Помоги проекту - поделись книгой:
К югу – в Новороссийск и Крым – потянулась и часть культурной богемы, блиставшая некогда на подмостках ростовских театров и концертных залов. Хотя бодрые и оптимистичные афиши ещё наполняли собой ростовские газеты и красовались на афишных тумбах, в воздухе чувствовалась тревога и напряжение. Они усилились, когда в город стали прибывать новые волны беженцев – на сей раз из оставленных белыми Орла, Воронежа, Курска… Власти города, как могли, успокаивали горожан.
Миша всё видел и всё чувствовал. Но у него банально не было денег. Самое смешное, размышлял он, что махновцы, получившие от него неожиданный приз, скорее всего пропили его кровно заработанные «карбованцы» в кабаках, и останутся в итоге с голой задницей там же, где и были – в своих разорённых куренях и сёлах, а он, Миша Одессит, мог бы сейчас плыть на пароходе в культурную Европу, учиться новой музыке, впитывать последние веяния в поэзии, живописи и моде. Вместо этого он по-прежнему играет в опостылевшем ему ресторане гостиницы «Большая Московская» на улице Большой Садовой, и это есть, по мнению Миши, самая большая в мире несправедливость.
Денег у него не было даже на покупку новой гитары. Он играл на одолженной, сносной, но не идущей ни в какое сравнение с прежней красавицей. Экономя на всём, снял самое дешёвое жильё, съедал в день лишь по паре бутербродов, похудел. Теперь Миша вновь превратился из сытого лоснящегося буржуа в старого доброго бродягу-цыгана. Но играть стал как будто бы лучше, много импровизировал и сочинил пару сногсшибательных пьес, чем вновь подтвердил старую кисло-сладкую истину о том, что «творческий человек должен быть голодным».
Махновцев Миша простил, в будущее смотреть перестал, жил одним серым днём и верил, что всеобщий поток захватит и его, и протащит-таки в нужном направлении. А пока нужно было играть свою роль здесь, что он по-прежнему с успехом и делал.
Однажды, когда он в очередной раз тащился из своей съёмной, крохотной чердачной каморке на работу, пошёл первый снег. Из-под густой метели ему навстречу выплывали облепленные снежинками, поблекшие фигуры ростовцев, а тротуар под ногами быстро превращался в мокрую кашицу. Миша не обращал на прохожих никакого внимания, пока его взгляд не выхватил рослую фигуру офицера в форме Донской армии. Офицер никуда не торопился, а стоял, примостившись к парадной двери типичного ростовского домика с богато декорированным фасадом, и курил папиросу. Козырёк над дверью защищал его от падающего снега, но лицо офицера было растерянно-беззащитным, а взгляд был устремлён словно в пустоту.
– Господин офицер, извините за безпокойство. Вы меня не помните?
Офицер дёрнулся, будто очнулся, сощурился, вглядываясь в незнакомца, затем сделал попытку улыбнуться.
– Помню. Вы тот самый музыкант, что пел Интернационал.
– Да, да, тот самый! – радостно закивал головой Миша. – Я рад, что вы меня узнали. Я ведь у вас в долгу. Вы спасли мне жизнь! А сейчас я смотрю на вас и вижу горе на вашем юном лице. Простите, что интересуюсь, но может быть, я смогу вам чем-то помочь?
Георгий (а это был он) покачал головой.
– Здесь вы уже ничем не поможете. Умерла моя мама. Заразилась тифом в Новороссийске… Папа, доктор, не смог ничего сделать. Он привёз её сюда и сегодня были похороны. Вот, собственно, и всё…
– Соболезную вашему горю, молодой человек. Тут уж действительно ничем не поможешь. Разве что… не хотите ли в ресторан? Развеяться?
Георгий скривился.
– Нет, спасибо, не хочу. Мне до смерти надоела пьяная публика. Знаете, что губит сейчас Белые армии? Апатия и пьянство! И вытекающее из него свинство! Я был чуть ли не под Москвой и знаю, о чём говорю. Население великорусских губерний смотрело на нас не как на избавителей, а как на банду разбойников…
– Не могу с вами не согласиться, молодой человек. Мне тоже до смерти надоела пьяная публика. Но я вынужден её развлекать. И тем самым я немного облегчаю их боль. Музыка, молодой человек, вот лучшее лекарство.
– Музыку бы я послушал – задумчиво произнёс Георгий. Вы тогда здорово играли. И пел этот, как его… Вертинский!
– Да, да, Вертинский! Говорят, он сейчас в Харькове. Или в Одессе. Но что же мы тут стоим, на этом холоде! Пойдёмте, пойдёмте со мной!
Георгий послушно поплёлся за Мишей. Ему было всё равно, куда идти. Его убитый горем отец лежал сейчас в их пустой квартире, мертвецки пьяный. Сестра была на фронте и от неё не было никаких вестей. Его полк, разбитый красными под Воронежем, был выведен в резерв на пополнение. А он, хорунжий Верин, был отпущен в отпуск для похорон матери. На его фуражку сыпался мокрый снег, серые тучи над головой плотно окутали небо. И никакого просвета не было и не предвиделось.
Миша привёл Георгия в гримёрку, вскипятил ему чаю. Начали приходить другие музыканты, все участливо жали ему руку, расспрашивали, соболезновали и предлагали выпить. Георгий удивлялся, как среди всеобщего горя и зла его личная утрата имеет какое-то значение и вызывает искреннее сочувствие. От рюмки он отказывался. Но вот пришёл скрипач Моня Адлер, и ещё ничего не зная, просто заглянул Георгию в глаза и настойчиво произнёс:
– Молодой человек, послушайте старого еврея, – вам просто необходимо немного водки!
Георгий сдался. Выпив пару рюмок, он почувствовал себя немного лучше. Музыканты, между тем уже выходили на сцену под рукоплескания публики. Он поплёлся за ними, поставил в уголке стульчик, и просидел полвечера, слушая романсы и старинные цыганские песни. Сегодняшняя программа была под стать погоде – задумчиво-меланхоличная. Он увидел слёзы на глазах зрителей, и почувствовал, как его личное горе растворяется в этом празднике всеобщей беды, которым и была для всех Гражданская война.
Он незаметно уснул сидя на стуле, а очнулся уже ранним утром следующего дня, в пустой гримёрке, на раскладушке. На столе лежала записка:
Декабрь 1919 г.
1.
«Вот и уходит этот год», – отчего-то подумал Петя. Короткие и обрывочные мысли – это всё, что осталось у него в этот тупом, бесконечном и безостановочном марше. Через Среднерусскую возвышенность, через леса Харьковщины, через Донецкий кряж – Петя шагал почти как механическая кукла. Каждый оставленный войсками ВСЮР город выжигал в его душе большую дыру, которую нечем было заполнить. Впрочем, поначалу он часто молился на привалах, вспомнил про чётки, которые дарили марковцам монахи какой-то затерянной на Белгородщине обители, бил земные поклоны Святому Георгию, в надежде, что тот вновь дарует им победу. Полки марковцев, соединившись в дивизию, вели непрерывные арьергардные бои, в которых им почти всегда удавалось отбросить наседавших красных. Но потом их обходили, и под угрозой окружения они вновь отступали. Так продолжалось много раз. Красные умело вбили клин между Добровольческой и Донской Армиями, и их конница всё время была в движении, расширяя и углубляя прорыв, как будто штыком ковыряла небольшую вначале рану, постепенно делая её смертельной.
Ставшего вялым, апатичным генерала Май-Маевского отрешили от должности. Поговаривали, что Его Превосходительство умело спаивал внедрившийся красный шпион, бывший его личным адъютантом. Май-Маевского сменил энергичный Врангель, и войска на короткое время воспряли духом. Но накопившиеся трудности оказались столь велики, что даже железному Врангелю они оказались не под силу. Единственное, что ему оставалось, так это выводить лучшие белые части, «цветные полки» – Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский – из-под непрерывной угрозы окружения и полного уничтожения, что он с успехом и делал.
После оставления Белгорода с дивизией отступал и её штаб, и генерал Тимановский. Он тоже сильно сдал, запил и ничем не напоминал того «железного Степаныча», что твёрдой волей вёл их на Москву. И вот грустная новость: его срочно эвакуируют в Ростов, в тяжелом состоянии. Подозрение на тиф. Эта болезнь, вкупе с декабрьским холодом, военными неудачами и дезертирством были теми всадниками апокалипсиса, что косили белое воинство. К середине декабря в дивизии в строю осталось чуть менее двух тысяч человек. Фактически она сжалась до полка. С ними шли обозы, санитарные летучки. Где-то рядом шла и Ксения, мужественно неся свой крест сестры милосердия. Они почти не виделись.
Неожиданно Петя вспомнил милую харьковскую семью Кноррингов, гимназистку Иру, читавшую ему свои трогательные стихи. Харьков тоже пал. Петя с ужасом подумал, что ждёт их там, в новой большевистской оккупации, и на очередном привале вновь стал молиться за них, лишь бы они эвакуировались, лишь бы спаслись…
Вспоминал Петя маму и Надежду, которую ласково про себя стал называть Наденькой. Сердце его грело их совместное последнее письмо, хранившее тепло домашнего очага и простую, искреннюю и, судя по строкам письма, всё более возросшую Надину любовь к нему, Пете.
Но вскоре он запретил себе даже думать о них. Каждый день мог стать последним, и он не мог себе позволить раскиснуть. Поэтому он продолжал тупо, как заводной, шагать по смерзшейся земле, лишь повторяя «левой, левой». Свинцовые тучи, ветер, красные – всё это стало казаться нереальным и несущественным. Лишь бы дойти туда, куда следует дойти, на последний рубеж чести, и там дать решительный бой. И более ничего…
Дивизия спускалась в лощину. Внизу виднелось какое-то село, одно из многих сёл Донецкого бассейна, где от жителей можно было ожидать чего угодно, включая пулю в спину. На противоположном скате лощины виднелись какие-то сооружения, напоминающие рудники. Петя вспомнил прошлогодние бои в этих местах, и жуткий сон про преисподнюю, чертей и отца Афанасия. И сейчас ему стало казаться, что на дне этой лощины, в этом самом селе и есть вход в преисподнюю, и они все, не ведая того, спускаются туда, слепо, будто бы под чьим-то дьявольским наущением.
Накануне в штабе вышел спор, какой дорогой идти, и новый временный командующий дивизией, полковник Битенбиндер, с каким-то упорством, граничившим с упрямством, отстаивал именно дорогу через это село20, в то время как остальные офицеры возражали. Но подчинились в итоге старшему по званию.
Беспокойство всё больше охватывало Петю по мере спуска дивизии в лощину, окутанную лёгким туманом. Он шёл со вторым полком, где служил со времён боя при Касторной. Его повысили до прапорщика «за отличие», но он по-прежнему никем не командовал, а состоял при штабе полка, включавшем полковника Данилова и нескольких ординарцев.
С южной, возвышенной стороны села донёсся стрекот пулемётов. Было видно, как в атаку вверх по склону на рудники двинулся растянутой цепью головной батальон. Остальные продолжали спускаться к ручью внизу лощины, узкий мостик через который, и пространство перед ним оказались быстро запружены подводами. Артиллеристы тщетно пытались вкатить свои пушки на обледенелый склон. Из-за рудников внезапно, с криками и гамом вылетела красная конница, и принялась рубить тяжело поднимавшихся вверх марковцев. По полкам дивизии судорогой прошло расстройство. Второй полк некоторое время бесцельно стоял на улице села, ожидая, когда освободится мост. Полковник Данилов лично побежал вперёд «разведать обстановку» и пропал. На примыкающих улицах со всех сторон стали появляться красные, только лишь тогда ротные командиры сообразили организовать свои роты на отпор. Но за первой лавой появилась следующая, бой разгорелся в тылу, на станции, откуда дивизия только что спустилась. Стало понятно, что они спустились в ловушку. Полки перемешались. Наступил кромешный хаос.
Петя стрелял в красных, медленно отступая к мостику. Мостик оказался разрушен – тяжелое орудие проломило его настил и застряло. Вокруг метались люди и лошади. Он увидел, как несколько санитарных подвод пытаются медленно въехать на относительно пологий южный склон, вдоль ручья. Наверху, на гребне, красных как будто бы не было. Несколько десятков человек устремились за ними.
«Там Ксения» – осенило Петю, и он рванулся вслед отходящим марковцам. Откуда-то появились силы, он легко догнал подводы и стал подталкивать их, буксующих на склоне, к спасительному гребню.
Старшая сестра милосердия, Ольга, захлёбываясь собственным криком, руководила здесь отступлением. Хотелось спасти как можно больше подвод, которые сбились внизу в одну массу, вместе с конями. На каждой были раненые.
Внезапно Петя увидел Ксению, сбегающую вниз, к обозу с несколькими солдатами. Он, оставив «свою» подводу, устремился за ними. Сверху он видел, как она, хватаясь за лошадиную упряжь, отчаянно пыталась выдернуть из общей свалки ещё хотя-бы один фургон. В это время по ту сторону обоза появились красные, засвистели их пули.
– Ксения, назад, назад! – отчаянно завопил Петя. Он увидел, как она обернулась, но сам споткнулся о камень и кубарем полетел вниз. Поднявшись с земли, он увидел Ксению прямо перед собой, ничком лежащую у подводы. Рядом отстреливались марковцы.
– Отходим, все отходим! Вверх по южному склону, на гребень!
Петя узнал зычный голос капитана Букина, из первого полка.
Не помня себя, он бросился к Ксении, подхватил на руки её лёгкое, почти невесомое тело и вновь устремился вверх. Вокруг роились пули и падали отступавшие. Затем стрельба прекратилось, красные по какой-то причине перестали их преследовать. Запыхавшись, Петя поднялся на гребень и бросился к санитарному фургону. Он бережно опустил Ксению рядом с ним. Рукава его шинели были в крови.
– Сестра ранена, умоляю, перевяжите её!
– Перевязка не нужна. Она убита. – раздался чей-то отрешённый голос.
– Как убита??? – Петя рухнул пред Ксенией на колени, стал лихорадочно щупать пульс. Потом взглянул на её, без единой кровинки лицо и всё понял. Оно словно выражало облегчение от прекратившейся тяжкой муки, а на её губах светилась лёгкая улыбка. Глаза безжизненно смотрели в небо. Петя машинально прикрыл их замерзшими пальцами, снял шапку… На глазах набухли слёзы. Он нежно поцеловал её в посиневшие губы, потом распрямился и достал из кармана свои чётки. Сильное чувство вины больно сжало его за горло. Слова молитвы с трудом пробивались сквозь судорожные рыдания. Так продолжалось, казалось целую вечность. Перед ним вставали картины прошлого: их с Ксенией перегляды, его юношеский взволнованный шёпот ей на ушко, первый поцелуй… Затем кто-то обнял его за плечо, поднял и решительно подтолкнул к строю вышедших из преисподней бойцов. Тело Ксении погрузили на подводу. Остатки разбитой Марковской дивизии продолжили отход на Ростов.
На улицы Ростова входили призраки. Оборванные, грязные, перебинтованные, со смертельно усталыми, обветренными лицами, они тем не менее старались чётко держать строй, спускаясь по Таганрогскому проспекту. За ними катилось несколько фургонов с простреленными тентами, одно орудие и несколько тачанок. Их было всего несколько сотен.
Зеваки-ростовцы с ужасом спрашивали друг друга:
– Кто эти оборванцы? Пленные? Но почему с винтовками?
Какой-то знаток, вглядевшись в знаки различия и погоны, объявил:
– Невероятно господа, но это генерала Маркова полк! Что случилось?
– Они же должны быть под Орлом? Разве не так?
– Какой к чёрту Орёл, разве вы не слышали, что Харьков уже сдан? На той неделе на вокзале разгружались беженцы!
– Это предательство! Чёрное предательство!
– А кто предал?
– Как кто? Жиды, конечно!
– А чего сразу жиды? Может это у вас, русских, ума не хватило как следует вести войну?
– Молчать, нехристь!
– Да заткнитесь вы оба! Разве вы не видите – солдатики еле на ногах держатся! Надо накормить солдатиков!
Марковцев обступили сердобольные дамы и на некоторое время задержали их движение к казармам. Другие зеваки, отвернувшись, ушли. Петя, пользуясь заминкой, с разрешения полковника Битенбиндера, чудом избегнувшего гибели вместе с заведённой им в западню дивизией, отпросился домой.
С тяжелым сердцем он побрёл по знакомым улицам, которые оставил прошлой весной, цветущими и нарядными. Сейчас они словно почернели, погрустнели, прикрылись кое-где снеговыми заплатами. Люди попрятались по домам. Мимо, тяжело скрипя, проехал полупустой трамвай. Гаркнул на него, зазевавшегося, извозчик. В его пролётке сидела молодая дама и отчего-то плакала.
– Постойте, офицер! Вы не Марковского ли полка? – окликнула она его.
– Марковского, прапорщик Теплов.
– Скажите, скажите пожалуйста, вы видели поручика Делюденко?
Петя сжался, как под обстрелом. Он знал, что с поручиком, они служили в одном полку. Он погиб в Алексеево-Леоново, прикрывая отход.
Петя посмотрел на даму. Ему не пришлось говорить. Она всё прочитала в его глазах, тяжко простонала и зло бросила ни в чём не повинному кучеру:
– Трогай, болван! Сволочи, какие же сволочи! Будьте вы прокляты!
Петя остался стоять на тротуаре. Он постоял минуту, размышляя: кому могло быть адресовано последнее проклятие дамы. Решив, что оно адресовано выжившим и лично ему, Пете, он, ещё более осунувшись, на негнущихся ногах, побрёл на улицу Московскую.
«Уж лучше я бы погиб» – размышлял он по дороге. «Как я появлюсь перед Надей в таком жалком виде? Как скажу Вериным, что их Ксю погибла? А они мне в лицо бросят такое же: Сволочь, какая сволочь! Что разлюбил! Бросил! Не уберёг! Ведь рядом же шел, рядом!»
Постучав в дверь маминой квартиры, и до последнего боясь, что мама вновь переехала, он неожиданно увидел в открывшемся проёме немолодого господина в очках, с добрым благородным лицом, небольшими усиками и чуть тронутой сединой головой.
– Здравствуйте, молодой человек, эээ… вы к кому?
– Я Теплов, – хмуро буркнул Петя, невесть что подумав. Впрочем, лицо господина выражало полнейшее добродушие. За его спиной раздалось несколько голосов.
– Вот так сюрприз! Наталья Ивановна! Если я не ошибаюсь, то вернулся ваш сын!
Господин распахнул дверь и отошёл в сторону. На опешившего Петю с радостным стоном ринулась мама, обняла, и часто всхлипывая, и бормоча что-то неразборчивое, залила его прохудившуюся шинельку слезами. Потом отстранилась, отошла в сторону. В коридоре позади неё стояла похорошевшая Наденька и вся светилась. Она взяла разбег и с визгом повисла у него на шее, едва не повалив на пол. Затем они втащили его, совсем растерявшегося, в квартиру.
– Петенька, извини, но у нас квартиранты, это беженцы из Харькова, – мама впервые произнесла что-то членораздельное. – Квартира ведь просторная, они попросились, отчего бы не пустить!
– Мама, может представишь?
– Да, конечно! Это Владимир Христианович Даватц21, профессор Харьковского университета… Он работает в газете, очень достойный человек! А это…
Тут Пете пришлось испытать потрясение. Из комнаты вышли Кнорринги: собственной персоной отец, мать и дочь, белокурая Ирина.
– Петя, ну что же ты застыл, раздевайся, сейчас воду нагрею, отмокнешь с дороги, а потом за стол! Сейчас мы всё сообразим!
Петя с облегчением скрылся в ванной комнате. Лишь находясь там, он вспомнил, что давал в Харькове Кноррингам адрес мамы, «на всякий случай».
За столом все слушали Петину горькую повесть об отступлении марковцев. Он умолчал лишь о гибели Ксении, не в силах даже думать о том, что ему завтра предстоит тяжкий визит к Вериным…
Кнорринги слушали с грустным вниманием, юная Ирина тут же что-то записывала в свою тетрадочку. Надя не сводила с Пети глаз, для неё он был героем, не взирая на тяжкие, скупые слова о последнем бое дивизии. Профессор Даватц взволнованно ходил по комнате. Вдруг он с пылом, который трудно было ожидать от немолодого человека, произнёс:
– Всё! Решено! Завтра же иду записываться.
– Куда записываться? – не понял Петя.
– В действующую армию! Конечно, надо было сделать это ещё в Харькове! Но мы все думали…мы надеялись…
– Владимир Христианович, но ведь вы сугубо штатский человек! – возразила Мария Владимировна Кнорринг.
– В это суровое время нужно отбросить все прошлые предрассудки! Ещё далеко не всё потеряно! Борьба продолжается, и каждый должен сделать всё, что в его силах!
Профессор говорил, как опытный оратор, и его речь вновь разожгла какие-то, ещё тлеющие угольки в Петином сердце. Конечно! Как он мог допустить мысль о поражении, когда большевики на подступах к его родному городу! Когда здесь мама, Наденька, Кнорринги, и их всех Петя должен защищать до последнего вздоха. Но, поборов уныние, Петя всё же не питал уже напрасных иллюзий. Улучив момент, он отвёл маму в сторону и шёпотом сообщил ей:
Поделиться книгой: