Помоги проекту - поделись книгой:
Петя смутился. Это было неожиданно.
– Так точно, Ваше Превосходительство. Принимал участие в 1-м и 2-м Кубанском походах.
– Герой! И вы тоже, Бафталовский. Где устроились?
– Пока нигде, ваше превосходительство. Нас встретил поручик Смирнов из 1-го Дроздовского полка, и сразу доставил сюда. Ждём дальнейших распоряжений.
– Отдыхайте. Завтра в десять утра – у меня.
– Слушаемся!
Смирнов отвёз их в гостиницу на Сумской. Там, за обеденным столом, словоохотливый поручик с совершенно простым, открытым русским лицом, под стать своей фамилии, продолжил засыпать их последними и не очень новостями.
– Вы, господа, даже не представляете, какой здесь ад царил при большевиках. Всем управляла «чрезвычайка». Они устроили пыточную на Чайковской улице, брали цвет Харькова, пытали и убивали с размахом. Палачествовал бывший столяр, Саенко. Форменный садист. А подручными, говорят, были китайцы. Снимали скальпы, «перчатки» с кистей рук. Мы поймали нескольких, так их мещане чуть на куски не разорвали. А Саенко скрылся8.
– Нелюди, – резко обронил Бафталовский. – Ненавижу.
Петя промолчал. Таких рассказов он наслушался достаточно и давно перестал удивляться той жуткой пене, что выплеснула война на всеобщее обозрение. Но он был твёрдо убеждён, что каждому палачу, каждой сволочи непременно воздастся по заслугам, если не в этой жизни, то за гробом. Когда же порой накатывала лютая злоба, то Пете снился или представлялся наяву отец Афанасий и грозил ему кулаком.
– Зато, господа, как нас встречали! – продолжал свою речь поручик, уже захмелевший от рюмки водки. – Это было невероятно! Звонили колокола, дамы забрасывали нас цветами, юные гимназистки просто визжали от восторга. И до сих пор местные дамы не дают нам, офицерам, проходу. То и дело приходится наносить визиты. Желают-с послушать о геройствах. А иногда-с, если дама оказывается одинока… Ну, вы понимаете. Советую не пренебрегать-с.
После перекуса Пете захотелось прогуляться, в то время как поручик с Бафталовским всерьёз нацелились на вторую бутылку «Смирновской». Выйдя на Сумскую, Петя зашагал куда глаза глядят, любуясь храмами и зданиями, и нарядными харьковчанами, наслаждаясь и солнцем, и свежим воздухом с лёгкой примесью лошадиного
Осматривая великолепный Никольский храм, Петя внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Осмотревшись, он заметил юную, лет двенадцати-тринадцати, гимназистку, со слегка растрёпанной куделью светлых волос и удивительно умными, проницательными глазами. Именно она смотрела на Петю. Рядом с ней стояла высокая дама, она держала зонт от солнца и была, должно быть, мамой девушки. Заметив, что и он теперь смотрит на них, они подошли. Дама заговорила с ним мелодичным, располагающим к себе голосом.
– Простите, господин офицер, какого полка будете? Такая у вас немного необычная форма…
– 1й офицерский генерала Маркова полк. Я не офицер. Младший унтер-офицер, Пётр Теплов, к вашим услугам.
– Мария Владимировна Кнорринг, а это моя дочь, Ирина9. Мы удивились, увидев как вы юны! Сколько же вам лет?
– Девятнадцать.
– Откуда вы родом?
– Из Ростова.
– Ах, да это совсем рядом. Мы как-то проезжали Ростов по пути на воды. Это было как в другой жизни. Но ведь у вас давно возстановлена нормальная жизнь, не так ли?
– Да, уже больше года без большевиков. Но я редко бываю дома. На фронте с февраля восемнадцатого…
– Ой, боже мой! Ира, вот настоящий герой! Вы не голодны? Нанесёте нам визит? Мой муж, директор гимназии, будет рад общению с вами. Ведь по возрасту вы ещё гимназист!
Петя посмотрел в молящие глаза юного ангела – девочки Иры, и не смог отказаться.
Кнорринги жили на Чайковской. У них оказалось мило и уютно. Угостились чаем с лимоном. Его, конечно, засыпали вопросами, на которые он отвечал коротко, по-военному.
– Пётр, скажите, а вам бывало страшно в бою? Страшно умереть? – спросила Ира, думая о чём-то своём.
– Я уже умирал. От тифа. И видел ангелов. Одного… Так что теперь умирать не так страшно. Страшно согрешить.
Все помолчали.
Потом Ира читала стихи, которые писала с восьми лет. Стихи были хороши. Петя вспомнил, что блокнотик со стихами при нём, в полевой сумке, «на всякий случай». Открыл, краснея и запинаясь прочёл последнее:
Кнорринги захлопали в ладоши. Глава семьи, Николай Николаевич, веско резюмировал:
– Прекрасно, возвышенно. Однако рано вам, молодой человек, думать о встрече с Творцом! Вы живите, живите! Рано отбрасывать меч. Не дайте злу победить!
Юная Ира не могла сдержать слёз. Петя посмотрел на её милое личико и с чувством произнёс:
– Ради победы не пожалею жизни!
Переполненный благодарностью, Петя пригласил их в Ростов. Обменялись адресами. Обнялись. Обратно в гостиницу Петя летел, воодушевлённый. Обстановка у Кноррингов ему напомнила счастливые посиделки у Вериных в Ростове.
«Какие прекрасные люди! И как тяжело пережили они красных. Как много таких чистых, возвышенных душою людей, таких неземных созданий, как Ирина, страдает сейчас по всей России. За что, Господи? За что?»
Сентябрь 1919 г.
«Какая-то печенежская орда, после успешного набега» – с невесёлой усмешкой подумал Георгий, наблюдая с холма растянувшуюся на многие вёрсты колонну Четвёртого Донского корпуса, обременённого многочисленными подводами «с добром». Его сотня замыкала колонну, находясь в арьергарде. Позади остался Воронеж и красные, впереди – тоже красные. Ситуация напоминала Ледяной поход, вот только на подводах были не раненые, а «подарки» – рулоны с тканями, посуда, серебро, драгоценная церковная утварь. Гурты племенного скота понуро продвигались рядом с колонной. В колонне брели и беженцы из «Совдепии». Казаки были в приподнятом настроении и в предвкушении от того, как встретят их и «подарки» в станицах и хуторах казачьи жёны и матери-казачки.
О бое никто не думал. Рейд проходил удивительно легко, без особых боестолкновений и потерь. Генерал Мамантов, природный казак под пятьдесят, с тронутой сединой большой головой, огромными усищами и пронзительным взглядом, ловко командовал вверенным ему почти десятитысячным корпусом, наведя страх на красных и пройдя по их тылам, громя склады и штабы. Комиссары едва успевали выскакивать в одних подштанниках из изб, где казаки потом находили награбленное ими добро. Но вместо того, чтобы попытаться вернуть это добро их владельцам, казаки грузили его на свои подводы, утяжеляя марш. В конце рейда Мамантова и казаков стал заботить не столько военный успех, сколько сохранение в целости и сохранности обоза. Пожалуй, что и красные были счастливы удалению лихой казачьей конницы из контролируемых ими губерний. Лишь в Воронеже пришлось столкнуться с их упорным сопротивлением. Рейд близился к завершению.
Георгий с тоской вспоминал разочарованные лица мещан и крестьян тех городов и деревень, в которые они с триумфом входили, и которые так же спешно оставляли.
– Как, не на Москву разве идёте?
– Пошто нас бросаете? Опять комиссарам на съедение! Лучше бы и не приходили!
– Братья казаки, да что же это вы? Красные придут – грабят. Белые пришли – тоже грабить?
Народ тамбовский, липецкий, воронежский, которому туго жилось под красными, тем не менее выжидал, и не спешил примыкать к белым. Многие верили слухам, что белые вновь принесут им «царя, помещиков и крепостное право». Так или иначе, но казаки Мамантова не казались им надёжной силой. Через три-четыре дня «побелевшее» пространство центральной России вновь «краснело» и заполнялось бронепоездами, ЧОНовцами и комиссарами в пыльных шлемах, с их повальными реквизициями хлеба и скотины, с мобилизациями, со взятием заложников. Одумаются крестьяне, возьмутся за обрезы, но станет уже слишком поздно10.
Георгий, произведённый до похода в хорунжие и заместители сотника, отличившийся во многих боях и стычках, приобретший уважение казаков, никак не мог примириться с узостью их мышления. Всё, что лежало за пределами казачьей земли, было для них чужим, чуждым и недостойным борьбы. «Россия? Нам того не надобно. Пусть вон Деникин освобождает. Нам бы свою, казачью республику, атамана, и жить как прадеды жили», – такие или схожие мысли Георгий часто слышал и от рядовых казаков, и от казачьих офицеров. Отчаянно храбрые в боях за «тихий Дон» станичники, войдя в пределы центральной России, весь свой пыл растратили на добычу «подарков», воскресив к жизни старинную казачью психологию «ходоков за зипунами».
«Но ведь в тысяча шестисот двенадцатом в самой Москве именно казаки помогли воцариться Романовым!» – пытался приводить свои аргументы Георгий, в начале рейда мечтавший дойти до первопрестольной.
«Помогли…на свою голову», – возражали начитанные офицеры из казачьей интеллигенции. И припоминали Георгию жестокое подавление Петром Первым Булавинского бунта, и уничтожение им казачьей выборной власти, которую только сейчас с большим трудом удалось возродить.
На крупном вороном подъехал сивоусый сотник Крюков.
– Что, Георгий Александрович, не весел? Буйну голову повесил?
– Да так. Спросить хочу… Домой что ли двигаемся?
– Домой! Устали казаки…
–Так, а как же красные? Будут ждать, пока отдохнём?
– Дерзок ты стал, хорунжий. Повоюй с моё, с четырнадцатого года, тогда узнаешь. В германскую в окопах сидели, теперь здесь, на Гражданской два года, почитай в седле. Нельзя нормальному человеку, христианину столько воевать. Христианин, он-то кровь проливает только по необходимости.
– Так есть же необходимость! Победить большевиков, полностью их из России прогнать! Они-то вон, воюют, не останавливаясь. Мобилизовывают народ поголовно, в атаки безжалостно гонят, а сзади латыши с пулемётами, чтобы подневольные назад не побежали.
– Так оно понятно. Сатана их гонит. Троцкий ли, Ленин, всё едино – Сатана. Безбожники они, никаких правил войны не признают.
– Да! И поэтому добить их надо! И пока не добьём…
– Пусть другие добивают. Кадеты твои. А у меня рука рубить устала. Кого ведь рублю? Русского мужика, дубину стоеросовую, что под комиссарскую дудку пляшет. Значит нравится ему плясать? Нравится? Почему они не восстали, когда мы через их деревни проходили? Почему к нам в строй не встали? И оружие бы мы им дали, и припас. Вот кабы встали, мы бы тогда вместе на Москву и пошли. А нет – ну и пускай себе живут под комиссаром. Как были крепостными, так и остались. Не знали воли и не узнают. Тьфу!
Георгий смолчал. Своя правда была и за словами Крюкова.
На следующий день к ним на встречу прорвались лихие кубанцы Шкуро. Вместе они отошли на за линию фронта на юг, к Новому Осколу, прочно занимаемому белыми.
Генерал Мамантов не мог не видеть, что его корпус утратил всякую боеспособность. Казаки ждали приказа: «В отпуск, по станицам!». И негласно полковникам было разрешено партиями отпускать казаков «в охранение обозов», а фактически – по домам.
Сотня Георгия таяла на глазах. Многие уходили самовольно, презрев дисциплину. Решив, что с него хватит, Георгий тоже написал прошение об отпуске. Ему разрешили.
Решил ехать верхом до Белгорода, а дальше поездом, через Харьков в Ростов.
Первое, что поразило Георгия в Белгороде – образцовый порядок, чистота и отлично экипированные воины-добровольцы, цветущая, возстановленная мирная жизнь, изобилие товаров, работающие рестораны. И всё это несмотря на пролегающий рядом фронт. От всего этого он отвык в Совдепии, где даже в крупных городах царило серое запустение.
Залюбовавшись бирюзовыми стенами Свято-Троицкого собора11, он внезапно услышал, как кто-то окликает его по имени.
– Гоша! Георгий!
Удивлённый, он опустил глаза и увидел перед собой молодого унтера в чёрной, марковской форме. Это был Петя.
– Петюня! Господи, вот так встреча!
Они кинулись обниматься. Потом Петя отстранился и заглянул другу в глаза.
– Гоша, у меня для тебя новость. Только не пугайся.
– Что стряслось?
– Ничего. Ксения здесь.
– Как???
– Сестрой милосердия. Уже месяц тому назад она прибыла с санитарным поездом.
Известие тяжелой гирей упало Георгию на грудь.
2.
Миша Одессит всё видел, всё чувствовал, всё предусмотрел. Всё – да не всё…
Сказать по правде, ему до смерти надоела ростовская публика. Эти сытые, довольные физиономии господ, эти дамы в шелках и перьях боа. Эти их бесконечные, за рюмкой водки и под балычок, обсуждения «будущего обустройства России». Доходящие до оскорблений и драк споры между либералами и монархистами, между «непредрешенцами» и сторонниками «жесткой руки». То, что власть большевиков доживает считанные дни, считалось само собой разумеющимся. Все безоговорочно верили ОСВАГу12, и не сомневались в том, что до Москвы белым армиям осталось преодолеть считанные вёрсты.
«Ленин смертельно болен!», «Ленин и Троцкий враждуют, и вот-вот скоро друг друга поубивают!» «В тылу Совдепии действует законспирированная организация, она только и ждёт сигнала к восстанию», – эти и им подобные слухи питали умы респектабельной публики, предпочитающей ничего не делать для победы (которая была у них уже в кармане), проедая и пропивая очередной миллион в ростовских ресторанах.
Всё это не могло смутить Мишу, потому что у Миши было Чутьё. И чутьё говорило ему, что пора сматывать удочки. Денег на дорогу до Парижа он скопил, и никаких других причин оставаться в опостылевшей столице Доброволии у него не было.
Простившись с оркестрантами, написав прощальные письма дамам, Миша, облачённый в новенький элегантный костюм, с гитарой и небольшим чемоданом, в котором уместилось всё необходимое, сел на поезд до Таганрога, а в Таганроге пересел в тарантас, едущий через Мариуполь в Крым. В Крыму у Миши был зарыт маленький фамильный клад, шкатулочка с парой пустяков, за которые в Европе дали бы немалые деньги. Это было тётино наследство, нажитое непосильным трудом. Тётя, единственная родная душа, которая у Миши оставалась, решила помереть аккурат перед революцией.
– Миша, я буду не в силах вынести тот бардак, который начнётся, – говорила она ему перед кончиной. – Поэтому отдаю тебе эти побрякушки. На то, чтобы ими владеть, я напрасно потратила полжизни, и отсидела за них в остроге. Они не сделали меня счастливой, ибо счастье приносит только свобода. Поэтому на, возьми, и поступи с ними, как вольный ром – продай их, и устрой пир, на котором ромалэ будут петь песни и вспоминать меня, твою бедную тётю.
Миша взял и поступил иначе. Начался предсказанный бардак, и с пиром в честь тёти пришлось повременить.
И вот второй день он трясётся в тарантасе по Приазовской степи, и его одолевают смутные предчувствия, которых не было, когда он покидал Ростов. Вскоре предчувствия эти облекаются в ватагу всадников, показавшуюся на гребне близлежащего холмика. Всадники делают пару выстрелов в воздух, с гиканьем приближаются и у Миши возникает лишь один вопрос: где ты было раньше, моё чутьё? Почему не предупредило?
– Эй, ямщик, тпру, стоять! Приихалы, буржуи, вылазьте!
Попутчики Миши, двое мужчин средних лет, в штатском, на буржуев походили меньше, чем он. Это были обыкновенные конторские служащие, спешившие по своим делам из Мариуполя в Бердянск. Его же выдавал проклятый костюм. «Надо было быть скромнее, Миша, скромнее…»
Тарантас окружил десяток всадников самого опереточного вида: в жёлтых шароварах, или в малиновых гусарских лосинах, в матросских тельняшках, английских френчах, в папахах и картузах. Голова одного воина, особо попугайской внешности, была украшена шляпой с пером, а один глаз был закрыт чёрной повязкой. Он и оказался предводителем.
– Господа, вас остановил разъезд Революционной повстанческой армии Украины13! Предъявите пачпорт и багаж для досмотра! – официально-напыщенным тоном произнёс «пират» и пригладил топорщащиеся чёрные усы. И доверительным тоном добавил: – Да вы нэ хвылюйтесь, подывымось трохи, и если усе в порядке, отпустим.
Попутчики Миши стали наперебой объясняться, кто они и откуда. Миша молчал, и изучал человеческие экспонаты, по всей видимости бывшие ранее бедными селянами, а сейчас вознесённые смутой до «повстанцев». Он слышал о махновцах, но треклятый ОСВАГ трубил о том, что они были-де полностью разбиты. Да и в Мариуполе никто ни словом не обмолвился о том, что в пути может быть неспокойно. И вот тебе на, как снег на голову…
Поделиться книгой: