Среди дыма и огня

– А действительно, хто вы такой? Почём знать, может вы большевицкий агент? Или эсер какой-нибудь? Ходють тут всякие…

– Милейший, – со всем возможным презрением в голосе заявил Миша, – вы видите, что у меня в руке? Это, изволите знать, музыкальный инструмент! А знаете, зачем он мне? Как вы думаете, зачем?

– Зачем? – натурально удивился дворник.

– Чтобы играть, дубина ты стоеросовая! Это же театр, не так ли? Здесь ведь дают концерты? Так вот, я аккомпаниатор самого Вертинского! И мне надо на сцену!

– Да не серчайте вы, господин музыкант! – дворник всё-таки смутился и пошёл на попятную. – Теперь вижу, что вы со струментом. А…а…паниатор. Милости прошу, сюда, по лестнице вверх и направо. Аккурат к сцене и подойдёте.

Гордо вскинув нос, Миша прошествовал мимо к двери. В руке у него был действительно кофр с гитарой. На всякий случай.

На первом этаже пахло мышами, в тёмных углах был свален поломанный реквизит. Владельцы театра, наследники почившего в бозе известного ростовского купца Алексея Машонкина, содержали здание неважно. Впрочем, Миша их понимал. Сейчас, когда в стране происходила смута, все жили одним днём, и было просто замечательно, когда этот день приносил что-нибудь «на хлеб с маслом».

У Миши на хлеб пока хватало. Город давно наводнила состоятельная публика. Впрочем, у них был выбор. Послушать обычный ресторанный оркестр, или столичных виртуозов, играющих Листа или Паганини? Услышать пошловатый несвежий романс или новое творение какого-нибудь новоявленного кумира из Санкт-Петербурга? Поэтому ресторан кормил Мишу, но не делал богачом. А впрочем, много ли Мише надо было для счастья? Всего-то на билет до Парижа. А лучше – до Нью-Йорка.

Погруженный в свои мечты, Миша поднялся по узкой кованой лестнице на второй этаж, где уже было посветлее. Здесь тускловато горели электрические лампы. Дальше был коридор, и Миша свернул налево. Коридор сделал ещё два поворота и упёрся в тупик. Миша понял, что заблудился, и побрёл обратно.

Увидев блеклый свет за одной из приоткрытых дверей, он аккуратно заглянул в комнату. Здесь тоже всё было заставлено деревянными ширмами и коробками, на полу валялось тряпьё, с потолка свисали тяжёлые занавеси. Это была обычная кладовка, и Миша направился было дальше, как до его слуха донеслись чьи-то тонкие ломающиеся голоса.

– Вот тут и запалим. Сразу займётся, не потушишь. Только бы самим успеть убежать.

– Ага. А буржуев прокоптим. Будет им музыка, кровопийцам!

Голоса показались Мише неприятными, вроде тех, которые он слышал в том памятном дворике на Богатяновке. Тогда обладатели подобных голосов хотели расплющить ему руки кувалдой. И сейчас они затевали тоже нечто скверное. Миша аккуратно прислонил к стене кофр и достал из внутреннего кармана купленный на чёрном рынке карманный револьвер системы «Бульдог». После того случая он решил больше не полагаться на случайных спасителей. Аккуратно ступая, он шагнул в полумрак кладовой.

За ширмой угадывались две скрученные на полу тени. Они продолжали свой страшный разговор, одновременно разматывая какой-то свёрток.

– Слушай, а почему всё-таки здесь? Надо было Палас-Отель или Асторию подпалить, там больше беляков собирается.

– Комитет сказал, что театр надо. Панику, понимаешь, создать. Чтоб возмущение у гражданских вызвать, мол, власть белая порядок держать не может. Смекаешь?

– А то! Ловко придумано! Товарищи молодцы.

– Всё, готово, давай, разматывай «бикфорд» до двери!

Едва Миша услышал слово «товарищи», как гнев обжег его лицо. Он решительно оттолкнул ширму, и вскинул в руке револьвер.

– А ну, руки вверх, босяки!

