Религиозные мотивы в русской поэзии

Всевышний граду КонстантинаЗемлетрясение послал;И Геллеспонтская пучина,И берег с грудой гор и скалДрожали, и царей палаты,И храм, и цирк, и гипподром,И градских стен верхи зубчаты,И все поморие кругом,По всей пространной Византии,В отверстых храмах Богу силОбильно пелися литии,И дым молитвенных кадилКлубился; люди, страхом полны,Текли перед Христов алтарь:Сенат, синклит, народа волныИ сам благочестивый царь.Вотще! Их вопли и моленьяГосподь во гневе отвергал,И гул и гром землетрясеньяНе умолкал, не умолкал.Тогда невидимая силаС небес на землю снизошла,И быстро отрока схватила,И выше облак унесла.И внял он горнему глаголуНебесных ликов: Свят, Свят, Свят!И песню ту принес он долу,Священным трепетом объят.И церковь те слова святыеВ свою молитву принялаИ той молитвой ВизантияСебя от гибели спасла.Так ты, поэт, в годину страхаИ колебания землиНосись душой превыше праха,И ликам ангельским внемли,И приноси дрожащим людямМолитвы с горней вышины,Да в сердце примем их и будемМы нашей верой спасены.

Последние строчки этого стихотворения при сравнении их с «Пророком» Пушкина говорят о том, что просветление, пришедшее в душу Языкова, было до известной степени отражением того же внутреннего процесса, пережитого гениальным поэтом. Языков сам без зависти и без протеста, но с преклонением перед грандиозностью А.С. Пушкина говорит о его влиянии на него.

Когда гремя и пламенеяПророк на небо улетал.Огонь могучий проникалВ живую душу Елисея:Святыми чувствами полна,Мужала, крепла, возвышалась,И вдохновеньем озарялась,И Бога слышала она.Так гений радостно трепещет,Свое величье познает,Когда пред ним гремит и блещетИного гения полет:Его воскреснувшая силаМгновенно зреет для чудесИ миру новые светила —Дела избранника небес[69].

Сходным с Языковым путем шла к Богу и душа другого большого поэта славной пушкинской плеяды – Баратынского. «Баратынский – чудо, прелесть», – писал о нем Пушкин, а сам он, говоря о себе, признавался: «Казалося, судьба в своем пристрастии мне счастие дала до полноты».

Баратынский был прав в такой оценке своего жизненного пути. На редкость красивый, унаследовавший от отца большое состояние, прекрасно образованный, счастливый в любви и в дружбе, он шел, казалось бы, по розам. Эти жизненные радости изящно отражены в его лирических стихах, но вместе с тем, как только этот поэт отходит от поверхности лирики и погружается в тайны своей души, то его внутренний строй резко меняется и, несмотря на все радости, щедро отпущенные ему земной жизнью, он тоскует о чем-то ином и чувствует глубокую неудовлетворенность.

На что вы, дни! Юдольный мир явленьяСвои не изменит.Все ведомы и только повтореньяГрядущее сулит.Напрасно ты металась и кипела.Развитием спеша,Свой подвиг ты свершила прежде тела,Безумная душа[70].

Не созвучны ли эти строки основному мотиву Экклезиаста: «Всё суета сует и томление духа»?

Углубляясь в себя, Баратынский теряет связь с земным, но не приходит и к небесному.

Я ношусь, – крылатый вздох —Меж землей и небесами…[71]

Жизнь становится полной тайн и загадок, и разрешением их поэту представляется только смерть.

Ты – всех загадок разрешенье,Ты – разрешенье всех цепей[72].

Где же выход из мрака? Откуда блеснет светлый луч мира и упования? Кто даст покой томящейся душе?

Только Тот, Чья милость безмерна. Это понято Баратынским незадолго до его смерти и выражено в короткой поэтической молитве:

Царь Небес! УспокойДух болезненный мой.Заблуждений землиМне забвенье пошлиИ на строгий твой райСилы сердцу подай[73].

По указанному графом А.К. Толстым пути: через познание чистых форм земной красоты – к красоте духовной, а от нее к пределу, ослепительному сиянию Божеской красоты пошли многие поэты того времени, средины XIX века. Л.А. Мей, Аполлон Майков, А.А. Фет, Я.П. Полонский, граф А.А. Голенищев-Кутузов – все они сходны в своей творческой направленности, несмотря даже на глубокие формальные различия.

Ближе всех из них к графу Алексею Толстому стоит, безусловно, Л.А. Мей. Он, так же как и Толстой, очарован узорной парчей русского национального прошлого; его драматические поэмы «Царская невеста» и «Псковитянка» положены позже на музыку Римским-Корсаковым и вошли в сокровищницу русской оперы, но русское прошлое не заслоняет от глаз Мея, равно как и от глаз Алексея Толстого, красот иного, западного мира; Меем переведены на русский язык лучшие стихи Шиллера, Гейне, Гёте, Байрона, Беранже, Мицкевича и других европейских классиков.

Но какая бездонная пропасть отделяет человека Мея от человека Алексея Толстого, как различны их жизненные пути!

Л.А. Мей происходил из обрусевшей немецкой семьи. Отец его был ранен в Бородинском сражении, вследствие чего его сын был принят на казенный счет в Царскосельский лицей, где получил блестящее образование. Но бедность, даже нищета преследовали его всю жизнь. Будучи поэтом чистой воды и кристально честным человеком, Мей был ребенком в практической жизни, да и в литературной своей работе не шел на те компромиссы, которых требовала от него входившая тогда в силу радикальная материалистическая и атеистическая интеллигенция пятидесятых-шестидесятых годов прошлого столетия. Отсюда его неуверенность в себе, слабость, приниженность неудачника. Какой контраст с красавцем, силачом, богачом, аристократом графом Алексеем Константиновичем Толстым, этапами жизненного пути которого были только победы!

Вседержитель для гр. А. Толстого – ослепительный, лучезарный источник красоты, освещающий весь мир и прежде всего озаряющий душу поэта. Для Л. Мея Он – прибежище истомленной, измученной земными терзаниями той же души того же поэта.

Нет предела стремлению жадному…Нет предела труду безуспешному…Нет конца и пути безотрадному…Боже, милостив буди мне грешному![74]

И всё же – к Нему, к Нему под бременем своего мучительного дара… Только в нем источник красоты и всепрощения.

Нет! В лоне у Тебя, Всесильного Творца,Почиет красота и ныне и от векаИ ты простишь грехи раба и человекаЗа песни красоте свободного певца[75].

Творя служение красоте, развивая свой талант, поэт тем самым служит Господу и в этом служении его спасение. Такова вера Л. Мея.

Не верю. Господи, что ты меня забыл,Не верю, Господи, что ты меня отринул:Я твой талант в душе лукаво не зарылИ хищный тать его из недр моих не вынул.

С этими строками истомленного жизнью поэта перекликаются созвучия другого, принадлежавшего к той же плеяде, устремленного к тем же высотам красоты – А.Н. Майкова.

Не говори, что нет спасенья,Что ты в печалях изнемог:Чем ночь темней, тем ярче звезды,Чем глубже скорбь, тем ближе Бог[76].

Аполлон Николаевич Майков, столь же, как и Мей, близок к крупнейшему светилу созвездия служителей красоты – графу А.К. Толстому. Но там, где Мей бессильно скользит по поверхности темы, Майков находит в себе силы углубиться в нее до предела. Тайны человеческой души неудержимо влекут его к себе и, проникая в них духовным взором поэта, он так же как и Алексей Толстой, видит беспрерывную борьбу Добра и Зла, Христа и Антихриста в трепетном человеческом сердце. Эта тема, разработанная А. Толстым в драматической поэме «Дон Жуан», выражена А.Н. Майковым в стихотворении «Ангел и демон»:

Подъемлют спор за человекаДва духа мощные: один —Эдемской двери властелинИ вечный страж ее от векаДругой – во всем величье зла,Владыка сумрачного мира:Над огненной его порфиройГорят два огненных крыла.Но торжество кому ж уступитВ пыли рожденный человек?Венец ли вечных пальм он купитИль чашу временную нег?Господен ангел тих и ясен:Его живит смиренья луч;Но гордый демон так прекрасен,Так лучезарен и могуч!

В этом стихотворении поэт А.Н. Майков не предрешает исхода борьбы Добра и Зла в человеческой душе, как это делает в поэме «Дон Жуан» А. Толстой. Вполне понятно. Стихотворение это, глубоко субъективно, в нем чувства самого автора, которому тогда было всего только двадцать лет. Но весь жизненный путь А.Н. Майкова (1821–1897) был долог; поэт прожил 76 лет, беспрерывно работая не только над своими поэтическими произведениями, но и над самим собой, своими чувствами, своим сознанием – своим путем к познанию Бога. И, если в дни мятежной юности, красота демона была для него равносильна или почти равносильна ангельской красе, а исход борьбы Добра и Зла в его собственной душе был для него гадательным, то пройдя свой долгий жизненный и творческий путь, умудренный им поэт писал:

Близится Вечная Ночь… В страхе дрогнуло сердце —Пристальней стал я глядеть в тот ужасающий мрак…Вдруг в нем звезда проглянула, за нею другая, и третья,И наконец засиял звездами весь небосклон.Новая в каждой из них мне краса открывалась всечасно,Глубже мне в душу они, глубже я в них проникал…В каждой сказалося слово свое, и на каждое слово,С радостью чувствовал я, отклик в душе моей есть;Все говорили, что где-то за ними есть Вечное Солнце,Солнце, которого свет – блеск и красу им дает…О, как ты бледно пред Ним, юных дней моих солнце!Как он ничтожен и пуст, гимн, что мы пели тебе![77]

Демоническая земная красота, гимн которой пел в юности поэт, оказалась не чем иным, как только жалкой мишурой. Обольстительная пелена спала с его глаз и перед ними предстала подлинная красота Вечной Жизни, освещенная солнцем всех солнц – Творцом мира и человека.

Мей и Майков вошли в русскую литературу в сороковых годах прошлого столетия, а окончательно сформировались как поэты в шестидесятых годах, в период жесточайшего натиска на русское общество идей материализма, нигилизма и атеизма. Даже Пушкин подвергался тогда жесточайшей и ничем не обоснованной критике со стороны «властителя дум» тех поколений Писарева; так на какие же созвучия своим идеалистическим стихам могли рассчитывать поэты много меньшего калибра? Не поэтому ли голоса их не уверенны и слабы, а их души нередко охвачены сомнениями и лишь томятся в порывах к Господу, но не в силах найти путь к нему. Отголоски этих мучительных томлений дает нам поэзия Я.П. Полонского:

То в темную бездну, то в светлую бездну,Крутясь, шар земли погружает меня:Питают, пытают мой разум и веруТо призраки ночи, то призраки дня.Не верю я мраку, не верю я свету,Они – грезы духа, в них ложь и обман…О, вечная правда, откройся поэту,Отвей от него разноцветный туман,Чтоб мог он великий в сознаньи обмана,Ничтожный, как всплеск посреди океана,Постичь, как сливаются вечность и миг,И сердцем проникнуть в святая Святых.

«В ранние годы надежды нашего поэта Я.П. Полонского на лучшую будущность для человечества были связаны с его юношескою безотчетною верою во всемогущество науки», писал о Полонском Владимир Соловьев[78].

Царство науки не знает предела,Всюду следы ее вечных побед,Разума, слова и дела. Сила и свет.Миру, как новое солнце, сияетСветоч науки, и только при немМуза чело украшаетСвежим венком.

Подпав под влияние господствовавшего в те годы позитиви-стического мышления, Я.П. Полонский пытался даже и свою лиру поэта настроить на тот же лад. Отчего же нет? Ведь рекомендовал же тогда Писарев всем поэтам применить свои таланты к созданию популярных брошюрок по естественным наукам, в которых, как утверждали тогда, содержатся ключ к разгадке всех тайн мироздания не как проявления творчества Господня, но как самостоятельного, обособленного процесса – «природы». К этой «природе», зародившейся и развивающейся без помощи Господней, к изучению ее, к любви к ней призывал Полонский в своих стихах.

О, в ответ природеУлыбнись, от векаОбреченный скорбиГений человека!Улыбнись природе!Верь знаменованью!Нет конца стремленью —Есть конец страданью![79]

Но жизненный путь пройден поэтом… И та позитивистическая наука (кстати, опровергнутая теперь новейшими научными теориями) не дала ему ответов на мучившие его вопросы. Где же найти их? Где источник истины?

Сомневаясь и колеблясь, шедший по пути ложных солнц, поэт всё же робко называет его:

Ткань природы мировая, —Риза… Божья, может быть?[80]

«Может быть…» Утверждать имя Господне проживший жизнь без Бога Я.П. Полонский не смеет, но звучание арфы Давида становится ему всё слышнее и слышнее по мере просветления его души. И, наконец,

Жизнь без Христа – случайный сон.Блажен у кому дано два слуха, —Кто и церковный слышит звонИ слышит вещий голос Духа[81].

«И то и другое слышнее в тихий вечер жизни», писал о Полонском Владимир Соловьев. «Всё обмануло, всё прошло, считается только вечность и ее земной залог… Чем более зрелою становилась поэзия Полонского, тем явственнее звучал в ней религиозный мотив, хотя и в последних стихотворениях выражается более стремление и готовность к вере, нежели положительная уверенность».

Я.П. Полонскому, его сердцу проникнуть в Святая Святых не удалось потому что он устремлялся к горним высотам, не видя на них Животворящего Креста, не творя молитвенного слова. Он пытался найти внерелигиозной путь к добру, утвердить этический моральный идеал без Евангелия. Поэтому в результате своих искренних и глубоких исканий он стал сам «добычей суеты, игралищем ее непостоянства», как скажет его современник А.А. Фет.

Сам А.А. Фет видел совершенно ясно и вполне уяснял себе лживость кумиров того времени (да и нашего тоже!) и выразил свое отношение к ним, повторив в звучных ритмических строках повествование Евангелия:

Когда Божественный бежал людских речейИ празднословной их твердыниИ голод забывал, и жажду многих дней.Внимая голосу пустыни, —Его взалкавшего на темя серых скалКнязь мира вынес величавый.«Вот здесь, у ног твоих все царства», – он сказал —С их обаянием и славой.Признай лишь явное. Пади к моим ногам,Сдержи на миг порыв духовный, —И эту всю красу, всю власть Тебе отдамИ покорюсь в борьбе неравной!».Но Он ответствовал: «Писанию внемли;Пред Богом Господом лишь преклоняй колени».

Владевшая им глубокая вера охранила А. Фета от окружавшей его материалистической суеты, от поклонения ее кумирам. Сознавая свое человеческое ничтожество, этот поэт вместе с тем ощущал в своей душе искру Господню и знал, что только эта искра, ее неугасимый огонь возвеличивает его, вздымает его от плена бездушной материи к образу и подобию Божиему.

Не тем, Господь, могуч, непостижимТы пред моим мятущимся сознаньем,Что в звездный день твой светлый серафимГромадный шар зажег над мирозданьемИ мертвецу с пылающим лицомОн повелел блюсти твои законы,Всё пробуждать живительным лучом,Храня свой пыл столетий миллионы;Нет, Ты могуч и мне непостижимТем, что я сам, бессильный и мгновенный,Ношу в груди, как оный серафим,Огонь сильней и ярче всей вселенной.Меж тем, как я добыча суеты,Игралище ее непостоянства,Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,Ни времени не знает, ни пространства[82].

Мощь истинной светлой идеи нередко подтверждается невольным признанием ее элементов в лагере противников, внесением тезиса в антитезис. Так было и с мелодией арфы Давида – религиозной идеей, пронзившей и одухотворившей собой всё развитие русской поэзии.

Одним из вождей победоносно наступавшего в 60-х годах прошлого столетия на русскую народную душу чуждого ей западно-европейского материализма был редактор радикально-нигилистического журнала «Современник» Николай Алексеевич Некрасов, наименованный современниками «поэтом-гражданином»[83]. Стремление к извечной красоте, дару Господню, служению которому отдавали себя милостью Божией поэты того времени, он (нужно признать, талантливо, ловко и даже виртуозно) подменил «гражданским идеалом» – зарифмовкой своих политических тенденций. Даже не лично своих, потому что внутренний мир самого Н.А. Некрасова до сих пор остается для нас загадкой, но тех, которых требовала от него материалистическая критика во главе с Чернышевским и которые, в силу этого, приносили издателю Некрасову немалый доход.

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» провозглашал Н.А. Некрасов, но свое российское «гражданство» определял чрезвычайно субъективно и односторонне, то есть стремился вытащить на свет и «обличить» всё темное, смрадное и грязное, что, как и в каждом народе, имелось и в народе русском. Хранитель национальных духовных ценностей, русского национального религиозного мышления – русский крестьянин представлен Н.А. Некрасовым истомленным непосильной, бесплодной работой, с одной стороны, и беспробудно пьяным, почти что дикарем – с другой.

Мы до смерти работаем.До полусмерти пьем.

Народный праздник в русской деревне показан им в форме отвратительной «пьяной ночи», да и вся-то русская жизнь, если поверить ему, абсолютно лишена каких-либо черт красоты. «Кому живется весело, вольготно на Руси»? – спрашивает этот поэт-гражданин в центральной для его творчества поэме и отвечает: «Никому»… кроме самого Н.А. Некрасова, как острили его современники.

Но вместе с тем Некрасов был трудолюбивым и точным бытоописателем, в силу чего, развертывая перед читателем широкую панораму русского народного типажа, он не мог пройти мимо чисто народных носителей христианской идеи. Показал он их в стихотворениях «Тишина», «Несчастные», «Крестьянские богомолки» вскользь, урывками, но верно и точно. Живописный, чрезвычайно характерный для русского крестьянства «Влас», несмотря на тенденциозно примешанные туда Некрасовым «гражданские» мотивы (стяжательство, мироедство и раскаяние в этих грехах), даст знакомый читателю, правдивый и характерный для России образ.

Владимир Соловьев сурово осудил Некрасова, как с религиозной, так и с национальной точек зрения:

Когда же сам разбит, разочарован,Тоскуя, вспомнил он святую красоту —Бессильный дух к земной пыли прикован,Напрасно призывал нетленную мечту……Не поднялись коснеющие рукиИ бледный призрак тихо отлетел…[84]

В этих строках Владимир Соловьев, так же как и мы, признает загадочность, неясность для нас подлинного душевного мира Н.А. Некрасова, плотно укрытого им служением кумиру дней и златому тельцу. Но одно из стихотворений «поэта-гражданина» проливает немного света в темную область его духа. Вернувшись из заграничной поездки, Некрасов был столь потрясен встречей с родиной, что с его уст сорвалось даже нечто вроде молитвы; его ритмы приблизились к строю арфы Давида.

Всё рожь кругом, как степь живаяНи замков, ни морей, ни гор.Спасибо, сторона родная,За твой врачующий простор…Храм Божий на горе мелькнулИ детски чистым чувством верыВнезапно на душу пахнул.Лови минуту умиленья,Войди с открытой головой!Я внял, я детски умилилсяИ долго я рыдал и билсяО плиты старые челом,Чтобы простил, чтоб заступился,Чтоб осенил меня крестомБог угнетенных, Бог скорбящих,Бог поколений, предстоящихПред этим скудным алтарем[85].

Внял ли Всемилостивый покаянной молитве этой заблудшейся души – недоступная нам тайна.

Света не угасите!

(Соловьев, Мережковский, В. Иванов)

Смрадная, липкая муть духовного застоя, беспросветность безверия, упадок, почти паралич творческих сил царили в разложенном материализмом и нигилизмом русском обществе в конце XIX века, и вдруг, как блистательный метеор, как сноп ярких, светоносных лучей ворвался в эти сумерки голос поэта, философа и богослова Владимира Сергеевича Соловьева[86].

Иммануэль Во тьму веков та ночь уж отступила.Когда устав от злобы и тревогЗемля в объятьях неба опочила,И в тишине родился С-нами-Бог.И многое уж невозможно ныне:Цари на небо больше не глядятИ пастыри не слушают в пустыне,Как ангелы про Бога говорят.Но вечное, что в эту ночь открылось,Несокрушимо временем оноИ Слово вновь в душе твоей родилось,Рожденное под яслями давно.Да! С нами Бог – не там в шатре лазурном,Не за пределами бесчисленных миров,Не в злом огне и не в дыханье бурномИ не в уснувшей памяти веков.Он здесь, теперь, – средь суеты случайной,В потоке мутном жизненных тревог.Владеешь ты всерадостною тайной:Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог!

И еще на ту же тему:

Пусть всё поругано веками преступлений,Пусть незапятнанным ничто не сбереглось,Но совести укор сильнее всех сомнений —И не погибнет то, что раз в душе зажглось.Великое не тщетно совершилосьНедаром средь людей явился Бог,К земле не даром небо преклонилось —И распахнулся вечности чертог.В незримых глубинах сознанья вековогоИсточник истины течет не заглушенИ над руинами позора вековогоГлагол ее звучит как похоронный звон.Явился в мире свет —И свет отвергнут тьмою.Но светит он во тьме.Где грань добра и зла.Не властью внешнею,Но правдою самоюКнязь века осужденИ все его дела[87].

В широких кругах русских читателей Соловьев известен больше, как религиозный философ, моралист-богослов и менее, как поэт. Его философский труд «Оправдание добра» и вся его религиозно-этическая система изучается теперь в высших духовных учебных заведениях западного мира как католических, так и некоторых протестантских. Но русское церковное мышление до сих пор относится к нему предвзято, как к открытому противнику влияния византийских тенденций на подлинную веру отцов, которую философ-богослов В.С. Соловьев смог слить в самом себе с истинами католичества.

На родине, в России, славу В. Соловьеву, как философу, создали его публичные чтения о Богочеловечестве, которым внимала не только рядовая интеллигенция того времени (1878–1881) и экзальтированное студенчество, которое было в полном смысле слова вырвано В. Соловьевым из цепких когтей материализма, но и такие титаны мысли, как Достоевский, Лев Толстой, Константин Леонтьев, Аксаковы, Хомяков, Лесков, Менделеев… Владимир Соловьев утверждал в этих своих лекциях, что человеку дана Богом возможность и способность углублять и расширять в себе чудесное божественное начало, творить подвиг по собственной свободной воле и при помощи благодати небесной, разлитой по всему миру, при руководстве Премудростью Божией Святой Софией, вдохновляющей духовное возвышение каждой отдельной человеческой личности. Эти мистические поучения Владимира Соловьева диаметрально противостояли «духу времени» того периода русской общественной жизни, насквозь пропитанной материализмом, позитивизмом и меркантилизмом шестидесятых годов. В. Соловьев вдохновенно боролся с этим «духом» и побеждал его. Он вносил в сознание современников и последующих поколений живой, действенный идеализм, будил приглушенное религиозное сознание, пробуждал христианскую мысль, внося в богословие неразрывный с юностью каждого человека романтизм – стремление к таинственному, неизведанному… В свете его учения окружающая нас в земной жизни материя претворялась в «светлое тело вечности», одухотворялась дыханием чистоты, святости и красоты творчества Господня.

Внося лирические элементы в свои философские труды, Владимир Соловьев одновременно делал и обратное: утверждал свое религиозно-философское мышление в строках своих лирических стихов. Он отражал в них мотивы своего мистического прозрения, свое ощущение «трепета жизни мировой», мерцавшие в его над сознании отблески вечного первообраза мира в дарованной ему Господом нетленной, нерушимой красоте. София Премудрость Божия, одухотворяющая и направляющая всю мировую жизнь, сливалась для него с туманным образом «вечной женственности», воплощение которой он безуспешно искал на земле в течение всей своей жизни. Видимый, ощутимый мир был для него не реальным, но лишь бледным отражением подлинной реальности исполненного красотой потустороннего мира.

Милый друг, иль ты не видишь,Что всё видимое нами —Только отблеск, только тениОт незримого очами?Милый друг, иль ты не слышишь,Что житейский шум трескучий —Только отклик искаженныйТоржествующих созвучий?Милый друг, иль ты не чуешь,Что одно на целом светеТолько то, что сердце сердцуГоворит в немом привете?[88]

Вера В. Соловьева в вечность и неизменность Господней любви побеждает в нем страх смерти.

Смерть и время царят на земле, —Ты владыками их не зови:Всё, кружась, исчезает во мгле,Неизменно лишь солнце любви[89].

И он молит Мать Предвечного Слова – открыть двери к жизни нетленной.

Всенепорочная Дева Пречистая,Слова Предвечного Мать и создание!Слова земной и небесной природы!Сын Твой и Вышнего Бога сияние, —О, бесконечности око лучистое!В веки последние, тяжкие годыПристань спасенья, начало свободыНам чрез Тебя даровал.Он одну между всеми избрал,Он в Тебе возлюбил и грядущие роды.Открой милосердия двери,Всеблагодатная, к жизни нетленнойВ любви и вереДуше смиренной[90].(Из Петрарки, перевод В. Соловьева)

Мистические взлеты В. Соловьева достигают иногда силы пророчеств, осуществление которых мы теперь видим.

О Русь, забудь былую славу,Орел двуглавый сокрушен[91],

писал он, предчувствуя кровавый революционный хаос. «Чую близость времен, когда христиане будут собираться на молитву в катакомбах, потому что вера будет гонима», говорил он друзьям на смертном одре. Но ощущая, а быть может, даже сознавая неизбежность временного господства Зла на земле, он провидел и гибель его – победу Добра, искупления и прощения греха. В своем последнем предсмертном стихотворении он писал:

Зло позабытоеТонет в крови.Всходит омытоеСолнце любви.Замыслы смелыеВ сердце больном…Ангелы белыеВстали кругом.Стройно-воздушныеТе же ониВ знойные, душныеТяжкие дни[92].

Приглушенная русская религиозная мысль благодаря Соловьеву ожила и засветилась новыми радужными огнями. Новое слово прозвучало в богословии и философии, а в области поэзии возникло и оформилось новое течение символистов, которому суждено было лечь в основу «Серебряного века» освобожденной из материалистического плена русской поэзии.

Первым, кто пошел по тропам ритмического слова вслед за поэтом В. Соловьевым, был Д.С. Мережковский. Поэтому, если не считать предтеч – Тютчева и самого Соловьева – Мережковского и следует назвать основоположником русского символизма. Эта форма поэтического мышления совпадала для него с углублением в религиозную философию. Но Мережковский стоял на грани двух эпох и, устремившись к блеснувшему перед его духовными очами свету, всё же не смог полностью освободиться от тяготевших над ним влияний побежденной этим светом тьмы. «Две бездны», «Христос и Антихрист» – два полюса чувства и мышления одновременно давивших на его психику и разрывавших ее на две части. Попытки примирения этих двух противустоящих сил прошли через всю жизнь Д.С. Мережковского, но не дали мира его творческому духу. Не потому ли в звучаниях арфы Давида он прежде всего и главным образом слышал ее покаянные тона?

Из преисподней вопиюЯ, жалом смерти уязвленный:Росу небесную ТвоюПошли в мой дух ожесточенный.Люблю я смрад земных утех,Когда в устах к Тебе моленье —Люблю я зло, люблю я грех,Люблю я дерзость преступленья.Мой Враг глумится надо мной:«Нет Бога: жар молитв бесплоден».Паду ли ниц перед Тобой,Он молвит: «Встань и будь свободен».Бегу ли вновь к Твоей любви, —Он искушает, горд и злобен:«Дерзай, познанья плод сорви,Ты будешь силой мне подобен».Спаси, спаси меня! Я жду,Я верю, видишь, верю чуду,Не замолчу, не отойду,И в дверь Твою стучаться буду.Во мне горит желаньем кровь,Во мне таится семя тленья,О дай мне чистую любовь,О дай мне слезы умиленья.И окаянного прости,Очисти душу мне страданьем —И разум темный просветиТы немерцающим сияньем![93]

Эмоции символизма, его религиозные устремления всего полнее, всего сильнее выражены талантливейшим из плеяды «Серебряного века» Александром Александровичем Блоком, о котором мы говорим в другой главе. Но в выражении их Блок не смог отойти от присущей ему туманности, неясности, загадочности образов и слова, поэтических дефектов, за которые упрекал его ясный, солнечный Н.С. Гумилев. «Где-то высоко у Царских Врат причастный к тайне…», «Вхожу ли я в темные храмы», где «высоко по карнизам бегут улыбки, сказки и сны» – всё это только предчувствие, преддверие Тайны, но не прямое устремление к ней. Такова вся поэзия А. Блока, таков и его религиозный мир, в котором нежный образ Богоматери и Святая София – Премудрость Божия сливаются с «Девой Радужных Ворот», «Прекрасной Дамой» и даже «Незнакомкой».

Полную ясность в религиозное мышление русских символистов внес, да и то лишь под конец своей жизни, идеолог и теоретик этого поэтического течения Вячеслав Иванович Иванов.

Полна чудес и закончена чудесным просветлением жизнь этого замечательного человека[94]. В молодости В. Иванов жадно и безудержно поглощает знания. Он, отмеченный своим знаменитым учителем Моммзеном, историк, археолог, теоретик филологии и лингвист, переводчик Эсхила, потом поэт, литературный критик, автор ряда глубоких философских статей по искусству, в которых он пытается примирить Ницше, Диониса и Христа. В течении символистов ему принадлежит место метра и теоретика этой поэтической школы. Литературные беседы на «Башне» – так называлась квартира В. Иванова в Петербурге – привлекали туда чуть ли не всех выдающихся в области искусства, литературы и философии людей столицы и прочесть свои стихи на «Башне» В. Иванова означало для поэтов вступление на российский Парнасе. К этому были основания. В.И. Иванов действительно обладал не только тонким литературным вкусом, но и поэтическим чутьем, позволившим ему, например, почувствовать в первом стихотворении скромной девицы Горенко – будущую Анну Ахматову.

Но в религиозном мышлении поэта-философа В. Иванова в те годы его жизни царил бурный хаос, полный исканий, метаний и тоски, что свойственно большинству русских поэтов-символистов. Ведь пытался же Д.С. Мережковский примирить Христа и Антихриста, а другой символист, меньшего калибра, Федор Сологуб докатился до того, что самого себя объявил сыном Сатаны, и лишь к концу жизни, испытав тяжкие удары революции, отрекся от былых богохульств, от всего написанного им, и в последнем своем чисто молитвенном стихотворении просил Христа:

У Тебя, Милосердного Бога,Много славы и света и сил.Дай мне жизни земной хоть немного,Чтоб я новые песни сложил[95].

Вячеслав Иванов избег подобной трагедии. Духовное просветление пришло к нему задолго до конца его дней, и он смог, переселившись в начале двадцатых годов из советской России в Рим и приняв там католичество, резко изменить свою творческую направленность. О жизни своей души в прошлом он писал, как о «пути в Эммаус».

День третий рдяные ветрилаК закатным пристаням понес…В душе – Голгофа и могила,И спор, и смута и вопрос…И беспощадная коварноВезде стоит на страже Ночь, —А солнце тонет лучезарно,Ее не в силах превозмочь…И неизбежное зияет,И сердце душит узкий гроб,И где-то белое сияетНад мраком зол, над морем злоб.И женщин белых восклицаньяВ бреду благовестят – про что?Но с помованьем отрицанья,Качая мглой, встает Ничто…И Кто-то, странный, по дорогеК нам пристает и говоритО жертвенном, о мертвом БогеИ сердце – дышит и горит[96].

Но духовное просветление свершилось и новый творческий путь поэта В. Иванова лег от Дионисовых оргий к Тайной Вечере, от руин античного языческого Рима к тихой святости древнего Радонежа.

Мария, Дева Мать! Ты любишь этих горПещеры и ключи, и пастбища над бором,И дани роз Твоих от пастырей, чьим взорамЯвляешься, надев их бедных дев убор.Пречистая, внемли! Не с ангельским собором,Клубящим по небу Твой звездный омофор,Когда за всенощной Тебя величит хор, —Владычицей Земли предстань родным просторам.Полей, исхоженных Христом, в годину карСтена незримая, Ты, в пламени пожаровНеопалимая гнала толпы татар.К струям святых озер с крутых лесистых яровСойди, влача лазурь, – столь нежной тайны дарИ древлий Радонеж и девий помнит Саров![97]

Восприятие истины Вселенской Церкви не только не повернуло лицом поэта Вячеслава Иванова всецело к латино-германскому Западу, но наоборот, он, преклонявшийся до того перед культурой языческого Запада именно в этот период его жизни и устремил свой духовный взор к религиозным ценностям родного ему по крови русского христианства. Компасом к этому был для него Владимир Соловьев и его слова, произнесенные на смертном одре «Трудна работа Господня», ставит В. Иванов эпиграфом к своему стиху о Святой Горе.

Стих о святой горе

«Трудна работа господня» Ты святися, наша мати – Земля Святорусская!На твоем ли просторе великом,На твоем ли раздолье широком,Что промеж Студеного моря и Теплого,За теми лесами высокими,За теми озерами глубокими,Стоит гора до поднебесья.Уж и к той ли горе дороги неезжены,И тропы к горе неторены,А и конному пути заказаны,И пешему заповеданы;А и Господь ли кому те пути открыл —И того следы не слежены.Как на той на горе светловерхойТруждаются святые угодники,Подвизаются верные подвижники,Ставят церковь соборную богомольную;А числом угодники не числены,Честным именем подвижники не явлены,Не явлены – не изглаголены.И строючи ту церковь нагорнуюТе ли угодники Божии, подвижники,Что сами творят, не видят, не ведают,Незримое зиждут благолепие.А и камение тешут – оно болеется,А и камение складывают – оно не видится.А и стены ль кладут, аль подстепие,Аль столпы ставят опорные,Аль своды сводят светлосенные,Али главы кроют зарные, червонные,Аль чесные пишут образы со писания, —И то угодники ведают, не видючи,И того мы, люди, не ведаем.Как приходит на гору Царица Небесная,Ей взропщутся угодники все, всплачутся:«Гой ecи Ты, Матерь Пречистая!Мы почто, почто труждаемся, подвизаемсяЗодчеством, красным художествомВ терпении и во уповании,А что творим – не видим, не ведаем,Незримое зиждим благолепие.Ты яви миру церковь невиданную?Ты яви миру церковь заповеданную».Им возговорит Царица Небесная:«Уж вы Богу присные угодники,А миру вы славные светильники,О святой Руси умильные печальники!Вы труждайтеся, подвизайтеся,Красыславы для церкви незримыеЗодчеством, красным художеством,В терпении верном, во уповании.А времен Божьих не пытайте,Ни сроков оных не искушайте,Не искушайте – не выведывайте.Как сама я той годиной пресветлою,Как сама я, Мати, во храм сойду:Просветится гора поднебесная,И явится на ней церковь созданная,Вам в обрадование и во оправдание,И Руси великой во освящениеИ всему миру Божьему во осияние».Тут ей Божьи угодники поклонилися:«Слава Тебе, Матерь Пречистая!Уж утешно ты трудничков утешила,Что надежно смиренных обнадежила:Им по слову Твоему святому да сбудется».А поется стих во славу Божию,Добрым людям в послушание,В умиление и во упование[98].

Предчувствие возмездия

(Блок, Гумилев, Волошин)

Рожденные в года глухиеПути не помнят своего.Мы дети страшных летРоссии Забыть не в силах ничего.Испепеляющие годы!Безумье ль в вас, надежды ль весть?От дней войны, от дней свободы —Кровавый отсвет в лицах есть.Есть немота – то гул набатаЗаставил заградить уста.В сердцах, встревоженных когда-то,Есть роковая пустота.И пусть над нашим смертным ложемВзовьется с криком воронье, —Те, кто достойней, Боже, Боже,Да узрят царствие Твое![99]

Так на рубеже двух столетий, в годы, предшествовавшие роковым для России катастрофам, писал крупнейший поэт того времени Александр Александрович Блок[100].

Вся поэзия Блока, всё его поэтическое наследие проникнуто мотивами предчувствия неизбежной катастрофы, страшного возмездия за сотворенный грех. В чем именно состояла эта греховность обреченного на искупительные страдания народа, Блок не в силах рассказать словами. Быть может он и сам умом, рационалистически, не мог этого постигнуть, но лишь интуитивно чувствовал всеми фибрами своей тонкой, многогранной души. Разъяснить этот грех предстояло другому поэту, его современнику – Максимилиану Волошину, о чем мы скажем ниже. Блок лишь чувствовал и, как свидетельствуют его современники, не только чувствовал, но в течение последних месяцев своей земной жизни физически слышал грозные подземные гулы уже сотрясавшие мир и прежде всего горячо любимую им родину – Россию.

Как в натуре, так и в поэзии Александра Блока – множество противоречий. Историки литературы и критики до сих пор ведут споры о них. Вряд ли когда-нибудь наступит конец этим спорам, ведь дар поэта чрезвычайно близок к дару пророка, что гениально высказал еще А.С. Пушкин, а к большинству пророчеств можно с известной натяжкой давать совершенно различные трактовки. Так объясняют теперь и поэтические пророчества Блока. Некоторые историки литературы называют его даже атеистом или во всяком случае поэтом очень далеким от христианских идеалов, туманным эстетом-символиком, язычником по своему духу.

Верно ли это? Если мы внимательно проследим всё развитие творческой направленности Блока, то ясно увидим в нем среди метаний и блужданий безотрывную связь его духа с христианством. Одухотворявшая его любовь к родине тесно слита с духом родного народа, его глубокою верою в милость Господню, в силу молитвы и спасение через нее.

Я не первый воин, не последний…Будет долго родина больна…Помяни за раннею обеднейМила друга верная жена…[101]

молится накануне Куликовской битвы русский ратник-христолюбец. И не так ли молится и сам Блок, находя прибежище от обуревающих его душу смятений лишь в молитве к Заступнице царства Российского, Богородице, Домом которой называлось это царство.

Ты ушла в поля без возврата,Да святится имя Твое.Снова красные копья закатаПротянули ко мне острие.Лишь к Твоей золотой свирелиВ черный день устами прильну…Если все мольбы отзвенели,Утомленный в поле усну.О, исторгни ржавую душу,Со святыми ее упокой,Ты, держащая море и сушуНеподвижною, тонкой рукой[102].