Среди дыма и огня

– Стойте, станичники, не убивайте, я свой, свой! – какой-то человек с разбитым в кровь лицом встал на колени перед неумолимо приближающейся цепью, истерично кричал и махал руками. Кто-то из казаков начал поднимать винтовку…

Георгий резко очнулся, встал и побежал к своим, надрываясь на ходу:

– Отставить! Не сметь стрелять в раненых! На подводы их, в лазарет!

Несколько казаков хмуро обернулись. Среди них и Ступенков.

– Ваше благородие! А на черта нам с ними канителиться? Они разве с нами возятся?

– Они – нет. А мы – да! – Георгий решил не сдаваться. Он приблизился к стоящему на коленях красноармейцу, совсем ещё юнцу.

– Кто такой?

– Казак я, ваше высокоблагородие, природный казак станицы Каргинской, и фамилия моя соответствующая – Каргин…

– А почему с красными?

– Так мобилизовали, принудили, ироды. Сказали – мать расстреляют, деда…

Подошёл Ступенков, мрачно глянул, сплюнул…

– Ваше благородие, позвольте. Щас вернётся с преследования Архипов, он с тех мест, дознается, что это за гусь. – Встать, паршивец! Мать, говоришь? Опозорил ты её, и деда свого опозорил… За каинами этими пошёл. Али не слыхал, не видал, что они у вас по станицам творят?

Красноармеец поник головой.

– Слыхал, дядя…так ведь поэтому и страшно стало…

– Страшно? Значит ты никакой не казак! – Ступенков обернулся к Георгию. – Поступайте, как хотите, ваше благородие, но я бы его тут и прикончил, паршивое ведь семя…

Георгий остался твёрд. Парня увели в тыл, ещё полтора десятка раненых красных подняли на носилки подоспевшие санитары. На поле осталось лежать человек сорок. И тридцать коней. У казаков потерь не было.

Георгий продолжал изо всех сил отбивать натиск наползавших на его сердце жестокости и равнодушия. Как и его казаки, он прекрасно знал, что творили в захваченных станицах красные, знал, что есть даже какая-то кровавая бумажка от засевшего в Московском Кремле не то Ленина, не то Троцкого, или кого-то из их кагала, прямо предписывающая поголовно истреблять казаков1. Требуя от них милосердия к злейшему врагу, он требовал почти невозможного. Но понимал, что «белое дело» только оттого и «белое», что встало против зла, бесчеловечности, безбожия, дикости. А если белое знамя забрызгать кровью раненых и пленных врагов, будет ли оно по-прежнему белым?

Георгий стоял, молчал и кусал губы. Молчали и проходившие мимо казаки. Радость победы как-то быстро улетучилась от осознания того, что впереди будет новый бой, а потом ещё и ещё. Красных было слишком много.

А апрельское солнце продолжало ласково и милосердно обогревать и будить землю и всех её крохотных обитателей. Высоко в небе парил степной орёл. Позади поблёскивала широкая излучина Северского Донца, за которым Донская армия пережидала зиму, копила силы, чтобы вновь ринуться в наступление за освобождение казачьих земель. Степной ветерок опять ворошил надежды на возрождение.

Георгий очнулся от созерцания и побрёл за казаками. В глазах многих он увидел уважение, и это обнадёживало. Его чувство чужака потихоньку из него уходило, он старался сродниться со своими бойцами, понять их душу, их чаяния.

«В конце концов, ведь приходили на Дон когда-то беглые, и становились своими, отчего же мне в этом должны быть препятствия?» – так думал Георгий и потихоньку втягивался в казачий быт. Ловил себя на мысли, что ему нравится протяжное их пение, станичный говор… Но больше всего ему по душе было их спокойное чувство собственного достоинства. Отец как-то говорил, что такое чувство в Российской империи – удел в основном лишь дворянского сословия, однако у казаков оно вполне присутствовало, сочетаясь при этом порою с первобытной силой и жестокостью.

«Видимо, сама среда обитания, сама степь к этому располагает», – пытался размышлять Георгий, наблюдая краем глаза парение орла прямо над своей головой. «Орёл вот, птица благородная, но и хищная. Так и казаки…»

Ступенков задержался, дождался Георгия. Заглянул ему в глаза прямо из-под своих косматых бровей, улыбнулся щербатой улыбкой, так что на обветренном лбу собрались складки.

– Поздравляю, ваше благородие! Первый блин, то есть, бой – не комом вышел! Без потерь! Хороший знак! Казаки довольны. А что милосердие проявили, так ведь по-христиански ведь это, и благородно. Мы тут за войной, совсем об этом позабыли, я вот и к причастию уже месяц как не подходил, а проповедей год уже, почитай, не слышал… так что, не сумневайтесь!

Георгий пожал протянутую руку казака. На сердце полегчало, вернулась радость.

– Спасибо, Ступенков. Как думаешь, скоро одолеем красных?

– Если все бои будут такие же, то скоро! Переведутся!

– Хорошо, Ступенков. Седлайте коней, выдвигаемся вперёд, ночуем в станице…

3.

Достопримечательностью квартиры Вериных на Первой линии были большие напольные часы, доставшиеся им вместе с квартирой от прошлых владельцев. А прежние владельцы подались задолго до революции в Петербург, «умножать свои капиталы», и посчитали, что таких часов они там себе накупят сколько угодно, и отдали свои Вериным даром. А изделие, между тем, было дорогой, европейской работы. Если быть точным, то бельгийской, с корпусом из дуба и механизмом, дававшим исключительную точность. Ну и конечно с массивным маятником, и с боем. От них так и пахло стариной, и Павел Александрович считал, что чем старее часы, тем они точнее и надёжнее. Он поговаривал: «Сейчас так не делают. Особенно отечественные мастера. Жалкие подражатели! Другое дело – Европа: Бельгия, Швейцария… Но и там в последнее время стали делать хуже, чем было. И так – во всём. Вспомним восемнадцатый век, барокко! Какая была архитектура, живопись, музыка! А сейчас? Всё, решительно всё клонится к упадку!»

Ксении очень не хватало отца. Он уехал в Новороссийск, потом от него пришло письмо, что мол, он устроился, и всё у него хорошо, есть практика. А в квартире теперь образовалась какая-то пустота. И Георгий – на фронте. Остались они одни, с мамой. Не оттого ли часы сейчас тикают как будто бы громче, а бьют – словно поминальный колокол?

Ксении, сидевшей у приоткрытого окна, стало грустно. За окном – буйство зелени, апрельское вечернее тепло, неугомонно чирикают воробьи и происходит Жизнь. Стоят предпасхальные денёчки. А радости-то на сердце нет и нет.

Мама настояла, чтобы она взяла отпуск от госпитальной работы. Недостатка в сёстрах милосердия сейчас не было, а Елена Семёновна давно чувствовала, что её дочь эта работа выматывает и иссушает внутренне. Она так ей и сказала:

– Ксю, ты надорвалась. Я это чувствую, и папа тоже. Непосильную ты ношу на себя взяла. Мне понятно, что время сейчас такое и требует подвига, но…и подвиг требует сил. А у тебя их нет.

Ксения внешне протестовала, горячилась, но внутренне была согласна с мамой. К тому же, ей стали часто сниться сны, в которых являлись ей умершие от ран офицеры и солдаты. Они стояли над ней с печальными взорами, и молчали. То ли благодарили, то ли укоряли… Так и умом тронуться было недолго.

Зато теперь она бездельничала, если не считать учёбы, которая давалась ей легко и не требовала усилий. Да и в гимназии от учениц перестали требовать того, что было непременным и строго соблюдаемым правилом ещё несколько лет назад. Не стало ни латыни, ни греческого. Ни дисциплины. Все соученицы Ксении мечтали поскорее выпуститься и выйти замуж. Непременно за офицеров. А чего хотела она, Ксения?

Когда её подруга Валя заговорщицки сообщила ей, что Петю на фронт на вокзале провожала какая-то «бесстыжая рязанская девка», Ксения с ужасом почувствовала, что книжного «приступа ревности» у неё не возникло. И обида не закипела, и страсти не забурлили. А что же было? Какая-то пустота. Выходит, любовь ушла?

Она робко поделилась этим с мамой.

– А между прочим, он заходил попрощаться. А тебя не было.

– А вы мне ничего не сказали!

– Я? Забыла, закрутилась. Но ведь всё равно между вами охлаждение было и так заметно.

– Правда? Вот так заметно?

– Конечно. Я-то всё замечаю. Ну, у тебя-то к нему – точно.

– Мама, я не знаю, почему так! Я его любила и спасала, когда он в тифозном бреду метался, и спасла! А потом вдруг всё ушло…

– Ксю, любить и спасать – это немного разные вещи. Это мужчины любят спасать. Женщин, страну и весь мир. А женщинам присуща забота. А забота требует постоянства. И мужчины того же требуют.

– Но как я могла? Я же не жена ему, чтобы постоянно думать только о нём?

– Не жена. Но в кафе-то могла с ним сходить. Или в сад, прогуляться. Он ведь и предлагал. А ты ему отворот дала, помнишь?

– Ах, мама… Понимаете, мне тогда казалось, что он совсем мальчик. Такой маленький и наивный, хотя и повоевал уже и герой. И что мне импонируют более зрелые мужчины. С ними ведь интересней. А теперь вот – не знаю, что и думать…. Наверное, это всё? Конец?

– И я не знаю, Ксю. Мальчик он очень хороший, чистый. Вернётся – поговори с ним, выясните отношения. Надеюсь, что вернётся. Бои там сейчас страшные, вон гробы всё везут и везут.

– Мама, я ежедневно за него молюсь.

– Молись. А там – как будет, так и будет.

В дому пусто, гулко и печально, часы громко отмеряют секунду за секундой. Неумолимый бег времени. За окном – жизнь, а здесь пахнет…нет, не смертью, но одиночеством. Как же не хочется быть одинокой!

Вчера на тротуаре ей попалась навстречу ватага молодых и развязных подростков, одетых как попало. Должно быть, фабричные или грузчики, или бог их знает кто. Преградили ей дорогу, глупо смеялись, распускали руки, предлагали пойти с ними. Насилу вырвалась. Ещё долго в её ушах звенели непристойности. А был бы рядом Петя, он бы им надавал. А был бы рядом гвардейский полковник Павлов, что недавно выписался после ранения, так к ней никто и на пушечный выстрел не подошёл бы. Не посмели бы.

Ксения отошла от окна, взяла книгу. На её страницах храбрые рыцари повергали зло мечом и копьём, а прекрасные дамы дожидались их в высоких башнях, вышивая платки и гобелены. И однажды, когда уже пропадала всякая надежда, вдруг раздавался стук копыт, трубили трубы, опускался подъёмный мост, и появлялся Он, а она, вся в белом, сбегала по винтовой лестнице и падала прямо в объятия своего верного рыцаря, такого же прекрасного и молодого, как и тот юноша, что когда-то уезжал отсюда в Крестовый поход.

Глупо. Устарело. Она с ума сойдёт, дожидаясь в этой полупустынной квартире своего счастья. Надо что-то предпринять, но что? Петя… Ну, мало ли кто его провожал, может быть сестра? Кузина? Не мог же он так, бесповоротно, без объяснений…

Она вошла в свою спальню и осмотрела книжную полку. Вот рыцарские романы, вот Эмили Бронте, а вот рассказы о Блаженной Ксении Петербургской. Всё такое разное, но нужное, чтобы приуготовиться к настоящей жизни. А вот она, настоящая жизнь, в скрипе повозок и чавканьи вынимаемых из дорожной грязи калош во время Ледяного похода, в предсмертной просьбе «Воды, сестра» умирающих воинов, несомненно обретающих Царствие Божие. В восхищении достоинством бывалых офицеров, их бравадой ранениями, философской задумчивостью или искромётным юмором перед лицом страданий и смерти.

Ксения понимала, что ей никак не получится стать такой, как её мать, тихой, смиренной, привыкшей к одиночеству и томительному ожиданию под мерное тиканье часов, коротавшей время за вязанием. Жившей в томительном ожидании приезда мужа, в торопливом ожидании взросления и счастья детей, в тревожном ожидании старости…

Нет, она хотела вновь оказаться в гуще событий, среди геройских мужчин. Хотела опять быть им полезной, выхаживать и спасать. Только уже непосредственно на фронте, в атмосфере близких боёв. И там встретить Петю, и там с ним объясниться. И, может быть, пойти на решительный шаг, обвенчаться с ним, прямо перед боем, в каком-нибудь простом сельском храме. И не разлучаться с ним потом до конца жизни.

Мысли носились как вихрь, путались. Ксения то внутренне вспыхивала, то успокаивалась и вновь задавалась тысячью вопросов. Наконец она утомилась и стала молиться. Помолившись, поняла, что всё в её голове обрело ясность, и решение наконец пришло.

Сон унёс её в светлую страну фей. Больше не было никаких угрюмых солдат, ничего страшного. Только покой. Если бы сейчас кто-то посмотрел на Ксению, то увидел бы её улыбку в свете заглядывающей сквозь окно луны.

Июнь 1919 г.

Красные армии, словно льдины – смело вдруг майским половодьем. Добровольцы перешли в наступление в Каменноугольном районе, Донцы вновь нацелились на север Области Войска Донского, на помощь Вёшенским повстанцам, Кавказская армия неумолимо приближалась к Царицыну. Боевой дух белого воинства вырос, словно сама весна щедро подпитывала его теплом. Давно подмечено было – в лютый мороз имеют успех Красные, весной же и летом вся Природа стоит за Белых.

Фронт вновь стал огромным, дугой вытянувшись от Одессы до Волги, устремлённым на Север, на Москву. На его вершине наступали полки, носившие имена тех, кто зимой 1918 года с горсткой людей уходил в Ледяной поход: Корниловцы, Марковцы, Алексеевцы. И герои похода «Яссы – Дон», отважные Дроздовцы. Их вождей уже не было в живых. Не жалея себя, с полной самоотдачей и самоотречением они создавали Добровольческое, Белое дело. Теперь оно разрослось в лавину и, казалось, было близко к победе, как никогда.

Так виделось и рядовым добровольцам, таким как Пётр Теплов, и офицерам, это настроение охватило и штаб, и самого Главнокомандующего, генерала Деникина. И несмотря на многие проблемы: плохое снабжение, недостаток людей на таком огромном фронте, банды анархистов в тылу, неудачи на Восточном фронте войск адмирала Колчака, разногласия с союзниками – англичанами и французами, мало кто в начале лета 1919 года сомневался в скорой победе над большевиками.

Марковский полк, вырвавшись из лабиринта шахт, станций и посёлков Донецкого бассейна, двинулся в наступление на Белгород. Петя, вернувшийся в строй после болезни, неожиданно получил две поперечные лычки на свои чёрные погоны, означавшие младшего унтер-офицера, и был прикомандирован к штабу полка «для особых поручений», став по меткому выражению сослуживцев «Фигаро», который «то здесь, то там». Вот и пригодились навыки верховой езды, которые Петя осваивал ещё ребёнком на Ростовском ипподроме. Но иногда, в особых случаях, давали и автомобиль. Кроме того, в обязанности Пети теперь входило ведение штабной переписки. Но он отдалился от фронта, о чём, конечно, жалел.

– Вы, Пётр, юный первопоходник, вас таких на полк раз-два и обчёлся. Повыбило вашего брата. Так что не жалей, помереть геройски всегда успеешь. А тут тоже работы невпроворот, надо же кому-то и «чернильной душой» побыть.

Эти слова нового командира полка, Александра Николаевича Блейша, задели Петра. Чем он лучше других, продолжающих тянуть фронтовую лямку добровольцев-первопоходников? Только тем, что самый младший из них?

Но он виду не подал, и со смирением принял новое назначение, тем более работы оказалось действительно невпроворот. Петя порою засыпал прямо на рабочем месте в штабе, и просыпаясь, тут же принимался за дела.

Ему невдомёк было, что список зачисленных после ранений и болезней бойцов с его фамилией и указанием возраста попался на глаза самому командующему Доброармией, генералу Май-Маевскому, когда тот, находясь в высшей степени сентиментальном настроении, после выпитой бутылки хереса, спросил у командующего дивизией, генерала Тимановского:

– Кто такой этот Теплов, не знакомы? Совсем ещё мальчишка…

– Отчего же, знаком! Гимназистом записался в добровольцы ещё в Ростове, прошёл первый и второй Кубанский походы, был ранен, перенёс тиф… Один из нашей героической молодёжи!

– Да… Гибнет она, молодёжь наша, гибнет почём зря… Им бы ещё жить и жить. Вы слышали, милейший Николай Степанович, артиста Вертинского? Нет? А я слышал, в Ростове… Я не знаю зачем, и кому это нужно… Как вы думаете, зачем? Зачем гибнет молодёжь? Им ещё жить и жить, заводить семьи, воспитывать детей, возрождать Россию!

– Так если бы не встала молодёжь в самом начале, где бы мы были, уважаемый Владимир Зенонович? Только их жертвенностью, ценой их жизней и поднялось наше дело.

– Так-то оно так. Оно конечно… Но пусть хотя бы этот прекрасный героический юноша поживёт ещё на белом свете. Бои предстоят жестокие. Переведите-ка его в тыл, Николай Степанович, куда-нибудь в штаб полка…и давайте ещё махнём по маленькой!

Петя ничего об этом не знал. На судьбу он никогда не жаловался, ведь мог бы лежать в земле ещё где-нибудь под Кореновской, или под Ставрополем. А так, если рассудить, штабная работа тоже важна для победы.

По ночам ему иногда снилась Ксения. И Надя. О последней он думал и наяву, вспоминая её неожиданный жаркий поцелуй на перроне Ростовского вокзала. Тогда он, должно быть, был красный, как рак, от смущения. Когда поезд трогался, он не отрываясь смотрел на неё, стоявшую в слезах, и так мило махавшую ему платочком. И чувствовал, как что-то волнующе приливало к его сердцу.

Тогда он начинал думать о Ксении, укорять себя за «измену». Ведь только её заботой и молитвами он был спасён от коварной болезни. Но почему она была потом с ним так холодна? Возможно, у неё роман с кем-то из офицеров? Мало ли блестящих, образованных, героических офицеров прошло через её заботливые руки? А он, Петя, кто? Мальчишка…недоучившийся гимназист.

А Надя… Она простая, добрая, понятная. Что на уме, то и на языке. Он чувствовал, что она любит его, но сказать не решается. Ждёт его слова. Господи, как же всё сложно с этими женщинами!

Внезапно Петя осознал в себе недостаток решительности. «Надо будет что-то предпринять, объясниться! Написать письмо? Кому? Ксении или Наде? Нет, потом. А сейчас всё надо отдавать делу, борьбе! Победа близка!»

Чтобы отвлечься совсем от мыслей «о тыле», Петя в свободные минуты налёг на самообразование. Раздобыв в полуразбитой гимназии освобождённого города Волчанска гимназические учебники, Петя стал проходить программу своего года, особо налегая на языки.

В штаб иногда наведывались союзники, офицеры английской и французской армий, в новеньких, с иголочки мундирах. В такие мундиры переодевалась потихоньку и Добровольческая армия. У них появилось последнее чудо военной техники – танки, грозные клёпаные чудовища, одно появление которых на поле боя оказывало на красных деморализующий эффект.

Петя стал штудировать языки, видя, как старшие штабные офицеры ловко шпарят по-английски или по-французски, легко переходя с одного на другой. Ещё он листал учебники по тактике, по топографии, по артиллерийскому делу. Мечта стать офицером, настоящим, грамотным, всесторонне обученным, его не оставляла. Но времени на всё это было исчезающе мало.

Между тем марковцы вошли в Белгород. Жители встречали их с неподдельной радостью. Пожив при большевиках, провозглашавших лозунги о свободе, равенстве и братстве, а на деле несущих жестокость к нелояльным, бытовой беспорядок, полное подавление свободной торговли, реквизиции, беззаконие и как итог – голод, большинство обывателей было радо возвращению «старого режима». Именно так они понимали идею Белой борьбы. К сожалению, «идею белой борьбы» плохо понимали и сами добровольцы, не исключая и генералитет.

Ждали визита Деникина. Он должен был всё разъяснить.

И вот, в ясный июньский день, при огромном стечении народа, в звуках полковых маршей, в обрамлении безукоризненного строя марковцев и других частей на главную площадь Белгорода явился Главнокомандующий. В автомобиле, украшенном трёхцветным русским флагом, в окружении свиты из известнейших соратников, он под несмолкаемое «Ура!» въехал на площадь, прошёл перед строем, приветствуя воинов. Все, в том числе и Петя, стоявший чуть поодаль командира полка, и всё прекрасно слышавший и видевший, были невероятно воодушевлены. У Пети комок подкатил к горлу, на глазах блестели слёзы. В воздухе был разлит и ясно ощущался величайший коллективный народный дух.

Отслужили торжественный молебен. Городское священноначалие тоже воспряло. Большевики имели обыкновение врываться в храмы прямо во время служб, глумились над обрядами, хватали священников. Разгул террора не пощадил многих из них. Более двух десятков служителей церкви, во главе с епископом Белгородским Никодимом, было расстреляно местной «ЧеКой».

И теперь, казалось, Господь Бог вновь водворился в городе. Петя с благоговением слушал литургию, губы шептали знакомые строфы молитв. Внимая ангельским звукам хора, его ум не омрачался мыслями о тленном и земном. На мгновение предстал перед его взором лик отца Афанасия, смотрящий строго и с одобрением. Где он сейчас? Жив ли?

Речь Главнокомандующего часто прерывалась громким и восторженным «Ура». Из неё было ясно одно: армия идёт освобождать сердце России – Москву.

Июль 1919 г.

1.

Едва Миша Одессит заметил впереди людское скопище, как сердце его упало, и он понял, что опоздал. На Таганрогском проспекте, средоточии театральной жизни Ростова, прямо на тротуаре, прилегающем к Машонкинскому театру, разворачивалась житейская драма, принимать в которой участие Мише ни за что не хотелось. Он отчаянно терпеть не мог нервных людских толп, собирающихся за чем-либо, чего на всех точно не хватит. Обычно нахождение в таких скопищах травмировало нежную душевную организацию Миши. Давиться, толкаться, ругаться с пытающимися влезть без очереди, – нет, это было не для него. Хотя он очень хотел вновь увидеть Вертинского, послушать так тронувшие его бродячую душу песни, стоять «как все» в кассу театра Миша наотрез себе отказал.

Конечно, он мог бы набраться наглости и, выяснив, где остановился артист, прийти к нему в номер и напомнить, что он, Миша Одессит, одним зимним вечером лично находился с Вертинским на одной сцене и аккомпанировал ему, но… такого рода наглость не была свойственна Мише. Он имел обыкновение никогда ничего ни у кого не просить. Это правило сильно облегчало ему жизнь. Поэтому он просто решил разыскать чёрный ход, и пройти на концерт без билета. Это решение вполне соответствовало его свободолюбивой натуре, и он начал без промедления претворять его в жизнь.

Аккуратно обойдя торчавший из здания театра наружу внушительный хвост очереди, всех этих потеющих под немилосердно горячим июльским солнцем дам и господ, Миша свернул на Сенную, и затем ещё раз свернул во дворик театра. Здесь тоже суетились какие-то люди, что-то вносили и выносили из неприметной дверцы. Напустив на себе важный деловой вид, Миша направился туда же.

– Постойте, господин хороший, вы куда? – услышал он окрик позади. Обернувшись, он понял, что перед ним всего лишь местный дворник. А бдительность была свойственна дворникам, не случайно при «старом режиме» они являлись по совместительству «нижними чинами» городской жандармерии.

– Вы спрашиваете, куда я? – Миша натурально изобразил возмущение. – Может, вы ещё спросите, кто я такой?

Дворник просто так не сдался.