он жадно втягивал лёгкими отравленный воздух, пока наконец втягивать стало нечем. Тело растворилось, образовав вокруг тёмно-бардовую лужу с чёрными разводами, и теперь он, вернее, его голова, как на зло уцелевшая от смертоносных ядов, вынуждена была одним глазом созерцать край кровати и такой знакомый ковёр над ней. Вадик был прав: директор уже был не человек, а живая законсервированная мумия. Его мозг, насквозь пропитанный препаратами, никак не хотел умирать, и Ярослав Карлович теперь с нетерпением ждал, когда же наконец без поступления кислорода он навсегда избавит его от способности соображать, которой он так всегда гордился перед собой же, а сейчас она стала невероятно мучительной. С нетерпением ждал он тот знаменитый свет в конце туннеля, чтобы вознестись к нему и покинуть несправедливый мир. Или наоборот, провалиться в дышащую жаром бездну… Но в любом случае увидеть, наконец, то, что находится там, за гранью, всегда его интересовавшей.

В последние минуты земного бытия страх перед смертью удивительным образом проходит, оставляя лишь покорное умиротворение. Но разве так планировал окончить жизнь великий учёный? Все его труды пошли насмарку. Всё, чем он дорожил, все несбывшиеся надежды, от которых он с завидным упорством не желал отказываться, были похоронены в этой комнате, в куче битого стекла и переломанных деревянных полок. Покорное умиротворение никак к нему не приходило, вместо него был разве что дикий внутренний вопль и горькая обида. Вспоминая свою жизнь, которая теперь всплыла перед ним в мельчайших подробностях, он видел лицо Виктора – тогда, после разговора, он вроде бы хотел ещё что-то сказать, вспомнил свои подозрения насчёт него, и вспомнил, как тот ворвался в кабинет за день до ареста и предупреждал его. В его интонациях тогда звучала неподдельное сожаление человека, поставленного перед жёстким выбором. Нет, Виктор его не предавал, иначе бы и не стал предупреждать, с властью он сотрудничал вынужденно, и, как теперь оказалось, не зря. Всё, что ни делается, всё к лучшему, и только сейчас директор это понял: та статья оставила хоть какой-то след о нём, ведь больше-то ничего нет. Эти мысли немного его успокоили, но минуты тянулись невыносимо мучительно. Сколько вот так ему придётся пролежать? И будет ли когда-нибудь покой? Каждому воздаётся по заслугам, а уж его заслуги явно не предполагают лёгкой смерти. Он избавил себя от физической боли, но душевная стала в несколько раз сильнее.

Директор видел, что Тёма, вопреки его ожиданиям, поднялся на четвереньки и выполз за дверь. Старик более не злился ни на него, ни на его друзей, а скорее, был им благодарен: они принесли ему избавление, на которое сам бы он никогда не решился. Вот, наконец, сознание стало успокаиваться, зрение застлала пелена… и в ней мелькнула тень… невысокая и полупрозрачная, она скоро приобрела очертания силуэта, который приблизился к нему и наклонился… В белой пелене Ярослав Карлович ещё успел различить черты лица мальчика Феди, возможно, до сих пор обитавшего где-то там, на восемь с половиной часов вперёд. Вспомнив о машине времени, директор мысленно усмехнулся и порадовался, что ему более не надо с ней возиться… пелена медленно сгущалась, пока не превратилась в кромешную тьму.

– Вадик, почему ты мне всё не рассказал? Что ты хотел этим доказать? – Заговорила Таня, немного успокоившись. Машина миновала деревню и спускалась по окружённой кустами дороге к ручью.

Вадик молчал, внимательно глядя на дорогу.

– Неужели ты думаешь, что я поверю, будто бы ты поехал сюда лишь из-за этой чёртовой курсовой? Знаешь, хочу тебе сказать: когда следующий раз задумаешь очередную глупость, в чём я не сомневаюсь, выполняй её один и не втягивай посторонних!

– Значит, я для тебя посторонний?

– Нет, но мне теперь очень бы хотелось этого.

– Да, я идиот! Я это уже понял и всё осознал! Что тебе ещё надо от меня?

