Помоги проекту - поделись книгой:
Собачий лай раздавался уже совсем близко, в считанных метрах. Бородач в картузе оглянулся на шум погони и кивнул:
— Бери своего друга. Пошли.
Глава 2
Начало мая
Впервые в жизни капитан Питер Стросс оказался в одной компании со столь высокопоставленными людьми. Стросс предвидел, что, когда он изложит им свой план, они захотят встретиться с ним еще не раз.
Утро понедельника начиналось с дождя. Настроение собравшихся в Овальном кабинете Белого дома было под стать свинцовым тучам, обложившим небо за окнами. Новость о побеге двух заключенных, Рудольфа Врбы и Альфреда Вецлера, достигла ближнего круга президента Рузвельта через несколько дней после того, как те пересекли польско-словацкую границу.
Будучи евреем и одним из самых младших по возрасту, но не по служебному положению, оперативников в Управлении Стратегических Служб Билла Донована, Стросс знал, что слухи о лагерях смерти — а не обычных исправительно-трудовых лагерях — появились еще в 1942 году. Именно тогда от европейских еврейских организаций поступили первые сведения об уничтожении 100 000 евреев из гетто Варшавы и Лодзи. Но двое бежавших из Освенцима заключенных поведали о том, что видели своими глазами, в доказательство они принесли похищенные из лагеря документы с именами, цифрами, описанием поставленного на поток конвейера массового уничтожения. И все самые страшные опасения подтвердились.
За овальным столом сидели президент Рузвельт, военный министр Генри Стимсон, министр финансов Генри Моргентау, глава разведки и начальник Управления Стратегических Служб (УСС) Уильям Донован и его сотрудник капитан Стросс. Участники совещания обдумывали поступившую информацию, пытаясь оценить ее значение. Было очевидно, и это тревожило больше всего, что концлагерь стремительно расширялся и темпы уничтожения людей в газовых камерах нарастали. Еженедельно там убивали тысячи и тысячи людей.
— И это лишь один из многих лагерей смерти, — угрюмо произнес Моргентау, сам еврей, выходец из влиятельной семьи нью-йоркских банкиров. Это благодаря ему донесение о спасшихся заключенных попало прямо на стол к президенту. — Есть данные о десятках лагерей, где сразу после прибытия в газовых камерах умерщвляются целые семьи. Да что там семьи, целые города.
— Что мы можем предпринять, джентльмены? — Рузвельт озабоченно посмотрел на сидевших за столом. Шел третий год кровопролитной войны, скоро должна была начаться высадка союзников в Европе, кроме того, ему предстояло решить, баллотироваться ли на четвертый срок, да и тяжелая болезнь прогрессировала. Все это сказывалось на президенте, но голос его был по-прежнему тверд. — Мы не можем спокойно наблюдать за этими преступлениями.
— Еврейский конгресс и Комитет по делам беженцев призывают нас уничтожить лагерь с воздуха, — высказался министр финансов. — Мы больше не имеем права сидеть сложа руки.
— И чего мы этим добьемся? — поинтересовался Генри Стимсон. Он служил в двух предыдущих администрациях, потом вышел в отставку, но вернулся, чтобы работать в правительстве Рузвельта в качестве военного министра. — Кроме того, что от бомбежек погибнут невинные заключенные. Наши бомбардировщики с трудом дотянут до цели и обратно при полной боевой загрузке. Мы понесем значительные потери — накануне предстоящих событий, когда на счету каждая машина.
Был май 1944 года, и среди коллег Стросса ходили слухи о последних приготовлениях к наступлению в Европе.
— Можно хотя бы нарушить их планы, — не сдавался Моргентау. — Разбомбить железнодорожные пути, по которым туда доставляют заключенных. По крайней мере, это замедлит скорость истребления людей.
— Бомбардировщики будут по ночам летать над Европой и наносить точечные удары по железнодорожным путям? И сколько, вы говорите, там еще лагерей? — Стимсон не скрывал скептицизма. — Я считаю, господин президент, самое лучшее, что мы можем сделать для этих несчастных, так это как можно скорее начать наступление и освободить их. Плохо подготовленные рейды их точно не спасут, таково мое мнение.
Президент тяжело вздохнул и снял очки в стальной оправе. Глубокие морщины вокруг глаз свидетельствовали о незавидной судьбе человека, вынужденного учитывать разнонаправленные интересы. У Рузвельта было много друзей среди евреев, и все они взывали к решительным мерам. В его администрации вообще работало беспрецедентное количество представителей этой нации. Будучи человеком гуманным и сострадательным, всегда готовым встать на защиту простых людей, он был потрясен зверствами, о которых говорилось в донесении, лежавшем у него на столе. За все время войны ему не сообщали ничего более ужасающего, даже когда речь шла о трагических потерях американских войск на Тихом океане или о морских конвоях, затонувших на пути в Британию.
Но Рузвельт был реалистом. Он понимал, что военный министр прав, слишком многое поставлено на карту. К тому же, если он пойдет на четвертый срок, ему придется считаться с влиятельным антиеврейским лобби, которое вряд ли одобрит гибель солдат, целенаправленно посланных спасать еврейское население.
— Генри, я знаю, как вам тяжело, — он положил руку на плечо министра финансов. — Нам всем сейчас нелегко, поверьте. Но вернемся к тому, ради чего мы тут собрались, джентльмены. Спецоперация. Как она называется? «Сом»? — он повернулся к начальнику УСС бригадному генералу Доновану. — Билл, доложите, есть ли надежда на ее успешное завершение?
Цель операции «Сом», возглавляемой Строссом и известной лишь немногим избранным, заключалась в том, чтобы тайно вывезти из Европы одного человека — польского еврея, чья роль в благоприятном исходе войны, по словам советников Рузвельта, могла оказаться решающей.
Еще в 1942 году стало известно, что в Варшаве некоторые обладатели латиноамериканских паспортов смогли воспользоваться особыми привилегиями и покинуть Европу. За несколько месяцев сотни польских и голландских евреев получили поддельные парагвайские и сальвадорские паспорта. Часть из них, оказавшись во Франции, была интернирована в центр временного содержания в деревушке Виттель, пока немецкие власти проверяли их бумаги. Однако как бы немцы ни сомневались в подлинности этих документов, они не могли позволить себе вызвать недовольство нейтральных латиноамериканских государств, чьи авторитарные правители в целом симпатизировали гитлеровскому режиму. Как и почему беженцы смогли получить паспорта, которые антифашисты приобрели в парагвайском и сальвадорском посольствах в Берне, оставалось неясным. Также никто не знал, каким образом американские агенты умудрились передать эти документы объекту спецоперации, проходившему под кодовым именем «Сом», и членам его семьи. Поначалу казалось, что вывезти объект из Европы будет вполне возможно. Дважды готовили транспорт — из Голландии и из Франции. Но каждый раз немцы блокировали его выезд, а три месяца назад информатор выдал нацистам истинное происхождение сомнительных документов, и судьбы всех виттельских евреев, включая человека, интересовавшего американцев, оказались под угрозой.
— Боюсь, что мы упираемся в тупик, господин президент, — сообщил Донован. — Мы даже не уверены, там ли он.
— А если и там, то жив ли, — добавил военный министр Стимсон. — У нас нет никаких разведданных. Агенты, передавшие ему документы, были отправлены в нацистские тюрьмы.
— Мне докладывали, что этот человек нам нужен, и любой ценой, — президент обернулся к военному министру. — Это так?
— Совершенно верно, — кивнул Стимсон. — В Роттердаме мы были почти у цели, даже транспорт организовали. А теперь… — Он сокрушенно покачал головой, потом взял ручку, подошел к висевшей рядом со столом карте Европы и ткнул в какую-то точку.
Это был польский город Освенцим.
— Освенцим? — Рузвельт надел очки.
— Так по-польски называется Аушвиц, господин президент, — пояснил военный министр. — Он и является, в свете полученного донесения, предметом нашего совещания.
— Понимаю, — кивнул президент. — Значит, он теперь один из пяти миллионов евреев, лишенных дома, имени и документов.
— И мы не знаем, что за участь их ожидает, — с горечью прокомментировал Моргентау.
— Никому из нас не дано предвидеть свою судьбу, джентльмены, — Рузвельт оттолкнул инвалидное кресло от стола. — Таким образом, вы констатируете, что мы сделали все возможное, чтобы найти и вывезти этого человека, но нам это не удалось. Итак, операция провалена.
Он объехал вокруг стола. Какое-то время все молчали.
— Возможно, еще не совсем, — начальник УСС подался вперед. — Мой коллега капитан Стросс внимательно изучил ситуацию и считает, что у нас есть еще один, последний шанс…
— Последний шанс? — президент перевел взгляд на молодого офицера.
— Так точно, господин президент.
На вид капитану было около тридцати, но он уже начал лысеть. Сын кантора и выпускник юридического факультета Колумбийского университета, Стросс, как докладывали Рузвельту, считался перспективным офицером.
— Хорошо, я вас внимательно слушаю, — сказал президент.
Прочистив горло, Стросс взглянул еще раз на своего начальника и открыл папку.
— Изложите президенту свой план, капитан, — кивнул Донован.
Глава 3
Январь, четырьмя месяцами ранее
— Папа, папа, просыпайтесь! Они пришли!
Студеный утренний воздух пронзали свистки охранников. Доктор Альфред Мендль лежал на узкой койке. Одной рукой он обнимал жену Марту, защищая ее от январского холода. Над ними стояла взволнованная и напуганная Люси, их дочь. Она только что отошла от окна, которое было занавешено одеялом. Рассчитанная на четверых комната, где жили теперь семнадцать человек, никак не подходила для девушки, отметившей накануне свой двадцать второй день рождения. Люди, спавшие на кишевших вшами матрасах среди нагромождения чемоданов и узлов со скудными пожитками, начали потихоньку вылезать из-под одеял и пальто. Всем было ясно: что-то должно произойти.
— Папа, ну взгляни же!
По коридору громыхали сапоги, французские полицаи колотили в двери дубинками.
— Подъем! Вставайте, вы, ленивые жиды! Все, у кого есть иностранные паспорта, собирают вещи и спускаются! Вы уезжаете!
У Альфреда забилось сердце. Неужели спустя восемь тяжелых месяцев это наконец-то случится?
Он вскочил с койки как был, в помятых твидовых брюках и шерстяной фуфайке. Чтобы не замерзнуть по ночам, они месяцами не снимали с себя все имевшиеся теплые вещи, стирая их изредка, как придется. Альфред чуть не споткнулся о семейство, расположившееся на полу рядом — раз в месяц они менялись спальными местами.
— Все, у кого есть иностранные паспорта, с вещами на выход! — заорал появившийся в дверях полицейский в черном мундире.
— Марта, вставай! Собирайся. Может быть, сегодня мы наконец уедем! — в его голосе вновь зазвучала надежда, столько раз ускользавшая от них за этот год.
Обитатели комнаты зашевелились, перешептываясь между собой. Свет едва пробивался в щель между висевшими на окне одеялами и подоконником. Центр для интернированных лиц в Виттеле на северо-востоке Франции представлял собой четыре шестиэтажных гостиничных здания, выстроившихся в каре и образовавших большой внутренний двор. «Четыре звезды», — шутили местные обитатели. Комплекс был обнесен тремя рядами колючей проволоки и охранялся немецкими патрулями. Здесь содержались тысячи людей: политические заключенные, граждане нейтральных и враждебных стран, которых немцы рассчитывали обменять. Евреи, главным образом из Польши и Голландии, ожидавшие из Берлина решения своей судьбы, жили в отдельном помещении. Зашедший сюда французский полицай пробирался среди лежавших вповалку людей, орудуя дубинкой направо и налево.
— Что, оглохли? Всем встать и собраться! Быстро, быстро! Что копаетесь? Вы уезжаете!
Он раздавал тычки замешкавшимся и носком сапога открывал крышки чемоданов.
— Куда нас везут? — спрашивали на польском, идише и ломаном французском обитатели комнаты, лихорадочно собирая вещи.
— Узнаете, пошевеливайтесь. Мое дело маленькое. Да не забывайте документы. Вам все скажут внизу!
— Возьмите документы! — Альфред с воодушевлением посмотрел на жену и дочь. Неужели их час настал? Они так долго этого ждали! Путешествие началось восемь трудных месяцев назад, когда в Варшаве человек из посольства Парагвая вручил Альфреду поддельные документы, подтверждавшие, что он, будучи гражданином этой латиноамериканской страны, работает преподавателем в Львовском университете. Сначала через Словакию и Австрию они добрались до швейцарской границы, однако там их завернули обратно. Тогда они попытались доехать до Голландии через Францию на поезде. Им даже удалось попасть на пирс в Роттердаме, где они должны были сесть на грузовое судно «Принц Эуген», шедшее до Стокгольма. Билеты уже были на руках, но их опять не выпустили, заявив, что документы необходимо подтвердить. И пока еврейские организации в Швейцарии и представители американского и британского правительств оспаривали их задержание и пытались надавить на латиноамериканцев, чтобы те подтвердили подлинность документов, профессор и его семья оставались в Виттельском центре в полной неопределенности.
