Соринки. Сборник юмористических новелл

– Да.

– И что?

– Ничего… Пришел пьяный, и спать лег.

– Голая танцевала?

– Танцевала.

– Губами его везде целовала.

– Целовала.

– А Егор что твой?

– Ничего. Оттолкнул меня и к стене повернулся, – заплакала Иришка.

– Совсем дело плохо, – сказала знахарка и замолчала.

В это время кто-то несколько раз стукнул в стену.

– Приведи ко мне своего Егора, – заговорила целительница. – Я его отшепчу и тогда будут у вас уже дети.

Удары в стену повторились.

– А теперь, голубушка, – поспешила повысить голос знахарка: – поди-ка ты в соседнюю комнату и попроси у старца Семена почистить тебя от скверны.

– Как это? – испуганно спросила Иришка Добрина.

– Старый это ритуал… Тайный очень… Делай все как он скажет… Не перечь… Если хочешь иметь детей, то делай, как он велит. Почистит он тебя и будет тебе с твоим Егором счастье. Через тебя заберет старец Семен на себя хворобу Егора твоего… Иди… Не робей.

Скрипнула какая-то дверь и за стенкой наступила могильная тишина…

Неожиданно дверь из комнаты целительницы резко распахнулась, больно ударив Андрея Моисеевича по уху.

– Следующий, – кинула целительница и, быстро глянув на банку с пожертвованиями, ушла вглубь комнаты.

До того как она отвернулась, Гудковский успел рассмотреть на ее лице огромный шрам, протянувшийся наискосок через все ее лицо от правого уха до подбородка.

На негнущихся от страха ногах, Андрей Моисеевич несмело зашел в комнату. Знахарка в это время опять зажгла потушенные свечи и Гудковский рассмотрел, что на стенах висят вперемешку не только православные иконы с католическими, но и изображения индийских божеств.

– Что у тебя? – громко спросила старушка.

– Болит голова и тело без причины. Сердце давит тяжесть какая-то, – ответил Гудковский.

– К врачам ходил?

– Ходил… Говорят депрессия меня душит… Никакие лекарства мне не помогают.

Знахарка сняла со стены самую большую икону и придвинула ее к лицу Андрея Моисеевича.

– Целуй…

Гудковский брезгливо дотронулся до образа губами, и хотел уже, было, подскочить с табуретки и выбежать на улицу, но тут целительница заговорила:

– Завтра принесешь мне свою медицинскую карточку с анализами, но я и так вижу, что душит тебя не депрессия, а жаба. Вижу я, что живешь ты в огромном доме один. Ни деревца, ни кустика у тебя не растет во дворе.

– Откуда она знает? – мысленно ужаснулся Андрей Моисеевич.

– Пятеро детей у тебя, – продолжала знахарка. – Алименты никому не платишь. Только обещаешь… В дом к себе никого не прописал из детей… Жрешь только на халяву… За каждую копейку задушишься… Правду я говорю?

– Ну, не совсем, – замялся пораженный осведомленностью бабушки Татьяны, которую он принял за аферистку, Гудковский.

Сомнений в том, что она не обычный человек, у него не осталось.

В это время из-за хлипкой стенки донеслись голоса:

– Ой, не надо, – испуганно шептала Иришка Добрина.

– Надо, надо, – убеждал ее разгоряченный старец Семен.

– Мне больно…

– Терпи, если хочешь детей иметь…

– А…а…а… Ой мамочки, ой мамочки, – повторяла Иришка под равномерный стук чего-то железного в деревянную стену.

– Слушай меня внимательно, – как можно громче заговорила знахарка и руками повернула к себе лицо Андрея Моисеевича, который похабно улыбался. – У тебя и так детей куча, которых ты не кормишь.

Вздохи и стоны Иришки Добриной участились вместе с нарастающим темпом стука в стену…

Прошло еще несколько секунд и… все резко закончилось.

– На, читай молитву вслух, – сказала знахарка и всунула в руку Гудковскому какую-то мятую бумажку.

Андрей Моисеевич сглотнул пересохшим горлом слюну, представив себя на месте старца, и попытался рассмотреть буквы на бумажке.

Пока он рассматривал чьи-то каракули, дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась и оттуда, подтягивая на ходу трусы, выскочила вся пунцовая Иришка.

– Завтра что бы пришла обязательно, – крикнула ей вдогонку знахарка. – А ты, – повернулась к Гудковскому целительница: – завтра тоже придешь и распечатку с анализами принесешь… И про подаяние не забудь… Излечу я твою болезнь, да и порчу сниму бесплатно.

– Какую порчу? – испуганно спросил на выходе из комнаты приема Андрей Моисеевич.

– Обычную… Сглазили тебя… Думаешь чего у тебя абрикос не растет? – ошарашила старушка Гудковского еще больше.

Андрей Моисеевич попятился на выход и в веранде подошел к окошечку с банкой для пожертвований, однако туда ничего не положил, а только сделал вид.

– И вправду, стало легче, – подумал про себя Гудковский, когда выбрался из темного домишки на свежий воздух. – Даже дышать легче стало. Да… Есть в ней сила… Завтра обязательно приду, – размышлял он про себя, не чувствуя, как за ним пристально наблюдают две пары глаз.

Через два часа в дом к целительнице нагрянул участковый уполномоченный Долбин Иван Аркадьевич и бабушке Татьяне, именовавшейся в преступном мире Танькой Криворучкой, а так же резко прозревшему старцу Семену, которого пьяницы под магазином, расположенном напротив дома Гудковского, знали как Семку Халявщика, пришлось срочно эвакуироваться через огороды подальше от своей импровизированной клиники…

Встреча

Капитан полиции Иван Аркадьевич Долбин прыгал в летних туфлях по сугробам и матерился…

Ему очень не хотелось идти на вечер встречи выпускников, но Иришка, которая всегда была у них самой инициативной в классе, достала его уже телефонными звонками и требованиями, чтобы он обязательно пришел на вечер встречи. Сначала он соглашался, но за две недели до намеченного мероприятия передумал и перестал отвечать на ее телефонные звонки. Тогда она решила позвонить ему на работу…

Оперативный дежурный их отдела в шутку дал ей номер его начальника. Тот тоже был с чувством юмора и, внимательно выслушав жалобу гражданки Добриной, вызвал к себе «на ковер» участкового уполномоченного Долбина и в приказном порядке отправил его на встречу с бывшими одноклассниками.

– Может, бабу себе найдешь наконец-то нормальную, – прервал доводы Ивана о том, что ему нет необходимости посещать данное мероприятие, начальник.

В итоге ему пришлось срочно искать себе гражданскую одежду, потому что на протяжении двадцати лет с момента выпускного, он почти всегда ходил в форме, которой его исправно снабжало государство. Разумно решив, что спортивный костюм и старые, заношенные до ужаса, джинсы для такого торжественного мероприятия не подойдут, Иван Аркадьевич впихнул свой, прилично потолстевший организм, в брюки от свадебного костюма.

Стоя перед зеркалом, Долбин критично рассматривал на себе, севшие в облипку не только на заднем месте, но и на ногах, штанцы и в который раз себе обещал, что с понедельника начнет худеть.

Застегивалась только ширинка, а ткань на пятой точке была натянута так сильно, что любое неосторожное движение жировыми отложениями на ягодицах могло привести к фатальному исходу. Немного потренировавшись в медленных приседаниях и наклонах перед зеркалом, Иван Аркадьевич нашел в своих брюках один единственный плюс – его причинное место, которое он последние несколько лет из-за своего живота мог наблюдать только в зеркале, солидно выделялось. Благо рубашка с длинным рукавом у него была почти новая – всего лишь пятилетней давности. Еще с тех пор, когда у него еще была семья…

Жена, не выдержав его постоянных пропаданий на работе, а в свободное от работы время – запоев, ушла от него, прихватив с собой их сына, на содержание которого он теперь исправно выплачивал алименты. С тех пор, в его служебной квартире всегда царил «легкий творческий беспорядок», который его мама называла свинарником. Так как квартира была государственная, а его должность не большая, то жилплощадь ему выделили на обслуживаемом административном участке в самом неблагополучном доме времен «победы индустриализации» на первом этаже, где через одну квартиру располагался притон на притоне.

Домашних животных он не имел, потому что их надо было чем-то кормить. Тем более живности у него в квартире и так хватало…

Из подвала через вентиляционную шахту к нему постоянно лезли пауки, муравьи, маленькие мошки, блохи, ящерицы, коты и даже иногда… бомжи. С биологическими формами жизни посещавших его жилье, Иван Аркадьевич боролся по-разному: с насекомыми и животными с помощью освежителя воздуха для туалета, а с иными формами жизни – матом и резиновой дубинкой.

И вот теперь Иван Аркадьевич мерз в летних туфлях, потому что в зимних служебных ботинках, именовавшихся у него на работе «говнодавами», появиться на встрече было бы не прилично.

Перед его родной, отреставрированной до неузнаваемости, школой вся парковка, детская площадка и даже стадион были заставлены различным автотранспортом. Огромная растяжка над крыльцом школы гласила: «Добро пожаловать выпускникам первой пятилетки школы №751». В фойе, разглядев наряды щеголявших туда-сюда выпускников, Добрин немного опешил и, втянув живот, сделал солидное лицо. Он сдал свою подгулявшую засаленную курточку в гардероб и, зажав в руке жетон, несмело пошел в актовый зал.

По пути он не встретил ни одного знакомого лица…

У входа в зал его встретил какой-то низкорослый мужичок и противным фальцетом потребовал сдать наличными небольшую сумму денег, предназначенную на частичное возмещение затрат школы на организацию праздничного фуршета. Долбин сначала возмутился, а потом обрадовался – теперь у него была весомая причина, чтобы не выполнить приказ руководства.

У них в отделе, за участие в массовых мероприятиях, платить из своего кармана, было не принято…

Только он облегченно выдохнул и расслабил «однокубовый пресс», как у него за спиной раздалось:

– Ванечка, куда ты?

Уже идентифицировав голос, Иван Аркадьевич не спеша повернулся и чуть не упал от прыгнувшей на него, слегка располневшей, Иришки. Она радостно вжалась ему в губы своими пухлыми влажными устами, и… он почувствовал себя мужчиной.

Это давно забытое чувство, которое рядом не стояло с похотью, с которой он пользовал в отстойнике пьяных задержанных проституток, уличных торговок и просто бомжих, взбудоражило его организм настолько, что он решил остаться.

– Быстренько сдай деньги и проходи в зал, – радостно щебетала Иришка, любовно ощупывая его глазами. – Наши стоят недалеко от сцены. Там будет вывеска. Увидишь.

Вернувшись в гардероб и выудив из драных карманов куртки необходимую сумму железками, Долбин в предвкушении чувственного секса поспешил обратно. Там ему поставили на запястье руки вместо контрамарки синюю печать школы и пропустили в зал.

В огромном актовом зале плотно забитым человеческими телами, рассчитанном на пятьсот сидячих мест, кресла отсутствовали, а вместо них правильным прямоугольником вдоль стен стояли столы с различными угощениями и, что самое главное, со спиртным.

Сердце Ивана Аркадьевича радостно застучало…

Присмотревшись повнимательней, Иван обнаружил возле сцены небольшую группку людей, над которой возвышался плакат с годом выпуска и номером его класса. Он поспешил в ту сторону, однако по мере приближения он все больше замедлял шаг…

Кроме Иришки, там он никого не знал.

– Иди, иди к нам, – кричала ему сквозь гомон толпы Добрина и призывно жестикулировала.

Пробившись сквозь плотные ряды выпускников, Иван Аркадьевич несмело подошел к плакату и только теперь узнал: в тощей женщине с издерганным лицом – Светку Панкратову, в потрепанной блондинке с неприлично большими губами – Аньку Сванидзе, в маленькой сгорбленной женщинке – Алису Квасевич, в элегантной стройной брюнетке – Наташку Лабуто, а в дородной рыжей тетке – Сонечку Прокофьеву.

– Да, обнимитесь же вы. Что вы как не родные, – подтолкнула его Иришка к, изменившимся до неузнаваемости, одноклассницам.

Тщательно контролируя процессы натяжения ткани своих брюк у себя на заднем месте, Иван Аркадьевич обнялся со всеми девочками из своего класса.

– Что ты как паралит? – спросила после обнимашек густым басом Сонечка Прокофьева. – Болеешь?

– Нет… Так, спину немного застудил, – приврал Долбин. – А где ребята наши?

– Если бы ты регистрировался в социальных сетях, – наставительным тоном начала Иришка: – ты бы знал, что Лешка Самойлов сейчас в командировке за границей, Мишка Соплин воюет в Африке, а Сашка Тулов за полярным кругом… Ты уже здесь, а Давид Гошкевич скоро подойдет.

– Мне нельзя регистрироваться в соцсетях. Я оперативный работник. Меня не должны знать в лицо, – врал напропалую Ванька, хотя он прекрасно знал, кто и чем занимается из его бывших одноклассников.

Он регистрировался под чужими данными и тайно подсматривал за жизнью своих школьных друзей и завидовал. Хотя выложенные ими фотографии совсем не соответствовали тому, что он увидел воочию.

– А где остальные наши девочки? – поинтересовался он, чтобы сменить тему разговора.

– Скоро подтянется еще пару, а остальные не смогли, – ответила Иришка.

– Привет, – услышал у себя за спиной Иван Аркадьевич и почувствовал хлопок по спине.

Долбин повернулся и никого не увидел. Только опустив голову вниз, он рассмотрел низкорослого Давида Гошкевича, который радостно пучеглазил глаза.

– Привет…

– Здрасьте…

– Приветули…

– Здорово, – стали приветствовать его одноклассницы.

Иван промолчал и протянул в знак приветствия ему руку. Гошкевич ее схватил и как можно сильнее попытался сжать. Пока тот пытался произвести впечатление на Долбина и обозначить, кто здесь альфа-самец, Иван Аркадьевич присмотрелся к его рукам и спросил:

– А как ты прошел без печати на руке?

Гошкевич прекратил давить ладонь Долбина и спрятал свои руки в карманы:

– А это… У меня тут кум работает… Я с ним договорился.

Иван Аркадьевич промолчал, но по обтянутой грязной паутиной спине его светло-серого пиджака и замызганным коленкам брюк, определил, что тот попал в актовый зал через окно туалета.

В это время началась торжественная часть…