За ширмой обнаружились двое подростков, шкетов в мятых ситцевых рубахах. Они испуганно смотрели на дядю с револьвером. Между ними, на полу, в развернутой тряпке валялась самодельная, сделанная из динамитной шашки адская машина, с примотанным бикфордовым шнуром.

Миша сам немного опешил. Он никак не ожидал, что злодеи окажутся так юны. Им было лет по тринадцать-четырнадцать. Один – тёмно-русый, бледный лицом, второй – напротив: загорелый, чернявый.

– Ну, что шкеты, попались в руки правосудия? Таки хотели взорвать театр? Вы знаете, что вам за это прямо сейчас будет?

Юные злодеи испуганно таращились на дуло револьвера. Наконец один, чернявый, со вхлипом взмолился:

– Дядя, не убивай!

Второй зло сжал губы. Тело его сжалось, как пружина, затем стремительно распрямилось. Он рванулся мимо Миши к двери.

Ему повезло, что Одессит уже убрал палец с курка. Иначе бы грянул выстрел. Взамен этого крайнего средства Миша успел ловко подставить ногу. Шкет споткнулся, и растянулся на полу, ударившись головой о сундук.

– Лежать, адиёт! А ты, – обратился он к парализованному страхом чернявому, – ну-ка, заворачивай свою адскую машину обратно!

Парень повиновался. Второй лежал смирно и всхлипывал, пока Миша водружал свою ногу ему на шею. Одессит думал, и думать надо было быстро.

С одной стороны, мальчишек следовало было вместе с машинкой сдать в контрразведку. Если бы он им не помешал, произошёл бы форменный террористический акт, были бы жертвы. С другой стороны, из контрразведки шкеты бы почти неминуемо отправились бы на виселицу. С большевиками и их агентами белые совсем перестали церемониться, и в ответ на «красный террор» развернули свой. Миша насмотрелся уже на висящих на фонарях «агентов», сильно портящих облик «столицы белого Юга».

– Вот, что, злодеи, слушай меня сюда! Выбор у вас простой: или я вас сейчас отведу в контрразведывательное отделение, и оттуда вы отправитесь прямо на фонарь, где будете, задыхаясь, смешно дёргать ножками в петле, а потом за вашими душонками придут настоящие красные черти. Или вы мне, как честные шкеты, расскажите о «товарищах», от которых получили задание и адскую машинку, местонахождение комитета, и я тогда подумаю… Ну, кто первый?

Миша смотрел на чернявого. Тот стоял на коленях и испуганно молчал.

– Ну?

– Только не надо в контрразведку, добрый дядя!

– Дядя пока добрый. Говори.

Второй юный террорист замычал что-то, но Миша сильнее придавил его ногой.

– Говори!

– На Верхненольной они собираются! Верхненольная, дом…

Миша внимательно смотрел чернявому в глаза. Он практически безошибочно мог отличить, врёт человек ему или нет. Парень не врал.

– Молодец, хороший, рассудительный юноша. А теперь оба таки встаньте и идите!

Миша сопроводил их до выхода. Во дворе всё так же суетился дворник.

– Эй, как там тебя, подойди!

– Чего изволите, господин музыкант?

– Как звать-то?

– Митрофанычем кличут.

– Вот, Митрофаныч, безбилетников поймал. Как они мимо тебя-то проскочили? Безобразие! Запри их пока в чулане, а вечером, если я не вернусь за ними, отпусти, понял?

– Ааа?

– Дело государственной важности! – шепнул Миша на ухо дворнику, и сунул ему пятачок.

– Понял, господин…э?

– Ротмистр, – соврал Миша.

Внешне Миша никак не походил «ротмистра». Но дворник реагировал на металл в его голосе и гипнотический взгляд чёрных цыганских глаз. Не иначе как в предках Миши были умелые шувани2.

– Слушаюсь, Ваше Благородие! А ну-у, пошли, черти полосатые!

Миша вернулся наверх за кофром и адской машинкой. Затем, с грустью подумав, что Вертинский ему сегодня не споёт, зашагал в отдел контрразведки, который располагался совсем рядом3.

Начальник отдела, ротмистр Маньков, попыхивая папироской, вежливо и задумчиво выслушал рассказ Миши Одессита.

– Очень интересно! И куда же вы изволили деть мальчишек? Ведь если они убежали или вы их отпустили (слово «отпустили» он произнёс с нажимом), то толку от вашего появления здесь никакого! Они уже предупреждены, вы понимаете?

– Понимаю, господин ротмистр. Поэтому, не извольте безпокоиться, они крепко заперты. Но где, я вам не скажу.

– Это почему же?

– Потому что вы их повесите. Ну, или расстреляете. А мне вот хочется, что бы дети остались жить. Они ведь дети, понимаете?

– Понимаю. Но, во-первых, мы здесь никого не вешаем. А передаём арестованных в Судебную исполнительную комиссию. То есть делаем всё по закону. Во-вторых, вы знаете, что с первых дней Добровольческой армии к нам записалось много молодёжи, практически детей?

– Да, слышал.

– Слышали. А вы слышали, что с ними делают красные, попади такие юные добровольцы к ним в плен? Нет? Могу рассказать…

– Ой, господин ротмистр, только без подробностей! Но ведь вы – не они?

– Нет, не они. Но. Если бы их «шалость» удалась, могли погибнуть десятки людей. Представьте, как огонь и дым охватил бы театр, битком набитый публикой! Представили?

– Господин ротмистр, у меня богатое воображение. Но я прошу Вас их помиловать. Один из них точно никогда не повторит подобного. Я разбираюсь в людях, поверьте. Второй – если хорошо припугнуть, тоже… Я же не могу видеть, как такой замечательный и культурный город превращается в чёрт-те что, когда идёшь и видишь висельника, а присмотревшись, понимаешь, что это молодой человек, которому ещё…

– Хорошо! – оборвал Мишин монолог Маньков. Даю вам слово офицера, что к ним не будет применена высшая мера. Это всё, что я могу вам обещать. Мы должны всё расследовать, вытянуть из них подробности, имена, явки, пароли? Чтобы предотвратить гибель людей в дальнейшем! Вы меня понимаете?

– Понимаю, – упавшим голосом произнёс Миша.

Возвращался Миша вечером, с тяжёлыми мыслями. То, что он предотвратил преступление, это было хорошо, но героем он себя не чувствовал. Почему- то всё заслоняло чувство брезгливости, вызванном общением с «этими».

«Всё у них по полочкам. Но живую душу загубить для них – раз плюнуть».

И смачно сплюнул на тротуар.

Через месяц по городу прошёл слух, что в Нахичевани, в Балабановской роще4, на деревьях густо развесили пойманных большевиков-подпольщиков. Миша побледнел и помчался туда смотреть.

«Его» мальчишек там не было. Но потом целую неделю Миша не мог играть, пил горькую и не выходил из квартиры. В нём твёрдо созрело решение уехать.

2.

Впервые в жизни Петя летел на самом настоящем аэроплане. При взлёте у него так захватило дух от восторга, что хотелось кричать, чтобы непременно перекричать шум мотора и свист воздуха. Но он сдержался, распираемый важностью порученного ему дела.

Петя должен был доставить пакет срочных донесений командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому от командующего их дивизией, генерала Тимановского. В донесениях были данные разведки: красные готовили сильное наступление на Купянск, в стык Добровольческой и Донской армий. Командовал красными бывший царский генерал, а ныне «военспец» Селивачёв.

Быстро уменьшались в размерах дома Белгорода, Северский Донец превратился в синюю ленточку. Облака, напротив, быстро приближались, и вот уже их стремительный «Ньюпор» летел между ними. Пете так и хотелось «потрогать» белые громады, выглядящие совсем иначе, чем с земли.

«Как же здорово летать! Надо непременно выучится на лётчика!» – пело его сердце в унисон с мотором.

Позади Пети сидел пилот – знаменитый штабс-капитан Бафталовский5. А знаменит он был своим прошлогодним перелётом из красного тогда ещё Харькова в Новочеркасск. Там он сформировал свой авиаотряд, и его «Сопвичи» и «Ньюпоры» стали страшной грозой для красной конницы.

Казалось, прошло совсем немного времени, и не успел ещё уняться восторг свободного полёта, как они начали быстро снижаться. Внизу лежал Харьков, большой губернский город. Пете было любопытно побывать в городе большем, чем его Ростов. С высоты Харьков и вправду казался огромным, окаймлённым ленточками двух речек с юга, и зелёными коврами лесов – с севера.

Бафталовский ловко, словно рукой, посадил аэроплан на аэродром, представляющий собой специально скошенное и утоптанное ровное поле. Их уже ждал роскошный автомобиль «Руссобалт». Бафталовский, отдав «Ньюпор» механикам, словно коня – конюхам, ловко заскочил на переднее сидение, рядом с водителем. Петя устроился на заднем сиденье, рядом с поручиком Смирновым, встречавшим их. Заурчал мотор, и «авто» быстро помчало их в штаб. Петя вновь испытал восторг, и теперь уже подумывал о том, что не мешало бы ему освоить и профессию «шоффэра».

Их экипаж шумно ворвался на улицы Харькова. Замелькали добротные каменные дома, так похожие на ростовские. Петя спросил поручика:

– А как называется эта улица?

– Пушкинская!

«Точно, как в Ростове. Только дома повыше, посолиднее».

– Это главная?

– Нет, главная – Сумская. Мы сейчас въедем на Николаевскую площадь6, туда же и Сумская выходит. Там штаб. Как пакет передадите, можно прогуляться. Вы же не сразу назад?

Петя пожал плечами и кивнул на Бафталовского.

– Ну, мы вас так просто не отпустим! Обязательно гульнём!

Весёлый поручик Смирнов был «дроздом» т.е. служил в Дроздовском полку. Они и «корниловцы» взяли город в июне, и сейчас на тротуарах то и дело мелькали малиновые фуражки «дроздовцев» и чёрно-красные «корниловцев». Офицеры прогуливались под ручку с дамами. Дамы были в нарядах ослепительно белых, бежевых и иных светлых тонов. В городе царила атмосфера праздника.

Въехали на площадь. Автомобиль остановился у длинного белоснежного здания с колоннадой. Это и было Дворянское собрание, в котором генерал Май-Маевский развернул свой штаб.

Петя быстрыми движениями поправил ремень, воротник, пригладился, приосанился. Бафтоловскому этого делать было не надо – его кожаный лётный костюм не мялся и смотрелся на нём как влитой. Они быстро взбежали по лестнице на второй этаж. Там их встретил адъютант в чине капитана, молодой человек немногим за двадцать, «прилизанный», с участливым взглядом, и сразу затараторил:

– Из Белгорода? От Николай Степановича?7 Как обстановочка? Его превосходительство ожидает вас.

Пете он отчего-то сразу не понравился. Было в его манере держаться и говорить что-то наигранное, театральное.

Его Превосходительство, генерал Владимир Зенонович Май-Маевский, сидел в кабинете над какими-то бумагами. Его крупное лицо блестело от пота – в кабинете было душно. Прямо на столе среди бумаг стоял штоф водки и большой лафитник. Когда командующий поднял глаза на вновь прибывших, Петя отметил его усталый вид и большие мешки под глазами. Тем временем его пилот выступил вперёд и лихо отрапортовал:

– Штабс-капитан, командир пятого авиаотряда Бафталовский, младший унтер-офицер Теплов из штаба Первой пехотной дивизии, со срочным донесением!

Май-Маевский устало и тяжело вздохнул.

– Что там у вас?

– Красные планируют наступление. Здесь, в пакете – данные авиаразведки и нашей агентуры у красных.

– Ну и славно! Пусть полезут, мы их всех наделим землёй, по справедливости. О вас, господа – наслышан. Теплов? Не вы ли уходили из Ростова в первый поход?