Брат по мечу" ()

<Конечно, не знаю.>

- И сам Он тоже не собирается нам рассказывать, не так ли?

На этот раз Уолшарно просто фыркнул, а Базел хрипло усмехнулся. По большей части он понимал и соглашался с причинами Томанака, по которым тот не просто вел своих защитников руку. Тем не менее, были времена, когда человек мог бы оценить хотя бы несколько намеков на то, что имели в виду Боги Тьмы.

Часть этого было достаточно легко понять. Отец Базела, князь Бахнак из клана Конокрадов градани, который наконец объединил враждующие северные кланы под единой короной и единым знаменем, не был другом Тьмы. Хуже того, он постоянно работал с бароном Теллианом и некоторыми другими высокопоставленными дворянами сотойи, чтобы положить конец тысячелетней вражде, ненависти и открытой войне между ними и его собственным народом. Его сердечные отношения с городами-государствами Дварвенхейма были чем-то еще, чего Боги Тьмы не могли одобрить, поскольку его народ неуклонно становился богаче, образованнее и процветал.

Тьме ничего из этого не нравилось по очевидным причинам, которых было бы вполне достаточно, чтобы объяснить ее постоянное вмешательство в прогресс Бахнака. И все же Базел был убежден, что за этим кроется нечто большее. Усилия Тьмы были слишком целенаправленными, и сами Боги Тьмы вмешивались слишком открыто, чтобы он мог поверить в обратное. И, как только что заметил Уолшарно, в этом тоже чувствовался привкус Тьмы.

- Ты все-таки думаешь, что я прав? - спросил он через мгновение.

<Вероятно,> мрачно ответил Уолшарно. <В конце концов, похоже, это наша область специализации. Вопрос, который приходит мне в голову, заключается в том, рассчитывала ли на это другая сторона. Я уже порядком устал наслаждаться таким пристальным вниманием Богов Тьмы.>

Смех Базела был полон гравия. У него развивалось все более и более конкретное представление о том, чего они добивались, и это чувство становилось все более знакомым. Как сказал Уолшарно, и у него, и у его спутника, по-видимому, была особая склонность иметь дело с последователями Шарны и демонами, которые им служили. Он признал, что были более безопасные "специализации", которыми мог бы заняться мужчина.

- По крайней мере, это та работа, которую нам пока удавалось выполнять, - отметил он.

< И это также та работа, на которой можно сразу потерпеть неудачу,> возразил Уолшарно, как будто прочитал предыдущую мысль Базела. Что, в конце концов, вероятно, так и было.

- Послушай! Защитник Томанака не должен так думать! Это вызов, над которым тебе следует поразмыслить.

<О, я думаю. Я думаю! Разве ты не можешь понять?>

Базел снова усмехнулся. Затем Уолшарно опять двинулся вперед, идя по следам, которые привели их так далеко, и Базел взглянул на небо. Еще пара часов, подумал он. Им скоро придется подумать о том, чтобы разбить лагерь, но до захода солнца они могли бы пройти еще несколько миль. Не то чтобы они уже не проехали довольно большой путь. На самом деле, они были глубоко в империи Копья, менее чем в неделе или около того от Элфромы, даже для лошади, не говоря уже о скакуне, и выражение его лица слегка смягчилось при этой мысли. Заранта из академии магов Джашана находилась в Шерхане, недалеко от Элфромы. Он уже некоторое время подумывал о том, чтобы навестить ее, хотя у него и в мыслях не было ничего подобного. И все же было бы хорошо увидеть ее снова... при условии, конечно, что они с Уолшарно переживут это маленькое путешествие.

III

Глаза Трейна Элдарфро снова открылись. На этот раз они действительно оставались в таком состоянии больше минуты или двух.

Не то чтобы это было каким-то особым улучшением.

Трейн лежал животом вниз поперек костлявого хребта лошади, крепко привязанный к ней, как вьючное седло. Его рана на голове наконец перестала кровоточить, хотя волосы были сильно запекшимися от крови, которую он потерял до этого. Сломанные ребра на левом боку - по крайней мере, два или три из них, подумал он, - причиняли ему острую боль каждый раз, когда опускалось одно из лошадиных копыт, и пара мускулистых гномов неуклонно колотили по наковальне позади его лба. Тем не менее, принимая во внимание все, что произошло, было удивительно, что он был так близок к целости, каким казался. Что, к сожалению, было не то же самое, что быть счастливым, оставшись в живых.

Он снова закрыл глаза, в то время как острые, как кинжал, белые вспышки пронзали его мозг. Боли было более чем достаточно, чтобы нарушить его концентрацию, но он сомневался, что в любом случае был достаточно близко к Академии, чтобы добраться до нее. У него был лишь незначительный дар к телепатии, и его радиус действия был сильно ограничен даже в лучшие времена, которых сейчас определенно не было. Если уж на то пошло, он был близок к границе своих возможностей, когда на него и его товарищей напали, и это, очевидно, было несколько часов назад.

Если уж на то пошло, - мрачно сказал он себе, - по тому, как я себя чувствую, это вполне могло быть несколько дней назад.

Он попытался, по крайней мере, расширить свои чувства достаточно далеко, чтобы сказать, сколько других также было взято в плен, но непредсказуемые, зазубренные вспышки боли сделали даже это невозможным. По крайней мере, он надеялся, что это было из-за боли; он не хотел рассматривать другие причины, по которым он, возможно, не смог почувствовать присутствие кого-либо из своих друзей.

Он тайком потянул за свои путы и обнаружил - как он был уверен, что это подтвердится, - что побег невозможен. Что предоставляло ему свободу сосредоточиться на всех неприятных возможных объяснениях того, почему он оказался в своем нынешнем затруднительном положении.

Я должен был уделять больше внимания предупреждениям госпожи Заранты, с горечью подумал он. Это просто казалось таким нелепым. В конце концов, кто может быть настолько глуп, чтобы на самом деле напасть на академию магов? Особенно тот, кто находится под защитой самого герцога Джашана?

Он все еще не знал ответов на эти вопросы, но был уверен, что скоро узнает. Он тоже не ожидал, что ему очень понравятся эти ответы.

Он почувствовал, как его сознание снова начало колебаться. В некотором смысле, он был бы рад снова отключиться, но в этом говорила трусость, и он стиснул зубы, призывая дисциплины, которым его обучали, отодвинуть черноту назад. Головокружение прошло через мгновение, и он применил ту же дисциплину к преодолению жестоких приступов головной боли.

Первые нападения в окрестностях академии казались не более чем совпадением. Заранта Джашанская была старшей дочерью герцога Джашанского, и ее отец помог ее академии набрать солидное ядро оруженосцев под командованием полковника Тотаса, личного оруженосца госпожи Заранты с детства. Более того, возможно, треть или более старших магов, которых Заранта привлекла в качестве инструкторов, были обучены мишуками, одними из самых смертоносных практиков ментально-рукопашного боя во всей Норфрессе. Если уж на то пошло, многие маги обладали боевыми способностями, которые даже черному колдовству было бы трудно преодолеть.

Перед лицом этих соображений казалось очевидным, что даже самый отважный рейдер не стал бы намеренно нападать на академию. Если уж на то пошло, маловероятно, что нападавшие действовали по какому-либо продуманному плану. В империи Копья всегда происходили разбои, особенно в ее южных провинциях, где империя имела общую границу с Пурпурными лордами. Градани Уилд-Уош на западной границе Пурпурных лордов также периодически совершали набеги на империю, и было общеизвестно (хотя об этом редко говорили), что сами Пурпурные лорды-полуэльфы проводили политику субсидирования нападений на феоды знати Копейщиков, которые, казалось, становились слишком могущественными. Герцог Джашан, очевидно, подпадал под эту категорию, насколько касалось Пурпурных лордов, поэтому никто не был особенно удивлен, когда одна или две деревни в его герцогстве, ближайшая из которых находилась в нескольких днях пути к югу от академии, подверглись нападению.

Оруженосцы герцога Джашана отреагировали быстро, но нападавшие исчезли как дым, оставив после себя только обугленные руины, тела и уведя пропавших без вести людей. К сожалению, они также оставили очень мало улик, по которым их можно было идентифицировать. Также никто не смог придумать убедительную теорию их мотивов. В деревнях не так уж много можно было украсть, и никто не совершал набегов на империю в поисках рабов со времен последних нападений корсаров Кири пятьдесят лет назад. Кроме того, насколько кто-либо мог судить, захваченные пленники в основном были детьми, вряд ли это был тот тип заключенных, которыми заинтересовались бы работорговцы.

Но нападения продолжались, спорадически, с интервалом в несколько недель, даже месяцев. Герцог Джашан разместил вооруженные отряды в узловых местах для прикрытия городов и деревень, за защиту которых он отвечал, но налетчики избегали их с кажущейся смехотворной легкостью. Тотас расширил охват своих собственных патрулей, чтобы защитить территорию непосредственно вокруг академии, но все же атаки продолжались. Никакая оборона не могла быть сильной везде, и если герцог и Тотас были готовы защищать деревни, то нападавшие наносили удары по отдельным фермам и фригольдам.

Нападения были нечастыми, а промежутки между ними непредсказуемыми и часто длительными. Временами было заманчиво поверить, что они полностью прекратились, но они всегда возобновлялись. Недавно начали появляться несколько зацепок, которые наводили на мысль, что за всем этим действительно стоят Пурпурные лорды, но ничего определенного не было. Что объясняло, почему Трейна послали с одним из патрулей Тотаса. Хотя он все еще был всего лишь подмастерьем, далеким от мастера-мага по мастерству или силе, у него был мощный дар чтения объектов. Если бы они смогли доставить его к месту нападения достаточно быстро, чтобы он мог изучить ауру, оставленную нападавшими, он вполне мог бы точно идентифицировать их. В противном случае он мог бы, по крайней мере, определить, откуда они организовывали свои атаки.

Все это казалось Трейну совершенно очевидным, когда ему это объяснили. Только госпожа Заранта казалась особенно обеспокоенной. Что, учитывая тот факт, что одним из ее второстепенных даров было предвидение, должно было быть достаточно сильным намеком на то, что ему следует больше беспокоиться самому, как он признал теперь.

- Знаю, что нет никаких конкретных доказательств в поддержку этой теории, - сказала темноволосая миниатюрная хозяйка академии, - но я все еще убеждена, что тот, кто это делает, также представляет прямую угрозу для Академии. Возможно, они были осторожны, оставаясь в безопасности за пределами нашей собственной территории, но посмотри на схему. Они били по деревням и отдельным фермам вокруг нас, даже когда они, должно быть, знали, что при выборе ими целей рискуют быть перехваченными отцовскими оруженосцами, а также нашими собственными. Я очень сомневаюсь, что они хоть на мгновение задумались бы о том, чтобы схватить любого мага, с которым они столкнутся.

- Понимаю, госпожа, - ответил Трейн. - И обещаю, что мы будем осторожны.

Он тоже имел в виду каждое свое слово, но он также чувствовал себя полностью уверенным в своей собственной безопасности. Двадцати пяти обученных, опытных воинов, вооруженных конными луками, а также легкими копьями, было бы более чем достаточно, чтобы справиться с бандитским сбродом, способным совершать подобные нападения.

За исключением того, что кем бы ни были эти люди, они определенно не были чем-то таким простым, как "сброд вне закона".

Засада была организована очень тщательно, но даже в этом случае вооруженные люди, обученные Тотасом, должны были суметь прорваться сквозь нее. Они бы это сделали, если бы не внезапный, неестественный туман, который ослепил их в самый неподходящий момент. И не отвратительные ядовито-зеленые молнии, которые пронеслись сквозь туман, чтобы убить Дарнота, командира патруля, и обоих его старших сержантов, даже не дав им вскрикнуть.

Хотя туман ослепил Трейна и его спутников, нападавшие двигались и сражались так, как будто для них утро оставалось ясным. У оруженосцев Дарнота не было ни единого шанса перед лицом такого сокрушительного преимущества. Трейн слышал, как они отчаянно сопротивлялись вокруг него, невидимые сквозь поглощающую зрение серость, и он вообще ничего не мог сделать, чтобы помочь им. Несмотря на его способности, несмотря на свое собственное обучение в качестве мишука, он ничего не смог увидеть. Он даже не почувствовал удара, который выбил его из собственного седла за долю мгновения до того, как он приземлился.

И теперь он даже не мог оценить, как давно это произошло.

Отчаяние угрожало его концентрации, но он решительно отбросил его в сторону. По крайней мере, на это его тренировки годились, и его усилия подавить боль постепенно принесли, по крайней мере, частичный успех, поскольку гномы, бившие по наковальне в центре его черепа, наконец, решили опустить свои молоты. Это не очень помогло с болью от его сломанных ребер, или синяков, или грызущих его оков, или лошади, которая его трясла, но, по крайней мере, он смог призвать по крайней мере некоторые из своих собственных даров, и он осторожно потянулся, нащупывая ауры любого из людей Дарнота.

Он ровно ничего не почувствовал, и горе пронзило его насквозь.

Его глаза горели, но даже когда они горели, ужасающий вопрос горел сквозь его горе. Если никого из оруженосцев не стоило брать живым, почему для него сделали исключение? Что в нем было такого особенного, что их засада сохранила ему жизнь?

Он не знал... пока.

Но он был мрачно уверен, что собирается это выяснить.

IV

- Босс, вы уверены, что это хорошая идея?

Губы Хоутона дрогнули, когда по каналу связи раздался жалобный голос Машиты. Молодой капрал вел машину, высунув голову из люка. Ему пришлось бы опуститься внутрь машины и задраить люк, если - или когда - они столкнутся с неприятностями, которых все они ожидали, но таким образом у него было гораздо лучшее поле зрения, чем изнутри. Хоутон мог видеть только заднюю часть шлема Машиты, когда он смотрел вниз со своего места, но ему не нужно было видеть лицо водителя, чтобы точно знать, как выглядело его выражение. Джек Машита родился и вырос в Монтане, и, несмотря на его происхождение, казалось, что он никогда не слышал о "непостижимых жителях Востока".

- Конечно, я не уверен, - ответил сержант-артиллерист, когда "Крутая мама" фыркнула через прерию. - Но ты слышал Венсита. Он говорит, что не сможет отправить нас обратно самое раннее до завтрашнего полудня. - Он пожал плечами, стоя теперь в люке наводчика, а не командира, и вглядываясь в постепенно сгущающийся мрак. - У тебя есть какие-нибудь идеи получше о том, как провести это время?

- На самом деле, да, - сказал Машита. - Лично я думал, что твоя идея о том, чтобы разбить лагерь прямо там, пока он не дошел до этого, звучала просто великолепно.

- Да, конечно, ты подумал, - фыркнул Хоутон.

Машита начал отвечать, затем остановился, и сержант-артиллерист поморщился. Джек тоже видел волшебные образы Венсита, и Хоутон был почти уверен, что решение водителя определили дети.

Машита был едва ли не вдвое моложе Хоутона. Иногда пропасть казалась гораздо шире... особенно со стороны Хоутона. Джек излучал своего рода цинизм уставшего от мира, который, как подозревал Хоутон, по мнению юноши, заставлял его выглядеть старше и опытнее. Он также взял за правило всегда ожидать худшего; таким образом, как он однажды объяснил, любые сюрпризы должны быть приятными. И он всегда утверждал - энергично, - что единственный раз в своей жизни он вызвался на что-либо добровольно, это был день, когда вербовщик морской пехоты воспользовался похмельем молодого выпускника средней школы... что, как Хоутон знал по личному опыту, было полной чушью. Но под этой броней скрывался кто-то, кто искренне верил, что работа таких людей, как Корпус морской пехоты Соединенных Штатов, заключается в том, чтобы изменить мир к лучшему. Кто-то, кто видел больше уродства и насилия, чем любая дюжина гражданских лиц его возраста, и кто был награжден не один, а дважды за то, что вытаскивал раненых гражданских лиц в безопасное место посреди перестрелок. Кто-то, кто проводил часы своего свободного от службы времени, помогая медицинским бригадам "сердец и умов", и кто помогал тренировать баскетбольную команду, спонсируемую морской пехотой, когда он не был с врачами.

Кто-то, кто видел преднамеренное убийство детей в движущихся изображениях Венсита.

Это было все, что на самом деле потребовалось бы, чтобы заставить Джека Машиту записаться на миссию, и Хоутон это знал. Но он также знал, что если бы он не согласился, Машита тоже не поехал бы, с детьми или без них. И если Кеннет Хоутон точно понимал, почему Машита вызвался добровольцем, он был менее уверен в своих собственных мотивах.

Отчасти, как он знал, это было связано с тем фактом, что у Венсита было собственное расписание, которого он должен был придерживаться. Каким бы нелепым ни казалось все, что уже произошло, было очевидно, что на самом деле было только две возможности. Первая заключалась в том, что "Крутая мама" наехала на самодельное взрывное устройство, а некий Кеннет Хоутон переживал самый странный наркотический сон, о котором он когда-либо слышал, пока над ним работали врачи. Во-вторых, он действительно, действительно был в совершенно другой вселенной, и седовласый волшебник с зелеными глазами на самом деле был единственным человеком, который мог когда-либо вернуть его домой.

Лично он во многих отношениях предпочел бы первый вариант, но сомневался, что ответ может быть таким простым. В любом случае, он мог бы действовать так, как будто это происходило на самом деле, и Венсит, очевидно, был слишком обеспокоен своим другом - этим персонажем "Базелом" - чтобы сидеть у костра, поджаривая зефир (или что там, черт возьми, они использовали вместо этого), пока он ждал успокоения "ряби" и возможности снова отправить их домой. Кроме того, что Хоутон наставил пистолет на волшебника, он не мог придумать никакого способа заставить Венсита оставаться на месте. И чем больше он видел старика, и чем глубже проникался приятием волшебства - по крайней мере, в этой вселенной - тем больше он сомневался, что Венсит позволил бы ему сделать что-либо подобное.

Старый хрыч может "вызвать" четырнадцатитонный БТ из совершенно другой вселенной, размышлял он. Так что же заставляет тебя думать, Кен, что он позволит тебе сидеть там с направленным на него маленьким пистолетом 45-го калибра?

Он не мог придумать ни одного ответа на этот вопрос, и поскольку Венсит, очевидно, собирался отправиться в ночь в попытке спасти этого Базела в одиночку, единственным логичным решением для Хоутона и Машиты было последовать за ним. В конце концов, они вряд ли могли позволить ему убить себя до того, как он отправит их домой.

На самом деле, Хоутону скорее понравился такой анализ их ситуации. Это было логично, прагматично, с сильной долей жесткого эгоизма.

Это также было, как и настойчивое заявление Джека о том, что он никогда ни на что не вызывался добровольно, полной чушью.

Сержанту-артиллеристу Хоутону было не по себе от осознания этого, но не было смысла притворяться, что это неправда. Образы Венсита тоже дошли до него, и старый волшебник был прав. Были обязанности, которые должен был принять любой человек, независимо от вселенной, в которой он оказался, если он когда-нибудь хотел снова взглянуть на себя в зеркало.

Но даже это не было полным ответом, и он почувствовал, что его разум возвращается назад, блуждая в воспоминаниях, которые он провел два года, запирая за непроницаемым барьером. Вернемся к тем дням, когда он был мужем, который ожидал, что скоро станет отцом.

Гвинн всегда понимала, подумал он. Она знала, что заставляло меня "тикать", во что я должен был верить, чтобы быть собой. И она верила в это вместе со мной - верила в это за меня, достаточно глубоко, чтобы сохранить мне рассудок.

Где он потерял эту уверенность, удивлялся он. Умерла ли она в том же "Форде Эксплорер", что и Гвинн? Была раздавлена вместе с ней и их нерожденным сыном на обледенелой горной дороге грузовиком с пробитой шиной? Или он потерял это позже, когда у него больше не было ее, с которой он мог бы поговорить, признаться, разделить боль. Предполагалось, что крутому сержанту-артиллеристу не нужно было делать такие вещи. Что, конечно, было глупо. Сержанты-артиллеристы тоже были людьми, какие бы неписаные правила ни требовали от них притворства. Но Гвинн всегда знала, что это не так, всегда была рядом с ним, всегда заставляла его делиться с ней как темными вещами, так и светлыми.

Он понял, что она была его моральным ориентиром. Не единственным, которые у него были... просто самым важным из всех. Он выжил без нее, полагался на все те другие компасы, но это было не то же самое. Не так, как он столкнулся с миром, в котором люди превращали себя и даже своих собственных детей в живые бомбы во имя извращенного Бога. Тем, в котором враг убивал пленников перед камерами и транслировал изображения через Интернет, а снайперы регулярно открывали огонь по религиозным процессиям, в то время как бомбардировщики намеренно нацеливались на мечети, синагоги и церкви. Тем, в котором люди, сражающиеся с этими кровожадными фанатиками, слишком часто сами наносили ужасающий "сопутствующий ущерб", и даже некоторые из хороших парней - даже некоторые из товарищей Хоутона по морской пехоте - оказались заражены той же глубинной болезнью и совершали поступки, столь же жестокие, как и любой из "врагов". Все это обрушилось на его собственное чувство потери, его собственное горе, и он потерял уверенность. То, что когда-то было четким и недвусмысленным, стало чем-то другим, и он боялся, что сам тоже становится чем-то другим. Чем-то... испорченным, которого Гвинн бы не узнала.

Это действительно верно, не так ли? - задумался он. Это так просто. Как бы ты ни оказался здесь, где бы ты ни находился, это так просто. Венсит предложил вернуть тебе эту уверенность, по крайней мере, на некоторое время. Ты свободен выбирать между добром и злом, между теми, кто сохраняет, и теми, кто разрушает, во вселенной, которая даже не твоя. Та, где ты можешь знать, что выбрал.

Та, где ты сможешь снова стать тем мужчиной, которого любила Гвинн.

* * *

- Сколько еще? - спросил Хоутон примерно час спустя.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на человека, сейчас стоящего рядом с ним в правом люке. Машита, родившийся и воспитанный в Монтане, почти буквально стоял, пуская слюни, когда, наконец, смог хорошенько рассмотреть коня Венсита. Волшебник объяснил, что это было нечто, называемое "боевой конь сотойи", но каким бы великолепным он, очевидно, ни был, он не смог бы сравниться со скоростью БТ и, особенно, выносливостью. Хоутон не знал, что с этим делать, но Венсит просто спокойно что-то сказал на ухо оседланному коню, а затем указал в северном направлении. Конь в ответ с явной нежностью потрепал волшебника по волосам, а затем бодро потрусил в указанном направлении. Так или иначе, Хоутон был уверен, что у Венсита и жеребца не возникнет никаких проблем с тем, чтобы найти друг друга позже.

Поскольку волшебник теперь был пассажиром (и совершенно не обучен каким-либо обязанностям члена экипажа транспортного средства), Хоутон поставил его на командирский пост, чтобы он сам мог взять на себя обязанности стрелка-наводчика, если это окажется необходимо. Технически, командир машины должен был ехать, стоя в своем люке с правой стороны башни и высматривая "полосы естественных укрытий", так, чтобы только его голова и плечи были видны из машины. Наводчик, с другой стороны, должен был сидеть на своем месте внутри башни, наблюдая через оптический и тепловизионный прицелы. Командир машины мог выполнять часть работы наводчика за него - ручной джойстик на позиции командира позволял ему контролировать вращение башни и вести огонь из двадцатипятимиллиметровой пушки и спаренного пулемета - но на самом деле это была ответственность наводчика. Он также был членом экипажа, специально выбранным и назначенным для устранения любых осечек, замятий подачи или других проблем с вооружением. Учитывая тот факт, что Венсит не имел ни малейшего представления о том, как работает мощное оружие БТ - или прицелы, - Хоутон решил, что у него нет другого выбора, кроме как занять место стрелка самому, но он все еще оставался командиром машины.

Венсит расположился на сиденье, которое обычно принадлежало Хоутону, приспособленном так, чтобы ему было как можно удобнее сидеть в тесной башенке с плоским верхом. К счастью, Диего Сантандер оставил свой шлем на борту, что сделало две полезные вещи. Во-первых, это позволило Венситу подключиться к сети связи БТ. Во-вторых, это защищало его череп от всех многочисленных предметов, ожидающих болезненного контакта с ним, когда "Крутая мама" непредсказуемо подпрыгивала и раскачивалась по лугам.

Хоутону было интересно, сколько времени Венсит потратил, восхищаясь толпой обнаженных и полуодетых молодых леди, чьи фотографии украшали потолок, но он понимал, почему волшебник решил отступить, несмотря на выдающиеся достопримечательности художественной галереи.

Долгие марши в стоячем положении в люке могли быть как утомительными, так и болезненными, и для БТ вовсе не было чем-то неслыханным перевернуться. Когда это случалось, человек должен был иметь возможность быстро спрыгнуть в башню, если он не хотел быть раздавленным, как жук, что делало настройку его сиденья так, чтобы он мог сидеть, глядя наружу ... неразумной. Водитель, с другой стороны, должен быть защищен при опрокидывании, поскольку башня должна удерживать корпус транспортного средства от земли. Вот почему сиденье Венсита было отрегулировано таким образом, чтобы он мог безопасно сидеть с головой внутри. Но волшебник был такого же роста, как и Хоутон, а БТ явно был рассчитан на людей такого роста, как Машита. Клаустрофобия была бы достаточно серьезной, даже без всех этих интересных выступов, стремящихся оставить свой след на пассажирах "Крутой мамы", но Хоутон был уверен, что Венситу нужно было немного растянуть эту длину.

- Трудно сказать, насколько дальше, - ответил Венсит на его вопрос. - Я все еще не могу ясно разглядеть их сквозь чары.

- Звучит, как множество так называемой "информации", переданной мне за эти годы, - фыркнул Хоутон.

- Я же говорил тебе, что будут проблемы, - мягко заметил Венсит, и Хоутон, к собственному удивлению, усмехнулся.

- Да, говорил, - согласился он, почти так, как будто в конце концов все это имело какой-то связный смысл.

Тьма закончила опускаться добрых два часа назад. Машита управлял с помощью своего прибора ночного видения, а Хоутон надел свои собственные очки. Хотя оборудование для видения в темноте не давало столь большого преимущества, как когда-то у себя дома, с тех пор как другая сторона начала приобретать такие же технологии, Корпусу удавалось, в общем и целом, оставаться на шаг впереди. "Здесь, однако, никто никогда даже не слышал об электронике", - подумал он, наблюдая, как серо-зеленая вселенная неуклонно движется мимо, пока колеса "Крутой мамы" взбивают высокую траву.

Конечно, - сардонически подумал он, - некоторые люди, кажется, способны видеть чуть лучше, чем другие.

- Скажи мне, Венсит, - сказал он, - ты всегда особенно любил морковь?

- Что? - Яркие пятна в необычных глазах волшебника на мгновение исчезли, когда он моргнул в явном замешательстве, и Хоутон ухмыльнулся. Это был первый раз, когда ему удалось полностью вывести другого мужчину из равновесия простым вопросом.

Затем в глазах Венсита снова появился блеск, и ухмылка Хоутона исчезла. Его вопрос, возможно, не прошел мимо ушей волшебника, но для него было очевидно, что Венсит, вообще без каких-либо искусственных средств, мог видеть в темноте по крайней мере так же хорошо, как и он.

А почему бы и нет? Больше ничего из того, что произошло до сих пор, не имеет никакого смысла, не так ли?

- Не бери в голову. - Он покачал головой. - Я знаю, ты что-то говорил о "чарах" и "заклинаниях прорицания". Я даже понимаю, что чары похожи на... камуфляж, или, может быть, то, что дома мы могли бы назвать скрытностью. И что заклинания прорицания - это способ, которым вы, волшебники, обходите чары. Но я простой болван из какого-то места, где никто никогда не слышал о колдовстве, которое действительно работает. Я понятия не имею, о чем ты говоришь, когда пускаешься в эти твои подробные объяснения. Так не мог бы ты попытаться выразить это очень, очень простыми словами, которые даже я могу понять? Если ты можешь пробиться сквозь их оборону достаточно хорошо, чтобы знать, в каком направлении идти, как ты можешь не знать, как далеко идти?

- Проблема в том, что на другом конце этих чар не просто какой-то старый волшебник, - ответил Венсит через мгновение. Он повернулся, чтобы посмотреть вперед, и бриллиантово-яркие булавочные уколы его сияющих глаз исчезли из серо-зеленого мира Хоутона.

- Чары и заклинания прорицания во многих отношениях похожи на... борцовский поединок. - Он кисло усмехнулся. - Ты действительно сказал, что хочешь провести простую аналогию, и это настолько элементарно, насколько это возможно. Каждый волшебник обладает определенной врожденной силой, и каждый волшебник знает определенное количество "захватов", которые можно использовать против другого в чем-то подобном этому. В зависимости от того, как проходит поединок, вы можете вырвать определенные фрагменты информации у другого игрока, но вы не всегда можете точно предсказать, какие из них вы получите. И чем лучше подобраны "борцы", тем менее предсказуемым становится результат.

Он оглянулся на Хоутона, который кивнул, чтобы показать, что он все еще с ним... по крайней мере, пока.

- Ну, - продолжил Венсит, - как я уже говорил тебе, я тот, кого люди называют "диким волшебником". Это означает, что я способен на гораздо более мощные заклинания, чем может создать большинство волшебников. И я также работаю здесь очень, очень давно, так что за эти годы я научился очень многим "трюкам". Но всему есть пределы, Кен Хоутон. И, к сожалению, есть также несколько очень могущественных и хорошо обученных "волшебников с волшебными палочками". Хуже того, дикие волшебники не могут сочетать свое колдовство с чьим-либо еще, но волшебники с палочками могут. И так получилось, что перед нами по крайней мере трое из этих могущественных волшебников с волшебными палочками, двое из которых объединяют свои усилия, чтобы сохранить свои чары. Они тоже очень хороши. На самом деле, если я не очень сильно ошибаюсь, они вовсе не из Норфрессы.

- Что такое "Норфресса", и почему так или иначе это должно иметь значение? - спросил Хоутон.

- Норфресса - это континент, по которому мы сейчас проезжаем, - сухо сказал Венсит. - Большинство людей на нем происходят от беженцев, которые бежали сюда около тысячи двухсот лет назад с другого континента, называемого Контовар.

Он сделал паузу, и Хоутон поморщился.

- Почему у меня такое чувство, что мне не понравится выяснять, что заставило их всех принять решение... так внезапно переехать?

- Возможно, из-за того, что я назвал их "беженцами"?

- Наверное, так оно и было, - согласился Хоутон.

- Ну, это, безусловно, было подходящее слово, - продолжил Венсит более мрачно. - Краткая версия того, что произошло, заключается в том, что произошло восстание - возможно, точнее было бы назвать это гражданской войной, - которое привело к падению империи Оттовар, самой могущественной империи, которую когда-либо знал этот мир. Война началась как восстание против авторитета Правил Оттовара, основного закона, который Оттовар и его жена Гвинита установили, чтобы регулировать использование и злоупотребление волшебством в то время, когда они создавали империю. Мятежники победили.

Всего на мгновение голос Венсита был подобен осколку ржавого льда, плоскому и холодному.

- Совет Оттовара, совет волшебников, отвечающий за соблюдение Правил, был уничтожен вместе с империей. Я был членом этого Совета. На самом деле, я был его последним главой. Я знаю, ты видел ужасные вещи в войнах, в которых ты участвовал, но я очень сомневаюсь, что ты когда-либо видел ужасы, равные тем, которые Совет Карнэйдосы, черные волшебники и их союзники обрушили на мир в своем высокомерии и безумных амбициях. Демоны, которых они выпустили на свободу, то, как они извратили своих рабов и жертв. То, как они играли с человеческими расами, как злобные дети с игрушками.

- Я готов поверить, что, по крайней мере, некоторые из них не собирались намеренно отдавать себя чистому служению злу. В любом волшебнике есть голод. Искусство подобно лихорадке, оно взывает к вам. Волшебник не может отказаться от этого призыва, и для некоторых из нас любое ограничение, любое притеснение, которое мешает нам полностью и свободно использовать наше искусство, почти невыносимо. Именно по этой причине Оттовар и Гвинита в первую очередь создали Правила, чтобы защитить тех, кто не мог повелевать волшебством, от тех, кто мог. Но как только Правила были нарушены или отвергнуты, соблазн необузданной власти сделал то, что он так часто делает. Это уводило их все дальше и дальше от Света, и по мере того, как они все глубже погружались во Тьму, они обнимали ее, как влюбленные.

Он сделал паузу и глубоко вздохнул.