Среди дыма и огня

– Кто будешь? Пачпорт есть?

Миша выпал из задумчивости, нырнул рукой во внутренний карман пиджака и достал мятый паспорт, протянув его «пирату». Другой махновец, весь опоясанный пулемётными лентами, нагло рылся в его чемодане. Там были только чистые, выглаженные, аккуратно сложенные вещи: сорочки, жилетки, галстук-бабочка… И сейчас они вылетали из чемодана и падали в дорожную пыль. Мишу душил гнев. Ему хотелось выхватить револьвер, однако выхватывать было нечего – револьвер он продал в Ростове. «За ненадобностью». Хотя, разве помог бы ему тут револьвер?

– Кто будешь по жизни, я спрашиваю?

– Я бедный музыкант. Еду на заработки в Крым.

– Музыкант! Оце гарно! Ничого, теперь поедешь с нами! В Малиновку, тут недалеко. Будешь играть на свадьбе у нашего атамана, пана Грициана.

В другое время Миша, возможно, и поехал бы, не рискуя понапрасну. Но во-первых – его не попросили, как следует. Ему по-хамски приказывают. Во-вторых, глядя на их безнадёжно тупые, небритые и синие от беспробудного пьянства физиономии, он испытывал столь резкую к ним антипатию, что, возможно, помимо своей воли, ответил:

– Никуда я с вами не поеду.

– Що сказав?

– Не поеду и петь не буду. Репертуар у меня не для ваших ушей.

– А ну слазь, спивак, щас я те покажу «пертуар»!

Очнулся Миша один в степи. Вдали едва розовел закат. Его распухшее лицо страшно болело. Ещё болели рёбра – похоже, его били сапогами. Он с трудом поднялся и осмотрелся. Рядом лежала разбитая в щепки гитара. Верная подруга, мастеровой немецкой работы, многолетняя неразлучная спутница его странствий. Её больше не было. Дорожный чемодан тоже исчез. Но хуже того – с него сняли пиджак, в подкладке которого были зашиты деньги на заветный билет до Парижа. Миша сел и горько заплакал.

Уже в сумерках его подобрал тарантас, едущий из Бердянска обратно в Мариуполь. Разговорчивый и сердобольный ямщик угостил его глотком самогона и сообщил, что махновцы «подняли голову» и вновь «життя от них нету» и в «Крым уже не проехать». А у Миши в голове крутился лишь один вопрос: «Ну и где ты, моя цыганская чуйка? Где ты была, родная?»

Через неделю он, не без помощи добрых людей, вновь оказался в Ростове. Смиренный, но с гордо сияющим на лице «фонарём» он направился в «Большую Московскую». Выдержав добрые насмешки оркестрантов, он был принят, и уже вечером, припудривши лицо, играл на чужой гитаре, для до боли родной, своей публики. Похоже, весь зал уже знал его историю, и аплодировали ему в этот вечер по-особому, сочувственно. Ах, как же она была хороша, эта ростовская публика! Как же была хороша!

3.

В кафе на улице Преображенской, за маленьким столиком, сидели трое – Георгий, Ксения и Пётр, пили дрянной кофе и негромко разговаривали. Ксения, в сереньком платье сестры милосердия, больше молчала, а Георгий напротив, вещал, словно гласный государственной Думы. Петя изредка вставлял пару реплик. Разговор шёл больше семейный, между братом и сестрой.

– Ксения, ну как ты могла так поступить? Оставила мать одну!

– Я не оставила, я дождалась приезда папы. Вернее – уехала, когда он должен был приехать. Мы с ним не виделись.

– Но почему?

– Я не хотела с ним объясняться. В письме он настойчиво просил нас готовиться к переезду в Новороссийск. Я не хотела в Новороссийск…

– Не хотела! Ты не понимаешь! Папа заботился о вас, хотел увезти подальше от фронта, от возможных трудностей, лишений!

– Георгий, извини, каких лишений? – встрял Петя. – Разве в Ростове кто-то терпит лишения? Фронт отодвинут далеко, здесь, под Белгородом мы недавно в пух и прах разбили целую армию красных14, сейчас ведём успешное наступление! Наши передовые части уже берут Курск! На западе мы взяли Киев, Одессу!

– Петя, друг, боюсь развеять твои розовые мечты! Но увы, должен тебя огорчить. Казаки в массе своей, похоже, надломились, устали воевать. Их интересует лишь оборона Области Войска Донского. Оттого на Волге мы топчемся на месте, между тем Колчака оттеснили за Урал. Атаман наш не сильно популярен в войсках… Между тем жители центральных губерний не спешат нас поддерживать. Похоже, им больше мил кнут большевизма, чем наш пряник.

– Георгий, прошу, хватит! – Петя покраснел от досады на друга. – Мы тут побеждаем, и победим! Если уж в Ледяном походе…

– В Ледяном походе с нами, в нас был дух! Вспомни, как легко переносили мы лишения! Какая была дисциплина, спайка! А сейчас? Зашёл я в местную комендатуру, а там все офицеры пьяны в стельку. Ещё и мне предлагали!

– И ты отказался?

– Представь себе, да! Меня просто воротит от водки. В последнее время.

Ксения поправила воротничок, отпила кофе, вздохнула и спокойно, но решительно сказала брату:

– Гоша, я тут на своём месте. Встретила ещё нескольких сестёр из Николаевской больницы, и одну первопоходницу. Нам тут хорошо, и раненые с нами выздоравливают лучше и быстрее. А в Новороссийск пусть едет мама, если захочет.

– Они тебе писали?

– Нет.

– Ладно, скоро я буду в Ростове. Думал их повидать, а теперь и не знаю, что делать.

Петя, чьи чувства к Ксении вспыхнули было с новой силой, внимательно смотрел на её совершенное спокойствие, устоявшее под натиском брата, и любовался ею.

Вот только ровно тоже спокойствие Ксения излучала и в его отношении.

О её зачислении в полевой подвижный госпиталь при 1-й пехотной Дивизии Петя случайно узнал из штабных приказов. И тут же, сломя голову, кинулся искать. И выяснил, что она уже две недели была тут, под боком, на территории Богородице-Рождественского женского монастыря.15

Петя, набравшись «житейской мудрости» у старших офицеров и опытных бонвиванов, собрал все силы для решительной кавалерийской атаки, купил букет цветов… Но атака была отбита с большим для него уроном. Цветы Ксения поставила в вазу и отнесла в палату, приглашение в ресторан не приняла – «не время сейчас». Заявила, что любит всей душой всех доблестных марковцев, не исключая и его, Петра.

Петя тогда горько пошутил, что ради того, чтобы вновь завоевать её особую любовь, ему придётся вновь оказаться на госпитальной койке.

Между тем ему пришло письмо от Нади. Оно пахло духами (флёрдоранжем!), в письме Надя торопливым почерком писала о том, что дела у Петиной мамы и у неё идут отлично, пересказывала пару городских слухов, вставила стихи, наверное, господина Бунина, и конечно о любви. И в конце приписала: «Жду с победой, ваша Надежда».

После этого Петя перестал донимать Ксению, Наде же написал ровное бесстрастное письмо, и сосредоточился на исполнении своих штабных обязанностей. А в итоге рассказал всё как есть Георгию.

– Ну ты и «непредрешенец»!16 Если честно, то мне понравилась Наденька. Бойкая такая, смешливая, живая! И с достоинством. Вот только я ей нагрубил, чем себя и погубил. Дурак! А ты не будь дураком! А сестру мою, барышню тонкой организации, но решительной воли, нам с тобой главное сберечь, а там посмотрим. Может, и приглянется ей кто-то…

И после этого разговора у Пети стало легче на душе.

Георгий задержался в Белгороде на три дня, а потом отбыл в Ростов.

А Петя со штабом «Железного Степаныча» Тимановского переехал в освобождённый Курск. Накануне там развернулась грандиозная битва в духе Западного фронта Великой Войны. На закопавшихся глубоко в окопы и блиндажи, заслонившихся рядами колючей проволоки красных накатывались танки и бронепоезда, броневики и аэропланы. Но всё решили старая добрая артиллерия и бесстрашные цепи «корниловцев» и «марковцев».

Потери были немалыми. Без вести пропал новый Петин друг, бесстрашный лётчик Бафталовский…

Пленных красных было взято столь много, что это представляло проблему. Решили их просто, забрав оружие, отпустить на все четыре стороны, тем более что большинство из них были насильно мобилизованными крестьянами. Они разбрелись по своим деревням, а вот желающих встать в «белые» ряды оказалось совсем немного.

Впрочем, куряне устроили освободителям восторженный приём, такой же, как до этого в Харькове, Белгороде… Офицеры закрутились с дамами на балах, рекой лилось шампанское, невесть откуда взялся кокаин. Командир корпуса, генерал Кутепов был сильно озабочен моральным состоянием войска, стремительно теряющего боевой дух, и приказал наступать дальше. В городе остался штаб, разместившийся, как и до этого в Белгороде, в здании дворянского собрания.

Петя, улучив свободное время, отправился за город. Ему хотелось побыть одному и послушать знаменитых курских соловьёв. Вечером, на закате он выехал верхом, доехал до ближайшей рощицы, спешился. В роще стояла тишина. Ему, городскому жителю, было невдомёк, что осенью соловьи не поют. А в здешних местах уже стояла настоящая золотая осень, тянуло холодком. Было тихо и пустынно. На Петю нахлынула внезапная грусть. Ему подумалось, что вот так же скоро пройдёт лето его жизни, оно уже проходит, – а дальше будут только увядание, облетающие листья, пожухлая трава, серое небо, запустение и холода…

Тряхнув головой, словно отгоняя налетевший морок, Петя отправился в обратный путь. Проехав мирно спящих часовых, осматривая по пути силуэты незнакомых зданий чужого города, освящённые луной и тускло горящими фонарями, он ощутил сильную тоску по родному дому.

Ноябрь 1919 г.

1.

Пётр стоял неподвижно, как камень, и пытался разглядеть хоть что-нибудь в кутерьме снежинок, бросаемых ветром. Метель сегодня была союзницей большевиков, она летела впереди их атакующих цепей, слепила и колола в лица добровольцев. Вокруг, с севера, с востока и юга доносились пальба и гром орудий, частый стрекот пулемётов, грохот разрывов. Красные, взяв Касторную в полукольцо, настойчиво атаковали, не давая продыху немногочисленному отряду белых. Бой длился уже несколько дней, покамест безуспешно для атакующих. Но силы защитников таяли и были на исходе.

Среди них был и Второй Марковский полк, под командой капитана Образцова. К нему Петю послали из штаба с приказом: выдвинуться в Касторную на помощь шкуринцам17.

Касторную надлежало держать изо всех сил, не только как важный железнодорожный узел, но и как ключевой пункт обороны всей Добровольческой Армии. Не случайно, получив приказ, капитан Образцов сказал своим офицерам: «Здесь решается судьба белой борьбы!». Пётр остался при полку, так как приказа возвращаться не получил. Видимо, возвратиться надлежало после выполнения задачи.

Он кутался в простую солдатскую шинель, ежился от холодного, пронизывающего ветра и вспоминал события прошедшего месяца, размышляя о том, как же случилось, что белые армии перешли от эйфории наступления на Москву и предвкушения скорой победы к отчаянным боям за сохранение фронта от развала, а армии – от полного окружения.

Петя был в штабе и видел карты, со стрелками и пунктирами, обозначающими движение линии фронта. Линия выгнулась дугой к северу, к Орлу и Ельцу, а затем в неё с боков вонзились две красные стрелки, обозначающие фланговые движения противника. Он слышал нервные реплики командующего корпусом и старших офицеров:

– Господа, положение критическое! Наш правый фланг под угрозой. Казаки оставили Воронеж и отступили за Дон. Будённый поворачивает нам во фланг.

– Нужны резервы!

– Резервы? Где их взять? Кавалерия ушла на Юг, на борьбу с Махно. Там тоже несладко. Махновцы угрожают Таганрогу и Ставке Верховного!

– Фронт растянут, на тридцать вёрст – пара батальонов без патронов.

– Солдаты мёрзнут. Тёплого обмундирования нет.

– Склады в Мелитополе захвачены.

– Надо отступать, господа. Иного выхода не вижу…

– Куда? Сдать кровью добытые города? Вы представляете себе моральный эффект?

– Надо было проводить мобилизацию…

– Момент упущен…

– Ничего, Марковцы выстоят. С божьей помощью отобьёмся.

Петя слушал, но понимал не всё. Откуда у разбитых многократно красных новые силы? Он сам видел длинные колонны пленных, радовавшихся, что они в плену. Сам присутствовал при допросе красного «военспеца»:

– Ну, господин хороший, как вас звать-величать?

– Краском энской дивизии Иванов.

– А в императорской армии какой чин имели?

– Полковник.

– Зачем пошли к красным, господин полковник?

– Воевать за отечество.

– За отечество? И где же ваше отечество? В захваченной жидами и комиссарами Москве?

– Моё отечество… Да, в Москве. По всей России! Я воюю против вас, продавших Россию иностранцам, Антанте…

– Текс. Интересно. Значит, так поют вам большевики… Мы значит, продаём… а они, дескать, не продают. Полстраны немцам отдали по Брестскому миру! Это как, по-вашему? Это сделали Ленин и Троцкий. И как же вам живётся бок о бок с товарищем Троцким?

– Тот ещё фрукт. Но Троцкие и Ленины – временно. А Россия останется…

– Да нет, это вы временно. Вы, полковник, инструмент в их чёрных руках. Они вами пользуются, а потом выбросят. Поставят к стенке. Неужели вы не понимаете?

Таких «полковников Ивановых» Петя насмотрелся достаточно. Большинство раскаивались и вступали в ряды добровольцев. Но были и упорствующие, те, чьи умы оказались полностью загипнотизированы красной пропагандой. Таких можно было «разбудить» только одним способом – поставить к стенке.

Тысячи таких «военспецов» воевали за красных. Многие по принуждению, из страха. Многие делали карьеру: как же, из прапорщиков – в командармы! Но воевали на совесть. Благодаря им Красная армия стала проводить операции «по науке». И только тогда к ним пришли успехи.

Петя был рад, что уехал из штаба и попал в настоящий бой. Руки чесались взять винтовку. Но пока он очутился при штабе уже полковом, в качестве одного из ординарцев.

Он сразу отметил отпечаток безмерной усталости на всех, кто его окружал. От Ельца, безуспешно штурмуемого в середине октября, и до Касторной в начале ноября люди капитана Образцова были в боях непрерывно. Редко удавалось нормально поесть, горячая пища была как манна небесная. Солдаты были одеты кто во что горазд, многие ещё в летнюю полевую форму, изрядно поношенную. Шинели приходилось снимать с убитых красных, к слову, отлично экипированных.

Однако у кубанцев Шкуро дела были ещё хуже. Исхудавшие кони, люди голодные и с потухшими глазами. Казаки порывисты, легко воодушевляются победами. Но непрерывные неудачи сломили их быстрее марковцев.

– Шкуринцы подались назад…

– Смоленский полк отходит! Нужна помощь!

Капитан Образцов, «первопоходник», невозмутимый, как спартанец, посылает в бой последний резерв – офицерскую роту.

– Смоленцы бегут!

Капитан и все, кто с ним, несколько человек, включая Петю, понимают, что настал критический момент. Они седлают коней и мчатся к месту прорыва. Петя захвачен лихорадкой боя. На улицах Касторной – массы бегущих. Это Смоленцы…18

– Смоленцы, стой! Занять оборону!

Солдаты как будто бы послушались. Образцов и Петя едут дальше по улицам села. Ищут офицерскую роту. Внезапно прямо на них выкатывается красная кавалерия, человек двадцать – разгорячённые боем будёновцы, в островерхих суконных шлемах, с горящими алыми пентаграммами на них, и с лицами чертей, вырвавшихся из преисподней.

Петя останавливает коня и стоя стреляет из револьвера. Удачно! Но тут же вражеские пули попадают в его коня, и тот с жалобным ржанием начинает заваливаться набок. Петя успевает соскочить, вжимается в стену деревенского дома, пятясь назад. Краем глаза он видит, как капитан Образцов хладнокровно отстреливается посреди улицы, но затем его окружают несколько будёновцев, и он падает от сыплющихся на него ударов шашками. Мимо Пети проскакивают два кавалериста, но впустую рубят оконные ставни – ему удаётся чудом увернуться. Внезапно он проваливается в отворившуюся калитку. Крестьянин, бородатый мужик с рябым лицом, в овчинном тулупе, втаскивает его внутрь дворика, захлопывает калитку перед носом красных, задвигает крепкий засов и указывает Пете на соседний забор.

– Туда, ваше благородие, там ваши!

Петя перемахивает через один забор, затем через другой, и оказывается на параллельной улице, где нет красных, но зато есть люди из офицерской роты, в поисках которой они с капитаном так трагически свернули не туда.

Задыхаясь, он произносит:

– Капитан Образцов убит. Красные справа, обходят…

И видит, какое тяжелое впечатление производят его слова. Рота начинает отходить на запад, к единственному оставшемуся выходу из села, отстреливаясь во все стороны. Рядом с Петей оказывается мужик, спасший его. Он вооружился обрезом, выглядит воинственно и громко подсказывает командиру роты направление. Видя неминуемый захват села красными, он решается уйти с Марковцами. «Мочи нет снова терпеть их поборы и издевательства!»

Эх, где же ты был раньше, русский мужик? Где вы все были раньше?

2.

Ростов потускнел, как старая фотография. Пришел ноябрь, зарядили холодные дожди. На улицах добавилось грязи и мусора, облетевшей листвы. Осенний ветер раскачивал повешенных на фонарях белой контрразведкой большевицких агентов. Зловеще каркали чёрные галки, стаи перелётных птиц потянулись на юг. В том же направлении начали выдвигаться и наиболее информированные и скептически настроенные господа из числа наводнившей Ростов столичной публики. Хотя ОСВАГ по-прежнему трубил о блестящих победах белого оружия, а всеобщее отступление ВСЮР подавал как «перегруппировку в целях спрямления линии фронта», «тактический отход» и даже «умелое заманивание врага в ловушку». Но верили ему не все.