Они попали в водоворот дипломатического хаоса: им постоянно обещали, что их вопрос вот-вот будет рассмотрен. День за днем МИД Германии и латиноамериканские посольства работали, но никак не могли решить их судьбу. Для подстраховки Альфред, его жена и дочь даже выучили испанский язык. Разумеется, они понимали, что их документы не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны. Альфред родился в Варшаве, в Праге и Геттингене работал бок о бок с выдающимися учеными-ядерщиками, а затем преподавал физику электромагнитных излучений в Львовском университете. До тех пор, пока год назад его не лишили поста и все его дипломы не были уничтожены и сожжены. Марта была родом из захваченной теперь немцами Праги, но уже давно получила польское подданство. Они отдавали себе отчет в том, что только благодаря этим, пусть и подозрительным, паспортам их до сих пор не отослали в места, откуда никто не возвращался. Альфред принял эти документы от неизвестных ему людей вместе с обещанием, что они помогут его семье добраться до Америки, где его ждали бывшие коллеги, Энрико Ферми и Лео Силард. Несмотря на все испытания, которые выпали на их долю за эти месяцы, остаться дома было бы неизмеримо хуже. До Альфреда доходили слухи о чистках в Львовском университете, подобных тем, что прошли ранее в Варшаве и Кракове. Оставшихся коллег профессора расстреляли, выкинули на улицу или угнали вместе с семьями неизвестно куда.
Берите документы, — талдычил полицай. Это хороший знак или плохой? Альфред терялся в догадках. Тем временем исполненные надеждой и тревогой люди вокруг приходили в движение. А вдруг и правда все прояснилось и они смогут уехать?
Дня не проходило, чтобы он не мечтал о том, как передаст плоды своего труда людям доброй воли, а не этим нацистам.
— Дорогая, пойдем скорей! — Альфред помог жене собрать вещи в чемодан. Марта очень ослабла за последнее время. В ноябре она подхватила простуду, которая так и засела у нее в груди. За время их скитаний она состарилась лет на десять.
Им пришлось оставить все свое добро — фарфоровую посуду, коллекцию антикварных аптекарских флаконов, все его награды — всё, что имело ценность, за исключением нескольких фотографий и, конечно, его работ. Все это они распихали по сумкам, потому что на сборы у них были всего сутки.
— Люси, торопись! — Альфред сунул бумаги в портфель к книгам, которые ему удалось прихватить с собой. Он мог пожертвовать одеждой, дипломами, фотографиями родителей, любыми дорогими ему вещами. Даже лучшей парой ботинок. Но работа — это святое. Его формулы и выводы. Их надо было спасти во что бы то ни стало. Когда-нибудь это оценят. Он поспешно затолкал бумаги в портфель и защелкнул замок. — Марта, Люси, нам пора!
Те, кто оставались, желали им доброго пути, прощаясь с отъезжавшими, как прощаются с отпущенными на волю сокамерниками.
— До встречи в лучшей жизни, — говорили они, будто предчувствуя, что путь отъезжающих не будет усеян розами. За месяцы, проведенные вместе здесь, в жуткой тесноте, они как будто сроднились.
— Бог в помощь! Прощайте!
Оказавшись за дверью, Альфред, Марта и Люси влились в поток людей, двигавшихся по коридорам во внутренний двор. Матери и отцы вели за руки детей, сыновья и дочери помогали пожилым родителям спускаться по лестницам, оберегая от натиска толпы. На улице, дрожа на зимнем ветру, люди тихо переговаривались и строили догадки о том, что ждет их впереди. Те, кто оставался, смотрели на них сверху, сгрудившись у перил.
— Папа, что с нами будет? — спросила Люси, тревожно глядя на вооруженных немецких охранников.
— Не знаю, — ответил Альфред, глядя вокруг.
Если бы затевалось что-нибудь недоброе, немцев было бы больше. Люди жались друг к другу на ветру — торговцы, учителя, бухгалтеры, раввины — все в длинных шерстяных пальто и фетровых шляпах.
Раздались свистки, и к толпе беженцев вышел капитан французской полиции в сопровождении немецкого офицера. Капитан приказал всем построиться в очередь и держать документы наготове. Альфреда встревожило, что немец был одет в серую офицерскую шинель с нашивками Абвера — секретной разведслужбы.
Профессор, его жена и дочь, подхватив чемоданы, присоединились к очереди.
Французский капитан двигался от семьи к семье, внимательно изучая документы и всматриваясь в лица их обладателей. Одним он приказывал оставаться на месте, других отсылал на противоположную сторону двора. Повсюду стояли вооруженные охранники. Псы заходились лаем и рвались с поводков, нагоняя страх на детей и взрослых.
— Я была бы рада уехать из этого места, все равно куда, — произнесла Марта.
— Да, — согласился Альфред. По настрою солдат он уже заподозрил, что творится что-то нехорошее. Охранники стояли, низко надвинув на лоб фуражки, и не выпускали из рук оружия. Они не вступали в контакт, не проявляли дружелюбия.
Тех, кто не понимал по-французски, отсылали в сторону без всяких объяснений. Одна пара, судя по всему венгры, начала громко возмущаться на своем языке, когда французский полицай попытался их подтолкнуть и пинком распахнул их чемодан, из которого вывалились религиозные атрибуты. Венгры бросились их подбирать с таким рвением, как будто это были купюры по тысяче злотых. Старик с длинной седой бородой, по виду раввин, упорно продолжал совать полицаю свои документы, пока тот в раздражении не вырвал их из его рук и не швырнул старику в лицо.
Нет, подумал Альфред, тут что-то неладно.
Капитан и его немецкий коллега продолжали досматривать очередь. Усмиряя беженцев, солдаты и охранники действовали довольно грубо.
— Не беспокойтесь, нас проверяли уже множество раз. Мы точно должны пройти, — уверял Альфред жену и дочь.
Но, по мере того как после очередной проверки, сопровождаемой возмущением и протестами, все новых и новых людей отсылали под охрану вооруженных солдат, чувство тревоги нарастало.
За оградой с шипением остановился поезд.
— Вот видите, нас увезут отсюда, — Альфред старался говорить с оптимизмом.
Наконец, очередь дошла и до них.
— Документы, — бесстрастно произнес капитан. Альфред протянул паспорта, согласно которым он и его семья находились под защитой парагвайского правительства и последние несколько лет временно проживали в Польше.
— Мы так давно мечтаем вернуться домой, — признался Альфред капитану, перейдя на французский. Капитан никак не отреагировал на слова профессора, он лишь переводил взгляд с документов на лица стоявших перед ним людей. За последние восемь месяцев эта процедура повторялась бессчетное количество раз, но под пристально-холодным взглядом абверовского офицера, стоявшего, скрестив руки, за спиной у капитана, Альфреду стало не по себе.
— Сеньорита, вам понравилась Франция? — спросил капитан Люси на довольно сносном испанском.
—
— Разумеется, — отреагировал капитан и повернулся к Альфреду. — Здесь написано, что вы профессор?
— Да. Занимаюсь физикой электромагнитных излучений.
— А где вам выдали эти документы, месье?
— Простите? Где нам выдали документы? — растерянно переспросил Альфред и внутри у него все похолодело. — Мы получили их в Варшаве, от парагвайского посольства. Уверяю вас, они действительны. Вот, посмотрите сюда… — и он попытался указать офицеру на штампы и подписи в паспорте.
— Боюсь, эти документы поддельные, — заявил капитан.
— Прошу прощения?
— Они ничего не стоят. Такие же ненастоящие, как и ваш испанский, мадемуазель. Никто из вас… — он повысил голос, чтобы его услышали все находившиеся на площади. — Никто из вас больше не находится под защитой парагвайского или сальвадорского правительств. Установлено, что все эти визы и паспорта недействительны. Вы все являетесь пленниками французского правительства, которое, учитывая вашу ситуацию, обязано выдать вас германским властям.
В толпе ахнули, послышалось: «Боже, только не это!» Некоторые начали переглядываться и спрашивать друг у друга: «Что он сказал? Недействительны?»
И тут, к ужасу Альфреда, французский капитан принялся рвать его паспорт в клочья. Их единственная надежда на спасение, то, что сохраняло им жизнь долгие месяцы скитаний, рассыпалось у ног профессора в прах.
— Вы трое, идите туда, к остальным, — капитан оттолкнул их и перешел к следующим в очереди.
— Что вы наделали?! — Альфред нагнулся, чтобы поднять обрывки паспорта. — Посмотрите, эти документы настоящие, — он взял офицера за рукав, протягивая титульную страницу. — Их проверяли неоднократно. Посмотрите сюда. Мы граждане Парагвая, мы хотим вернуться домой. Мы требуем права на транзит!
Поделиться книгой: