Религиозные мотивы в русской поэзии

Блок не может отказаться от символической эстетики, ярчайшим выразителем которой он стал в русской поэзии. Но под туманным налетом эстетической формы в его стихах явно слышны те же молитвенные мотивы арфы Давида, которой проникнуты все лучшие произведения крупнейших русских поэтов. Они звучат даже в его предсмертной поэме «Двенадцать», которую некоторые искусствоведы и литературоведы называют кощунственной. Смысл этой поэмы до сих пор еще загадочен и разъяснение многих ее строк придет лишь в дальнейшем, когда станут ясны исторические судьбы нашей родины, смысл постигших ее страданий, когда сотворенный грех будет окончательно искуплен и прощен Господом.

Черный вечер.Белый снег.Ветер, ветер!На ногах не стоит человек.Ветер, ветер —На всем божьем свете!

Такими словами начинает Александр Блок свою замечательную, пророческую, как мы смеем утверждать, поэму «Двенадцать».

Черная, непроглядная тьма окутала всю страну. В этой тьме неизвестно куда, неизвестно зачем бредут двенадцать человек… Это они?

В зубах цигарка, примят картуз,На спину надо бубновый туз…

Они, залитые кровью злодеи, убийцы, разрушители всех священных основ русского духа, поправшие всё святое, отрекшиеся от Христа и своей родины.

Товарищ, винтовку держи, не трусь.Пальнем-ка пулей в Святую Русь.

Таков их лозунг: попрание, разрушение, уничтожение! Кажется, нет спасения тем, кто «пути не знает своего», этим «детям темных лет России», и всё же, подчиняясь каким-то неземным велениям, поэт, непонятно для самого себя, как он говорил своим друзьям, вводит в конце этого своего, вероятно, самого значительного произведения светлый образ Христа, несущийся среди тьмы и вьюги впереди банды убийц и палачей.

Нежной поступью надвьюжной,Снежной россыпью жемчужной,И от пули невредим,И за вьюгой невидим,В белом венчике из розВпереди Исус Христос.

Что это? Кощунство? Как смеет поэт поставить впереди грешников и убийц светлый образ Спасителя мира? Но ведь такие же убийцы и разбойники висели распятыми на крестах на Голгофе, где один из них, просветленный искупительным страданием, взмолился Спасителю: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствие Твое». «Ныне будешь со мною в раю», ответил тогда этому просветленному Искупитель.

Не эту ли великую тайну, тайну искупления страданием отразил Блок в поэме «Двенадцать», отразил туманно-пророчески, но вместе с тем вдохновенно?

Разъяснение сотворенного всею нацией греха мы находим в строках современника, но вместе с тем идейного и литературного противника Блока, Николая Степановича Гумилева[103], другого крупнейшего поэта той же мрачной эпохи, погибшего от руки палачей в застенке НКВД.

Он видит этот грех в забвении Слова Господня, в утрате духовного мироощущения и предании себя суетным, земным, материально-меркантильным вожделениям, что совершенно ясно высказывает в потрясающем стихотворении «Слово».

В оны дни, когда над миром новымБог простер чело Свое, тогдаСолнце останавливали словом,Словом разрушали города.И орел не взмахивал крылами,Звезды жались в ужасе к луне,Когда, словно розовое пламя,Слово проплывало в вышине.Патриарх седой, себе под рукуПокоривший и добро и зло,Не дерзая обратиться к звуку,Тростью на песке чертил число.Так для низких мыслей были числа,Как домашний подъяремный скот,Потому что все оттенки смыслаХитрое число передает.Но забыв, что в мире осиянноТолько Слово меж земных тревогИ в евангелии от ИоаннаСказано, что Слово – это Бог,Мы ему поставили пределомЖалкие пределы естестваИ, как соты в улье опустелом,Дурно пахнут мертвые слова.

И Гумилев, и Блок погибли в начале двадцатых годов текущего столетия, в период самой густой мглы охватившего Россию безвременья и хаоса. Многое, очень многое даже из современного им было этим поэтам далеко не ясно.

Они оба чувствовали, ощущали бремя греховности, видели и принимали, как кару Божию, наступившее возмездие, но были не в силах еще точно и ясно формулировать саму греховность, ее основные элементы, укрепить и связать их с искупительным покаянием. Это предстояло сделать пережившему их на десятилетие поэту – Максимилиану Волошину, крещенному морем пролитой революцией русской крови.

Поддалась лихому подговору,Отдалась разбойнику и вору.Подожгла посады и хлеба,Разорила древние жилища,И пошла, поруганной и нищей,И рабой последнего раба.

Так пишет он о вступившей в последний круг адского наваждения России. Но сознавая этот всеобщий грех, Максимилиан Волошин не смеет дать своего осуждения ему и, вдохновленный всепрощением христианства, продолжает:

Я ль в тебя посмею бросить камень.Осужу ли страстный, буйный пламень,В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,След босой ноги благословляя, —Ты- бездомная, гулящая, хмельная,Во Христе юродивая Русь.

Эти строки написаны поэтом 19-го ноября 1917 года. Далее он развивает ту же идею в позже написанном стихотворении «Русь глухонемая»:

Был к Иисусу приведенРодными отрок бесноватый:Со скрежетом и в пене онВалялся, корчами объятый.«Изыди, дух глухонемой» —Сказал Господь. И демон злойСотряс его и с криком вышел.И отрок понимал и слышал.Был спор учеников о том,Что не был им тот бес покорен,А Он сказал: «Сей род упорен:Молитвой только и постомЕго природа одолима».Не тем ли духом одержимаТы, Русь глухонемая? Бес,Укрыв твой разум и свободу,Тебя кидает в огнь и воду,О камни бьет и гонит в лес.И вот взываем мы: Прииди…И избранный в дали от битвКует постами меч молитвИ скоро скажет: – «Бес, изыди»[104].

В этом стихотворении мотив возмездия за грехи уже тесно сплетается с верою в искупление путем страдания. Поэт не отделяет атома от целого, своей личной индивидуальности от жизни и судеб своего народа. Он готов к жертвенности, к личной гибели, к своему собственному пути на Голгофу.

С каждым днем всё диче и всё глушеМертвая цепенеет ночь.Смрадный ветер, как свечи, жизни тушит,Не позвать, ни крикнуть, не помочь.Темен жребий русского поэта,Неисповедимый рок ведетПушкина под дуло пистолета,Достоевского – на эшафот.Может быть такой же жребий выну,Горькая детоубийца Русь,И на дне твоих подвалов сгинуИль в кровавой луже поскользнусь.Но твоей Голгофы не покину,От твоих могил не отрекусь —Доконает голод или злоба, —Но судьбы не отрекусь иной,Умирать – так умирать с тобой,И с тобой, как Лазарь, встать из гроба[105].

Это стихотворение посвящено Максимилианом Волошиным двум своим близким предшественникам, погибшим Николаю Гумилеву и Александру Блоку. Он пережил их на земле. Он уже смог разглядеть, казалось бы, в непроглядной тьме первые лучи милости Господней, грядущего искупления. Этот мотив арфы Давида полноценно и громозвучно звенит в его стихотворении «Заклятье»:

Из крови, пролитой в боях,Из праха обращенных в прах,Из мук казненных поколений,Из душ, крестившихся в крови,Из ненавидящей любви,Из преступлений, искуплений —Возникнет праведная Русь.Я за нее одну молюсьИ верю замыслам предвечным:Ее куют ударом мечным,Она мостится на костях, —Она святится в ярых битвах,На жгучих строится мощах,В безумных плавится молитвах[106].

Полной оптимизма, чисто христианской религиозностью дышит каждая строка этого стихотворения. Максимилиан Волошин молится в нем за всех и за вся: и за праведников и за грешников, и за палачей и за их жертвы. Он видит, как его современники, отвергнув Бога, впали во власть бесов, но вместе с тем он знает и проникновенные слова Достоевского, утверждающие, что «мир спасется после посещения его злым духом». Полный упования на милость Господню, Максимилиан Волошин предрекает своей родине стать вестником вселенской любви, пройдя через искупительную кровавую купель нечеловеческих страданий.

Возрождение духа

(Есенин, Кленовский, Шишкова)

Умолкнули последние отзвуки арфы Давида в строках русских поэтов. Блок и Гумилев в могилах. В вынужденном иноческом уединении, замкнутый в круг принудительного молчания угасает Максимилиан Волошин. Толпы осатаневшей русской молодежи в дикой свистопляске проносятся по улицам городов и деревень с богохульным напевом:

Долой, долой монахов,Долой, долой попов!На небо мы взберемся,Разгоним всех богов.

Оскверняются и разрушаются храмы Господни, варварски уничтожаются бесценные древние иконы и, что ужаснее всего, овладевшая Россией сатанинская власть всеми ставшими доступными ей средствами и силами стремится вытравить в сердцах новых поколений не только само Слово Христово, но даже память о Нем. Само имя Искупителя ставится под запрет. Казалось бы, черная тьма окончательно овладела Святою Русью, и не брезжит ни откуда луч просвета…

Но угасает ли совесть в сердцах русских поэтов того времени? Умолкают ли в них созвучия покаянной арфы?

Ответа на этот вопрос мы поищем в творчестве самого популярного поэта того времени, кумира всей русской молодежи первого десятилетия революции, голос которого и теперь заставляет трепетать сердца уже новых, народившихся и воспитавшихся в дальнейшем поколений русских людей. Спросим Сергея Есенина[107], и он ответит нам своей покаянной предсмертной поэмой «Черный человек», страшным, потрясающим выкриком обугленного страданием, спаленного сердца.

Друг мой, друг мой,Я очень и очень болен.Сам не знаю, откуда взялась эта боль.То ли ветер свиститНад пустым и безлюдным полем,То ль, как рощу в сентябрь,Осыпает мозги алкоголь.Голова моя машет ушами,Как крыльями птица.Ей на шее ногиМаячить больше невмочь.Черный человек,Черный, черный,Черный человекНа кровать ко мне садится,Черный человекСпать не дает мне всю ночь.Черный человекВодит пальцем по мерзкой книгеИ, гнусавя надо мной,Как над усопшим монах,Читает мне жизньКакого-то прохвоста и забулдыги,Нагоняя на душу тоску и страх.Черный человекЧерный, черный… <…>Ночь морозная…Тих покой перекрестка.Я один у окошка,Ни гостя, ни друга не жду.Вся равнина покрытаСыпучей и мягкой известкой,И деревья, как всадники,Съехались в нашем саду.Где-то плачетНочная зловещая птица.Деревянные всадникиСеют копытливый стук.Вот опять этот черныйНа кресло мое садится,Приподняв свой цилиндрИ откинув небрежно сюртук. <…>«Черный человек!Ты прескверный гость!Это слава давноПро тебя разносится».Я взбешен, разъярен,И летит моя тростьПрямо к морде его,В переносицу…

Совесть неугасима в человеческой душе. Она тоже дар Божий. Она – предостережение от наползающего на сердце зла. Глубоко грешный в своей земной жизни Сергей Александрович Есенин, не устоявший в ней против окружавших его суетных соблазнов, вопреки их тлетворному влиянию сохранил совесть, эту последнюю искру Божию в своей душе, сохранил ее вместе с верой в «Светлого Спаса и Пречистую Матерь Его». Именно в силу этой сохранности веры в глубинах своей загаженной извне души он молит в своих предсмертных стихах:

И за все за грехи мои тяжкие,За неверие в благодатьПоложи меня в белой рубашкеПод иконами умирать.

Господь не даровал ему такой христианской кончины. Страшною, постыдною смертью закончил свой жизненный путь последний поэт крестьянской Руси, последний василек на скошенной ржаной ниве.

Сергей Есенин не только происходил из крестьянской семьи Рязанской губернии, но и был воспитан, выращен в крестьянской семье в духе и заветах патриархального мужицкого быта. А ведь эта крестьянская патриархальность неразрывна с именем Господним. Отсюда и вся поэзия Есенина, несмотря на ее порою даже кощунственные оттенки, неотделима от имени Христова, от образа Пречистой Матери Его, от облика Скорого Помощника, Спасителя на водах, Николы Милостивого, Николы Угодника, от чисто русских праздников – Радуницы, Покрова… Окружавшая мальчика природа неразрывно ассоциируется в его сердце с религиозными представлениями: спелые гроздья багряной калины кажутся ему святыми язвами на теле Христовом; заступница Царица Небесная лелеет и охраняет не только детские души, но и скот, рожденный на крестьянских дворах:

Не потому ль в березовыхКустах поет сверчок,О том, как ликом розовымОкапал рожь восток,О том, как Богородица,Накинув синий плат,У облачной околицыСкликает в рай телят?

Грубо? Примитивно? Не отвечает требованиям утонченного вкуса, написано по-мужицки? Но не забудем того, что поэт Сергей Есенин – плоть от плоти, кость от кости русского мужика. Дар Божий – его поэтический талант позволяет ему выражать свои чувства в гармоничных созвучиях, но воспринимает он эти чувства по-крестьянски, по-мужицки, с полей, из лесной тиши, с залитых солнцем лугов из милости Божией хлеборобу-крестьянину.

Потому же и сам Заступник Святой Руси епископ Мир Ликийских видится ему не в грозном облике воина Христова, победителя еретика Ария, но в нищем виде странника и богомольца за землю русскую, за ее страждущий народ, бродящего по пустынным дорогам, дебрям и весям Святой, нищей, страждущей Руси. Таким рисует его Сергей Есенин в своей небольшой поэме «Микола». Именно Микола, а не Никола и не Николай.

В шапке облачного скола,В лапоточках, словно тень,Ходит Милостник МиколаМежду сел и деревень.На плечах его котомка,Стягловица в две тесьмы;Он идет, поет негромкоИорданские псалмы.Злые скорби, злое горе,Даль холодная впила,Загораются, как зори,В синем небе купола.Наклонивши лик свой кроткий,Дремлет ряд плакучих ив,И, как шелковые четки,Веток бисерный извив.Ходит ласковый угодник,Пот елейный льет с лица.– Ой ты, лес мой хороводник,Прибаюкай пришлеца! —Ходит странник по дорогам,Где зовут его в беде,И с земли гуторит с БогомВ белой туче-бороде.Говорит Господь с Престола,Приоткрыв окно за рай:О мой верный раб Микола,Обойди ты русский край.Защити там в черных бедахСкорбью вытерзанный люд,Помолись с ним о победахИ за нищий их уют.Ходит странник по трактирам,Говорит, завидя сход:Я пришел к вам, братья, с миром,Исцелить печаль забот.Ваши души к подорожьюТянет с посохом сума.Собирайте милость БожьюСпелой рожью в закрома.На престоле светит зорчеВ алых ризах кроткий Спас…Миколае ЧудотворчеПомолись Ему за нас.

Мог ли человек совершенно утративший веру в Пречистого Спаса и крепче всех излюбленного им Чудотворца написать эти строки? Ответ ясен. Конечно, не мог. Он не получил бы от Господа того вдохновенного песенного дара, которым, несомненно, обладал этот беспутный и грешный скиталец по жизненным тропам.

Есенин был в то время действительным обладателем сердец нескольких новых, выраставших на Руси поколений, не знавших, правда, великих истин христианства, но вместе с тем свободных от растлевающих влияний позитивизма и либерализма, растливших ум и душу предшествовавших им поколений русской интеллигенции XIX века. О силе господства Есенина в сердцах русской молодежи достаточно свидетельствует такой факт: после его трагической смерти по всей России стали стихийно возникать группы молодежи обрекавшие себя на самоубийство, которое они обычно совершали под тенью березок – дерева, посвященного Есенину, русского дерева, как бы олицетворявшего собою его нежную, душистую поэзию. Это была трагичная эпидемия самоубийств, свидетельствовавшая о глубоком кризисе, поразившем наполненные чуждым содержанием души русской молодежи. Кризис этот ни Есенин, ни оторванные от христианства его братья по духу не имели сил преодолеть. «Значение Есенина именно в том – пишет Георгий Иванов – что он оказался как раз на уровне сознания русского народа “страшных лет России”, совпал с ним до конца, стал синонимом ее падения и ее стремления возродиться». Вера, хотя бы подсознательно, – в форме уважения «к всему, что человеку свято», всё же жила в этих опустошенных душах, и она прорвалась в негодующем стихотворении того же Есенина, поднявшего свой голос за Христа оскорбленного бездарным версификатором Демьяном Бедным, напечатавшим свое кощунственное произведение «Евангелие от Демьяна». Приводим сокращенно выдержки из этого письма Есенина, конечно, не напечатанного ни в одном коммунистическом журнале, однако, с необычайной быстротой распространенного в рукописях по всей России и получившего созвучие в миллионах сердец:

Я часто думаю: за что Его казнили?За то, что Он пожертвовал своею головой,За то, что Он субботы враг и всякой гнилиОтважно поднял голос Свой?За то ли, что в стране проконсула Пилата,Где культом кесаря полны и свет и тень,Он с кучкой рыбаков из бедных деревеньЗа кесарем признал лишь силу злата?За то ли, что себя, на части разрубя,Он к горю каждого был милосерд и чуток,И всех благословлял, мучительно любя,И маленьких детей и грязных проституток.Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос —Далекий чудный миф, мы это понимаем,Но ведь нельзя ж, как годовалый пес,На всё и вся захлебываться лаем.Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,Пусть не было Христа, как не было Сократа,Что из того?… Но ведь нельзя подрядПлевать на всё, что в человеке свято.Ты испытал, Демьян, всего один арест,И ты кричишь: «Ах, крест мне выпал лютый».А что, если б тебе голгофский дали крестИль чашу с едкою цикутой?Хватило б у тебя величья до концаВ последний час по их примеру тожеБлагословлять весь мир под тернием венцаИ о бессмертии учить на смертном ложе?Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,Ты не задел Его своим пером нимало.Иуда был, разбойник был,Тебя лишь только не хватало.Но знаешь ли, Демьян, в «Евангельи» твоемЯ не нашел правдивого ответа.В нем много бойких слов, о как их много в нем,Но слова нет, достойного поэта.Ты сгустки крови у подножия крестаХватил ноздрей, как разжиревший боров,Ты только хрюкнул на Христа,Демьян Лакеевич Придворов!

В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черный занавес опустился над русской поэзией, и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полной светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца. Бездушные, мертвые слова восхваления лживым кумирам рекой полились из-под пера новых поэтов. Шли ли они от души или, наоборот, – от силы, поработившей эту душу, – трудно ответить на этот вопрос, но некоторый свет на него проливает самоубийство другого поэта той же эпохи, Владимира Маяковского, полностью отдавшего себя и свой талант на службу коммунистическому Молоху, опустошенного этим Молохом и провалившегося в собственную пустоту.

Прошло полтора десятилетия, и в подсознательных глубинах выросших за это время новых поколений возродились позывы к тем же мотивам, к напевам арфы Давида. Страшные, потрясшие всю нацию годы Второй мировой войны всколыхнули в ней прежде всего ее патриотические чувства. Не за «светлое будущее коммунизма», но за родную страну, за тысячелетнюю Русь, Святую Русь встал нерушимой стеной весь русский народ – встал и тотчас же на его устах зазвучало неразрывное с русским национальным самосознанием имя Христово, имя Милостивого Спаса. Из народных глубин оно немедленно перенеслось в уста наиболее чутких, наиболее талантливых молодых поэтов и чудесно прозвучало даже в строках коммуниста К. Симонова:

Ты помнишь, Алеша,Дороги Смоленщины,Как шли бесконечные злые дожди,Как крынки несли нам усталые женщины,Прижав, как детей, от дождя их к груди,Как слезы они вытирали украдкою,Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси»,И снова себя называли солдатками,Как встарь повелось на великой Руси!Слезами измеренный, больше чем верстами,Шел тракт, на пригорьях скрываясь из глаз.Деревни, деревни, деревни с погостами —Как будто на них вся Россия слилась.Как будто за каждою русской околицей,Крестом своих рук ограждая живых,Всем миром сойдясь, наши прадеды молятсяЗа в Бога не верящих внуков своих.

Не верящих ли? Неужели замолкла, окончательно замолкла арфа псалмопевца в душах и на устах новых, современных нам русских-поэтов? Спросим снова их самих, спросим тех, кому Господь ниспослал счастливый жребий вырваться из плена коммунистического Молоха и заговорить полным голосом, от всего сердца. Спросим новых, народившихся уже в зарубежье поэтов, могущих и смеющих петь не под камертон коммунистической критики, но свободным духом и свободным голосом. Спросим и получим ответ.

Молчавший в период своего духовного плена в СССР и заговоривший, вырвавшись на волю, поэт Д. Кленовский[108] озаглавил свою первую книгу «Навстречу небу» и в ней, в форме, близкой к апокрифу первых веков христианства, рассказывает о пути, пройденном его музой, о вдохновенном пути к Господу.

В каком виде, в какой одежде пришла вдохновительница к нему, воспитанному в атмосфере атеизма и исторического материализма? Наложило ли это мировоззрение свою печать на его душу и творчество? Вытравлены ли из его сердца светлые, святые образы сеятелей добра, воспринятые им в ранней юности?

Д. Кленовский пишет:

Когда апостол ИоаннВ ночи повествовал о Боге,Нежданной гостьей дальних странЯвилась муза на пороге.Блистательно обнажена,Она едва внимала Слову.Казалось, вот сейчас онаПокинет этот кров суровый.Но слово зрело и цвело,Переливаясь теплой кровью,То мудростью спокойной жгло,То кроткой мучило любовью,И муза ближе подошлаИ, кутаясь в овечьи шкуры,На край убогого столаПрисела девочкою хмурой,И длилась ночь, и пел рассказ,И незаметная дотолеМорщинка меж лучистых глазЛегла, чтоб не исчезнуть боле.И жалость скорбью обожглаУста, и навсегда богиняГолгофы отсвет пролилаВ прозрачный мед своей латыни.На шее девственной онаС тех пор прохладный крестик носитИ терпелива и нежнаДля нас у Бога песен просит.

Путь, пройденный музой от «овечьих шкур» дионисовых оргий и «прозрачного меда латыни», до «прохладного крестика на девственной шее», это путь возрождения духа самого Д. Кленовского, большого, углубленного в космические тайны поэта, прямого потомка и последователя Тютчева. «Морщинка меж лучистых глаз» на лике музы – это шрамик на духовном лице самого поэта, нанесенный тем же терновником, который терзал главу Христа. Об этом Д. Кленовский повествует в другом своем стихотворении, так и названном им «Терновник»:

Снежной пеной, кружевом нездешнимВесь – несбыточная чистота,Вот он вьется по оврагам вешним,Деревце, терзавшее Христа!Мне таким тебя увидеть снова.Для меня ты в памяти цвелоТолько каплями тяжелой крови,Умывавшей Бледное Чело.И забыл я, что в начале маяТы цветешь, как в мире всё цветет,Солнечным лучом благоухаешь,Вяжешь плод и расточаешь мед.Что тебя в душевную больницуНекрасивым девушкам несут,И когда последний сон им снится,Снова с Ним встречаешься ты тут.И пред Ним, Невинным, ты предстанешь,На тебя Он ясный взор прольет,Потому что ты не только ранишь,Но цветешь, как в мире всё цветет.

Глубочайший, чисто христианский, светлый оптимизм веры, купленный ценою страдания, вот аромат, которым дышит это стихотворение.

То же неудержимое устремление к горним высотам духа мы видим и у другой вышедшей из того же адского круга поэтессы, но попавшей в свободный мир еще юной, с необугленной, не кровоточащей душой. Аглая Шишкова[109] намного моложе Д. Кленовского: советская действительность не успела еще изранить ее неокрепшую душу. Отсюда ее радость при восприятии созданной Богом, дарованной Им человеку радостной земной жизни, глубоко и искренне высказанная ею в поэме…о грибах, которые собирает эта девушка-поэт в баварском лесу и радуется, видя в каждом из них всю красоту мироздания.

Но в ней нет твердости, ясности мышления и уверенности в себе, как у Д. Кленовского. Новый, открывшийся пред ее свободным теперь зрением многогранный мир пугает, устрашает путницу. Она поражена им и не в состоянии отыскать свою девичью путнику в лабиринте его дорог и дорожек. К кому же прибегнуть? У кого попросить помощи? Конечно, к Ней, и только к Ней, к Заступнице, Царице Небесной, Всех Скорбящих Радости.

На опушке, за пропашинкойКупол в липовом плену.С богомолкою-монашенкойЯ в часовню загляну.У холодного подножияПрислоню и свой венок:Помоги мне, Матерь Божия,В бездорожии дорог…Чтоб нечаянной развязкоюУтолилася печаль.Чтоб Твоей согрелась ласкоюДля бездомной чужедаль[110].

Эти поэты и множество других, внутренне близких им, вырастали и формировались в атмосфере воинствовавшего безбожия.

Что освещало их внутренний творческий путь? Кто звал их к струнам арфы? Маяковский ли, пытавшийся с несомненно большой талантливостью зарифмовать тезисы так называемого диалектического материализма, или безвременно погибший, писавший так, как поют славу Господу лесные птицы, Сергей Есенин? И сколько близких, подобных им, но не смеющих коснуться перстами арфы Давида, подспудно томится в беспределах подъяремной, попранной дьяволом, но всё же… Святой Руси?

Вифлеемская звезда

(Кленовский, Пастернак)

Только те поэты, чье творчество неразрывно связано с мышлением, чаяниями и всем психическим строем современных им поколений, могут надеяться на то, что их слово, их призывы и их веления не угаснут вместе со смертью их тела, но будут жить в сердцах их потомков. Труден, тяжел и тернист творческий путь таких поэтов. Им предназначено улавливать в сердцах людей неясные, едва лишь ощутимые звучания, которые порой непонятны даже их носителям, но осознаются ими в дальнейшем уже со слов поэта. Поэт же обязан услышать эти звучания, понять их направленность, отлить их в стройную форму и возвестить мощным колокольным звоном своего творческого дара. Именно таким глашатаем духовных тайн вступившего в жизнь после революции поколения русских людей является Дмитрий Кленовский. Поэтому в этой главе мы снова вернемся к нему. Как только он смог вырваться из тьмы, окутавшей его родину, как только он смог запеть во весь голос, он запел гимн Творцу, любовь и устремление к которому переполняло его душу.

Звездным небом и моей душоюТы твердишь, что существуешь Ты,

воскликнул он.

Как слепой ребенок от рожденья,Материнского не знав лица,Все-таки запомнил шепот, пенье,Бережной руки прикосновенье,Теплоту и нежность без конца.Так и я, Тебя не видя, знаю;Разуму земному вопреки,Я Твое дыханье ощущаю,Песню слышу, шепот понимаю,Чувствую тепло Твоей руки.

Из этого, не внушенного извне, но рожденного в его душе, вместе с нею, богопонимания и богоощущения Дмитрия Кленовского вытекает и направленность всего его творчества, его «символ веры» поэта, определение своего назначения, своих прав и обязанностей по отношению к человеку – к современнику и к потомку.

Поэту наших сумрачных дней он приказывает устремляться в высь, к сияющему небу, к звездной ризе Господней и черпать там, только там, силу, оживляющую и укрепляющую его слово, – глагол миров.

Гляди всё выше тыЧитай без словПо небу вышитыйГлагол миров!Пусть сила грознаяЛомает дверь,На небо звездноеСмотри и верь!

Прочтенные на небесной скрижали Господа глаголы поэт обязан донести до людей и щедрой рукою разметать их искры по обнищавшей духом земле, ибо он умудрен, он знает то, что лишь смутно ощущают, чего лишь жаждут другие.

…Обретенным знанием своимДелиться должен каждый в мире сущий,И наша очередь теперь другимДать обещанье радости грядущей.И мы слагаем песни и, таясь,Бредем от человека к человекуСквозь темноту, и боль, и кровь, и грязь —Рапсодами трагического века.

Ощущение себя таким рапсодом, обязанным нести Господне обетование «от человека к человеку», определяет творчество поэта, как деяние апостольское, и своим святым предтечам на этом пути Д. Кленовский посвящает пламенно трогательные строки.

Они – свидетели. Они видали.Пред взором их в те дивные годаКалеки шли и мертвецы вставали,Сиял Фавор, вином цвела вода.И потому их слово непреложно,И углем жжет их вдохновенный взгляд,И даже невозможное возможно,Когда они об этом говорят.Они не лгут! И наше утешенье —Глоток тепла среди житейских стуж —Поверить в их высокое волненьеСвидетельство их потрясенных душ!Дойти! Сказать Поведать всей вселенной,Всему, что просит, ищет и зовет,Живую повесть истины нетленной,Предвозвестить Благоприятный Год!

В творчестве Д. Кленовского вера, порыв души к ее Создателю, ощущение Его близости, Его Промысла превалирует над религией, то есть над догматическим оформлением своего кредо. Как выразитель религиозных настроений своего поколения, он даже не пытается религиозно оформить эту владеющую им веру.

Темен путь среди земного мрака…Как могу понять себя, познать я!?Так сургуч не понимает знаков,В нем навек оттиснутых печатью.Но разящее прикосновеньеОщутил он в трепете и дрожиИ хранит прекрасное раненье,Оттиск Духа на остывшей коже.И пускай еще не как сегодняНе прочесть мне своего названья, —Знаю я: на мне печать Господня!Мне довольно этого сознанья.

Религиозное оформление своей веры Д. Кленовский видит не в мышлении, но в действии, в «материальном» проявлении любви и веры, в творческом исповедании христианства.

Если кошка пищит у двериИ ты можешь ее впустить, —Помоги обогреться зверю,У плиты молока попить.Если мальчик бредет из школыИ, насупившись, смотрит в бок,Подари ему нож веселый,Смастерить ружье и свисток.Это всё, что во славу БогаМожешь сделать ты на земле.Это мало и это – много.Это – словно цветок на скале.

Подвиг аскезы, отстранение себя от суетной жизни со всеми ее радостями и печалями совершенно чужд духовному строю Д. Кленовского. Материальный мир для него прежде всего проявление творчества Господня, и поэт зовет к восприятию этого творчества, к радованию им и благодарности Господу за дарованную Им нашей жизни красоту.

Каждый голубь на моем дворе —Хоть сейчас над Иорданом пари!Каждая лилия, просиявшая на заре, —Хоть сейчас гори в руках Марии.

И всё же наша земная жизнь для Д. Кленовского только «побывка», временное пребывание на земле, куда душа приходит из иного мира и откуда она снова устремляется в другой, потусторонний, лежащий за гранью смерти, мир. Нужно ли тогда бояться смерти? Д. Кленовский не ощущает этого страха, так как он нерушимо уверен в жизни вечной. Он полон чисто христианского оптимизма и не видит в акте физической смерти жуткой устрашающей тайны. Переход в иной мир в его представлении только «расстоянье», этап пути духа в вечности бытия.

Не так ли, смерть, в твои краяБредешь в томительном незнанье,А тайна страшная твояВсего лишь только расстоянье?Чем ближе, тем яснее ты,И неизбежность вскоре минет!Так нужно ли в твои чертыС тревогой всматриваться ныне?И на дорогах бытияИ вопрошать и ждать ответа,Не буду ль просто завтра яТам, где меня сегодня нету?

Переход сквозь двери смерти в иной, лучший мир как будто бы даже влечет к себе углубленного в тайны бытия поэта. В другом стихотворении он добавляет:

Я знаю, как прекрасно там,В мирах, неведомых отсюда,И час придет – себя отдамИспепеляющему чуду.

Не смерть, а воскресение предчувствует он, возвращение к утраченной в земной юдоли радости:

Смерть придет, так непременно надо,Не страшись ее прикосновенья!В ней не наказанье, в ней – награда,Не исчезновенье, – возвращенье.

Вести с родной земли доходят к нам, живущим в свободном мире, отрывисто и скупо. Но даже со слов коммунистической печати мы всё чаще и чаще узнаем о религиозном порыве, вспыхивающем в сердцах молодежи именно того поколения, глашатаем психического строя которого является поэт Дмитрий Кленовский. Коммунистические газеты с тревогой сообщают о стремлении молодежи к церкви, а через нее – к слову Господню, к его заповедям. Эти стремящиеся в климате коммунистического рабства могут и должны быть названы «дерзающими». К ним Д. Кленовский обращается к такими словами.

И наверно самой полной меройБыло бы нам, дерзнувшим, возданоЗа крупицу настоящей веры, —За одно горчичное зерно.

Подтверждение тому, что эти дарованные нам Сеятелем горчичные зерна не погибли, но, несмотря на все невзгоды, выжили и дают теперь свежие побеги, служат дошедшие до нас стихи другого поэта, Бориса Пастернака. Путь его к Богу не сходен с путем Д. Кленовского. Б. Пастернак рожден в 1890 году и к началу революции представлял собою не только вполне сформированную личность, но и нашедшего, как казалось, свою творческую сущность поэта. Он принадлежал в предреволюционные годы к господствовавшему тогда течению символистов и в трех вышедших до революции сборниках его стихов не было места религиозному чувству. Но годы шли, и в зависимости от их трагических коллизий изменялся и душевный строй Б. Пастернака. В оковах соцреализма и ждановщины он не смог уже творить от себя, от своего духа и переключился на переводы иностранных классиков. Однако, будучи действительно поэтом, большим поэтом, он не смог замкнуться в молчании и в своей запрещенной на родине, но вышедшей в свободном мире книге «Доктор Живаго» дал несколько стихотворений, авторство которых предоставил герою этой повести[111]. Темы этих стихов в большинстве религиозны. Вот некоторые из них:

Рождественская звезда Стояла зима.Дул ветер из степи.И холодно было младенцу в вертепеНа склоне холма.Его согревало дыханье вола.Домашние звериСтояли в пещере,Над яслями теплая дымка плыла.Доху отряхнув от постельной трухиИ зернышек проса,Смотрели с утесаСпросонья в полночную даль пастухи.Вдали было поле в снегу и погост,Ограды, надгробья,Оглобля в сугробе,И небо над кладбищем, полное звезд.А рядом, неведомая перед тем,Застенчивей плошкиВ оконце сторожкиМерцала звезда по пути в Вифлеем.Она пламенела, как стог, в сторонеОт неба и Бога,Как отблеск поджога,Как хутор в огне и пожар на гумне.Она возвышалась горящей скирдойСоломы и сенаСредь целой вселенной,Встревоженной этою новой звездой.Растущее зарево рдело над нейИ значило что-то,И три звездочетаСпешили на зов небывалых огней.За ними везли на верблюдах дары.И ослики в сбруе, один малорослейДругого, шажками спускались с горы.И странным виденьем грядущей порыВставало вдали всё пришедшее после.Все мысли веков, все мечты, все миры,Всё будущее галерей и музеев,Все шалости фей, все дела чародеев,Все елки на свете, все сны детворы.Весь трепет затепленных свечек, все цепи,Всё великолепье цветной мишуры……Всё злей и свирепей дул ветер из степи……Все яблоки, все золотые шары.Часть пруда скрывали верхушки ольхи,Но часть было видно отлично отсюдаСквозь гнезда грачей и деревьев верхи.Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,Могли хорошо разглядеть пастухи.– Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —Сказали они, запахнув кожухи.От шарканья по снегу сделалось жарко.По яркой поляне листами слюдыВели за хибарку босые следы.На эти следы, как на пламя огарка,Ворчали овчарки при свете звезды.Морозная ночь походила на сказку,И кто-то с навьюженной снежной грядыВсё время незримо входил в их ряды.Собаки брели, озираясь с опаской,И жались к подпаску, и ждали беды.По той же дороге, чрез эту же местностьШло несколько ангелов в гуще толпы.Незримыми делала их бестелесность,Но шаг оставлял отпечаток стопы.У камня толпилась орава народу.Светало. Означились кедров стволы.– А кто вы такие? – спросила Мария.– Мы племя пастушье и неба послы,Пришли вознести вам обоим хвалы.– Всем вместе нельзя. Подождите у входа.Средь серой, как пепел, предутренней мглыТоптались погонщики и овцеводы,Ругались со всадниками пешеходы,У выдолбленной водопойной колодыРевели верблюды, лягались ослы.Светало. Рассвет, как пылинки золы,Последние звезды сметал с небосвода.И только волхвов из несметного сбродаВпустила Мария в отверстье скалы.Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,Как месяца луч в углубленье дупла.Ему заменяли овчинную шубуОслиные губы и ноздри вола.Стояли в тени, словно в сумраке хлева,Шептались, едва подбирая слова.Вдруг кто-то в потемках, немного налевоОт яслей рукой отодвинул волхва,И тот оглянулся: с порога на деву,Как гостья, смотрела звезда Рождества[112].

Молитвенные песнопения Д. Кленовкого и облеченные в ритмическую форму евангельские повести Б. Пастернака не услышаны и не могли быть слышимы теми, для кого они были написаны. Современники этих поэтов или их потомки услышат их только тогда, когда Господь смилуется над Россией и ее народом. Но это не значит, что устремления, высказанные теми, кто дерзнул, не таясь восславить Господа, не имеют откликов в сердцах тех, кто не в состоянии дерзнуть. Света не угасить, и те, кому суждено жить в неведомых нам грядущих временах, внимая голосам этих дерзнувших высказать свою веру поэтов, скажут о них, как предвидит Д. Кленовский:

Знать, писалось не понапрасну!Ведь досталось и нам немногоЧистой радости, ласки ясной —Дорогого подарка Бога.

Звезда возгоревшаяся над темным вертепом, светит русским поэтам и теперь во мраке объявшей Россию ночи, светит и ведет волхвов славы к яслям Предвечно Рожденного.

Послесловие

(А. Ураленко)

…Текли года, сменялись десятилетия, медленной поступью шествовали века…

…Люди рождались и умирали, поколения сменяли друг друга и каждое из них несло с собой в жизнь духа русского народа новые веяния, новые идеи, новые представления и новые формы устремления души человеческой к Господу.

В стройной гармонии с этими изменениями звучала и арфа Давида – лира русских поэтов. Каждый из них отражал и выражал религиозно-психический склад своих современников…

Рожденный и живший в веке преклонения перед рационализмом Ломоносов, не избегнувший сам подчинения духу его эпохи, всё же, несмотря на ее антихристианскую направленность, сумел отыскать тропу к Господу, познавая величие Его творений. Наследовавший от него русскую лиру, объятый стремлением к справедливости, Державин обличал ее аккордами зло человеческого бытия и боролся с ним. Вещий Пушкин рассказал людям заветы Господа, дарованные Им избранным пророкам. Сохранивший в памяти своего надсознания напевы ангелов, Лермонтов пропел их людям в своих молитвенных стихах.

Безгранична милость Господня и неисчислимы пути и тропы, по которым она изливается в сердца людей.

…Текли года, проходили десятилетия…

…Взметенная, смущенная, потрясенная отзвуками гулов грядущего, душа Александра Блока, касаясь струн той же арфы Давида, предостерегала род людей русских от грядущего возмездия. Эти громы грянули, и бесприютный в охватившем Россию хаосе Сергей Есенин ищет порою мира и успокоения в лике кроткого Спаса, молит о помощи Миколу Угодника, молитвенника за землю русскую.

Беспросветный мрак над многострадальной Россией… И вот из этого мрака снова доносятся к нам напевы арфы Давида. Ни громы ее не заглушили, ни мрак ее не подавил…