– Услышать более-менее разумные обоснования. Когда тебе надо, ты сама сообразительность и логичность, а чуть только что не по-твоему, так всё, идите все на фиг, ничего объяснять я не намерен. Удобная позиция! Но должна тебя разочаровать: в жизни часто приходится оправдываться.

– Ты так говоришь, как будто я знал наперёд, что случиться! Как будто я знал, что встречу здесь обезумевшего столетнего старика! А впрочем, конечно! Мне очень хотелось с ним побеседовать!! – Вадик повернулся к ней.

– Но можно же было хотя бы предупредить! – Не отступала Таня, считая свою точку зрения единственно верной, – и смотри на дорогу.

Вадик снова собрался было утверждать, что ничего сам толком не знал, но вспомнив объём утаённой им информации, а так же разговор в спальне, который, по-видимому, теперь продолжился и учитывая Танину дотошность, мог бы продолжаться бесконечно, он всё-таки решил как-то оправдаться:

– Да, я просто опрометчиво понадеялся выяснить, что здесь такое…

– И выяснил, как видно, удачно!

– Ты понимаешь, прочтя статью, я во многое не поверил, но всё же она меня зацепила, потому я и решил вам не говорить, иначе бы ты, по крайней мере, сочла бы меня за идиота. Я думал, это будет обычная поездка…

– Осторожно!!

Не успев увидеть, было ли на пути какое-либо препятствие, Вадик надавил на тормоз, но по ещё мокрой от росы траве машина продолжила двигаться, сбив кого-то, кто ударился о лобовое стекло, образовав в нём трещину, и улетел в кусты. Автомобиль занесло, он остановился у самого ручья и заглох.

– Что это было?!

– Я же говорила, смотри на дорогу! Ты даже здесь не в состоянии сделать всё так, как надо!

– Слушай, хватит уже на меня орать!

– Заводи мотор!

Но поворот ключа зажигания не дал результата.

– Прекрасно, что теперь делать?

– Надо выйти и посмотреть, кто это был, – поучительным тоном предположил Вадик.

– Ты рехнулся?! А если это кто-нибудь из тех, пропавших? Конечно, обязательно надо выйти и посмотреть!

– Ты меня пытаешься тут учить морали, а сама готова оставить человека в беде, – справедливо заметил Вадик, – кстати, кто это был? Ты же его видела.

– Я только краем глаза заметила… ну человек, наверное… А вдруг это старик?!

– Нет, о бы точно до сюда не добрался так быстро… у него обе ноги сломаны… Да нет, он наверняка умер! На него же обрушились все эти препараты…

Вадик опустил стекло и выглянул наружу. Никаких звуков со стороны кустов, куда упало тело, слышно не было.

– Подожди! – встрепенулась Таня, – я, кажется, заметила… мне показалось, что на нём знакомая кофта… – она замолчала в нерешительности, словно боясь своих мыслей, да и не было нужды договаривать.

– Мы должны посмотреть.

Вадик открыл дверь и вышел. Слушая бешено колотящееся в груди сердце, он заглянул сквозь ветви кустов, не обращая внимания на Танины возгласы «осторожно!». Чуть поодаль, в небольшом углублении, служившим ранее придорожной канавой, лежало тело, и правда в светлом знакомом жакете на молнии. Махнул Тане рукой, он спустился вниз и наклонился над телом, лежавшим вниз лицом, прислушиваясь к дыханию.

– Это же Тёма, – прошептала Таня, – скорее, переверни его!

– А если он…

– Переверни, иначе я сама это сделаю! – воскликнула Таня, словно бы это была самая страшная угроза. Вадик вполне мог бы ей предоставить такую возможность, но поддаваясь угрызениям совести не только за недавний случай, а вообще за свой характер, он наклонился и повернул его. Всё-таки нестандартная ситуация, позволяющая нам проявлять во всей полноте свои характерные черты – отличный повод сделаться более самокритичным.

На траве, весь перепачканный какой-то гадостью и со странными ранами, напоминающими ожоги, и правда лежал Тёма. Таня наклонилась ближе:

– Он жив? Жив?!

– Да откуда я знаю! По крайней мере, был.

– Отлично, ты и сейчас находишь повод сострить!

Она присела и дотронулась рукой до шеи, проверяя пульс.