Религиозные мотивы в русской поэзии

Соловецкая каторга была также для Ширяева поворотным пунктом[33].

На следующий день, 29 июля состоялось празднование Дня русской культуры, но котором с утра была церковная служба и во второй половине дня прозвучал второй доклад Б. Ширяева «“Христианская Россия” – историческая панорама в слове и поэзии»[34].

Протокол вечернего заседания 28 июля 1956 г. зафиксировал мнение Ширяева в ответ на просьбу Посновой высказаться относительно будущих изданий «Жизни с Богом»:

Б.Н. Ширяев советует включить в издания жития святых, но избегать описание их в елейной форме. Надо показать людям, что святые живут среди нас, что каждый может быть святым. Издание «Светильники земли русской» разошлись целиком; это является несомненным доказательством, что люди подобные произведения читают. Кроме того, посредством изданий надо внушить людям мысль о необходимости постоянной молитвы. Не редкое посещение церкви, но постоянная молитва – залог жизни с Богом[35].

Пространство Зарубежной России стало уникальным явлением. Подобно тому, как византинисты порой говорят, что Россия – это Византия после Византии (т. е. ее импульс развился глубже и шире), так и такая интеллектуальная планета, как Русское Зарубежье, открывая свои новые белые пятна, проецирует будущее, во многом предвосхищая и создавая перспективы многополярного спектра русского присутствия в мире будущего, дает пищу пытливому уму, опираясь на уроки прошлого. «Вы с Графской пристани увезли память о лучших годах вашей жизни, а мы, сквозь все наши проволочные заграждения, память о муке, страдании, нищете, тесноте, унижениях тащили. Мы эту память волокли, а она нас под зад толкала. Для вас Европа разом стала минусом, а для нас даже эта мусорная куча ировская, все-таки, плюсом»[36], – читаем у Ширяева.

Поэтому позвольте предположить, что конфессиональный выбор писателя – это его глубокое осознание собственного православного богатства, обогащенного мировым опытом христианства, как части вселенского универсального явления. Продолжу мысль М.Г. Талалая, который, имея ввиду неосведомленность отечественной публики о католицизме автора, говорит: «До сих пор книга Ширяева о Соловках “Неугасимая лампада” выходит в России преимущественно в православных издательствах. На одном из переизданий я даже видел гриф “По благословению Патриарха Алексия Второго”. Понятное дело, Патриарх не благословил бы книгу русского католика…»[37]. Я же считаю, что, напротив, благословение Патриарха – факт оптимизма, направленного к преодолению разделения и обогащению христиан. Опыт жизни пронесенный через страдания с целью «сохранения своей неповторимой “русскости” при интеграции в Европу, да и в весь остальной мир»[38], пережитый Борисом Николаевичем Ширяевым может служить для нас примером.

священник Владимир Колупаев,

настоятель храма Мадонны дель Буон Консилъо, Сериате (провинция Бергамо)

От издательства «Жизнь с Богом»

Те, кто внимательно вчитывались в русскую классическую литературу – поэзию или прозу, поражались обилием в ней моральных и религиозных мотивов и сюжетов.

Цель этой брошюры, как и издаваемой одновременно нами брошюры профессора В.Н. Ильина «Арфа царя Давида в русской поэзии»[39], ознакомить преимущественно наше молодое поколение с некоторыми из этих замечательных произведений, установить контакт между этими сокровищами русского словесного искусства и теми, кто пишут или размышляют на религиозные темы и жаждут живого слова и живых откровений[40].

[Брюссель, 1960]

Памяти Б.Н. Ширяева

Автор этой брошюры профессор Борис Николаевич Ширяев скончался 17 апреля 1959 г. в Сан-Ремо (Италия) после продолжительной болезни. Но светлая память о нем будет жить… Незабываем облик писателя, собиравшего искорки добра в каторжных условиях соловецкой ссылки и создавшего из них кроткое сияние «Неугасимой лампады»[41].

Б. Н. Ширяев родился в Москве в 1889 году. Там же окончил гимназию и историко-филологический факультет; был оставлен при университете: перед ним открывалась научная карьера. Но в 1914 г. он добровольцем ушел на войну и вступил в Черниговский гусарский полк.

После развала фронта в 1918 г. он вернулся в Москву в чине ротмистра. Стремясь пробраться на юг к добровольцам, он попал в руки красных, которые приговорили его к смертной казни. Ему удалось бежать в Одессу, а оттуда в Среднюю Азию, где он участвовал в белом движении, а после поражения его был принужден работать надсмотрщиком огромных табунов на средне-азиатских пастбищах.

При первой возможности он пробрался в Москву, где его снова арестовали и опять приговорили к расстрелу; но смертная казнь была заменена десятью годами заключения на Соловках. Тяжелая физическая работа в лесу и по вязке плотов соединилась с упорной работой в театре и литературных изданиях. Еще до революции Борис Николаевич сотрудничал в различных московских газетах и выпустил в 1917 г. небольшую книжку стихов. Первую крупную повесть «Паук на колесиках» он напечатал в выходившем на соловецкой каторге журнале «Соловецкие острова»[42]. После пяти лет пребывания на каторге, с 1922 по 1927 год, его выслали в Среднюю Азию, где он сотрудничал в нескольких газетах, преподавал в Ташкентском университете и издал несколько брошюр по искусству Средней Азии, наиболее крупная из которых – «Кукольный театр в Средней Азии». Кроме газетных статей и очерков он писал рассказы для юношества. Печатался в «Прожекторе», «Огоньке», «Вокруг Света» и других ведущих журналах.

По окончании срока ссылки, Борис Николаевич опять в Москве. Снова арест, тюрьма, голод, скитания. В 1936 г. он попадает в Ставрополь, где работает в качестве преподавателя в нескольких школах и где женится на студентке педагогического института Нине Ивановне Капраловой. В 1941 г. беженцы нахлынули из западных областей. Все места предоставляются им. Ширяева увольняют. Снова нищета и скитания, на этот раз с четырехлетним сыном.

С приходом немцев положение меняется. Борис Николаевич – редактор первой русской свободной газеты и ведет большую общественную работу, добиваясь освобождения ряда военнопленных и помогая своим соотечественникам, даже когда приходится рисковать своим положением. Борис Николаевич работает как журналист в Берлине, потом в Белграде и снова в Германии.

В 1945 г. он переезжает с семьей в Италию[43]. Там ждут его новые опасности и бедствия – жизнь в беженских лагерях, тяжелая болезнь легких. Длительное бездомное существование, голод и нужда… И несмотря на всё это, этот последний период жизни Бориса Николаевича оказывается самым плодотворным. Днем он – продавец кукол, а вечером когда стихает лагерный шум, пение и плач, он лихорадочно и упорно работает, при свече.

Первая его вещь «Соловецкая заутреня» была напечатана в «Русской Мысли». Затем следует там же ряд очерков. Другие статьи печатаются в журналах «Часовой», «Знамя России», «Наша страна». В 1948 г. в лагере Пагани он пишет повесть «Уренский царь», помещенную Мельгуновым в «Возрождении», также как и «Последний барин» и «Ванька вьюга». «Овечья лужа» и «Горка Голгофа» появляются в «Гранях». В 1952 г. выходит в Аргентине его первая книга «Ди-Пи в Италии»[44], затем сборник рассказов: «Я – человек русский» и серия очерков «Светильники Русской Земли»[45]. В 1954 году в издательстве имени Чехова в Нью-Йорке появился его самый значительный труд «Неугасимая лампада». Несмотря на трудность темы – описание соловецкой каторги – книга эта стала самой популярной (best seller) из всех книг изданных чеховским издательством. В 1958 году в «Гранях» был напечатан «Кудеяров дуб», изданный также отдельной книгой издательством «Посев»[46]. Несколько статей Бориса Николаевича были напечатаны в журнале «Россия и Вселенская Церковь». Укажем, наконец, что на итальянском языке Борис Николаевич издал книгу «Обзор советской литературы»[47] за период 1920–1940 гг. («Panorama della letteratura russa contemporanea»), вызвавшую большой интерес в Италии, где эта тема была почти неизвестна[48].

«Религиозные мотивы русской литературы» являются последним трудом Б.Н. Ширяева. Писал он на эту тему с увлечением, хотя временами силы его оставляли, надеясь, что это издание заинтересует русскую молодежь. Не раз он вспоминал, как студенты вузов обращались к нему со своими религиозными запросами и те из них, кто хотели молиться, искали вдохновения в русской литературе: молитва Лермонтова и другие религиозные стихотворения превращались в их устах в подлинную молитву.

Борис Николаевич горячо любил всё родное ему – русское, но он сумел преодолеть часто встречающиеся предрассудки и оценить духовные сокровища приютившей его Италии. В зарубежной печати в хоре похвальных отзывов о нем появился и упрек в слабости, которой объясняли его присоединение к Католической Церкви. Наши близкие отношения с покойным вменяют нам в обязанность выяснить этот больной вопрос, как будто ложащийся тенью на последние годы его жизни. Это разъяснение облегчается тем, что Б.Н. Ширяев на русско-католическом съезде в Брюсселе в 1956 г. сам выразил желание рассказать о своем жизненном пути, приведшем его к воссоединению со Вселенской Церковью.

По его словам в семье его отсутствовало религиозное воспитание; первые религиозные воспоминания связаны у него со старушкой-няней, неграмотной женщиной, но преисполненной действенной веры и любви. Позже в университете в основу его мировоззрения легла мысль выраженная Трубецким, другом и учеником Владимира Соловьева: «Я исповедую религию Святого Духа. Я чужд как римским, так и византийским ограничениям». Слушая лекции профессора Ключевского, Ширяев уяснил себе, что русская вера – не византийский догматизм, а нечто другое. Это «другое» впоследствии открыл ему Лесков. Он показал, что этим «другим» является любовь к Господу и к ближнему и что творческое христианство важнее узкого формализма; народ оценивает в первую очередь жизненную правду человека.

Впервые на фронте, когда жизнь была в опасности, Борис Николаевич стал молиться. Соловецкая каторга явилась для него поворотным пунктом. Соловки, говорил он, поистине святой остров. Его атмосфера такова, что там нельзя не прийти к Богу.

В Италии Б.Н. Ширяев встретился с католическим духовенством, и оно произвело на него сильное впечатление своей жертвенностью и любовью. Это было то действенное христианство, которое влекло его с молодости[49].

Где любовь – там Христос, – заключил он. Признав подлинность вселенского христианства практическим путем, он изучил творения Владимира Соловьева, вследствие чего признал и теоретически истинность Вселенской Церкви. «Для меня стало ясно, – говорил он, – что вселенское, воссоединенное с Апостольским Престолом, православие и есть русская вера, вера отцов, вера действенная, вера отданности Христу и делам милосердия. Когда нас упрекают в том, что мы, якобы, отступники от веры отцов, мы должны отослать своих обвинителей к историческим первоисточникам. Профессор Ключевский, готовя нас к выпуску, давал нам, студентам, незабвенные указания: “Когда разбираете какое-либо историческое явление, не верьте современному историку, а ищите первоисточник; не верьте и первоисточнику, ищите дополнений, сопоставляйте, взвешивайте и никогда не имейте заранее предрешенного мнения”. Браки русских княжон с представителями королевских династий Запада, без их перехода в “латинскую веру”, паломничества в Рим, обмен посольствами и тесные взаимоотношения с апостольским Престолом после византийского раскола – с достаточной убедительностью свидетельствуют, что лишь последующие политические мотивы государственного властолюбия привели к практическому разрыву, инспирированному националистическими и льстивыми элементами».

«Великий князь Владимир, основоположник нашей веры и государственной культуры, вел нашу страну по путям русской веры, воплощенного в жизнь христианского идеала, слитого во единое целое с мировым христианством»[50].

К Борису Николаевичу применимо то, что он писал впоследствии о Вячеславе Иванове, в журнале «Россия и Вселенская Церковь» (№ 5, 1957): «восприятие истины Вселенской Церкви не повернуло его всецело к Западу, а именно в этот период его жизни он устремил свой духовный взор к религиозным ценностям родного ему по крови русского христианства».

После его присоединения ко Вселенской Церкви им и были написаны «Светильники земли русской» и «Неугасимая лампада». Одновременно его пленили образы великих западных святых, особенно св. Франциска Ассизского. Когда в сердце человека живет святая любовь, то и на мир он смотрит любящим оком, и мир тогда преображается в его глазах, проникается светом духовным, принесенным на землю Господом Иисусом Христом, и человек становится способным воспринимать излучение добра, таящегося повсюду.

Видеть всё в сиянии и радости Христова Воскресения было уделом великих русских праведников – как, например, Серафима Саровского, но той же радостью и тем же светом была проникнута жизнь ассизского бедняка.

Этим и объясняется, что Б. Ширяева, как и многих других христиан Востока и Запада, привлек образ этого великого святого. В нем он почувствовал что-то родное: как всегда, приближение к подлинным истокам духовной жизни убеждают нас в том, что все мы живем одним источником благодати – даром Духа Святого и чем больше открываем мы душу этому дару, тем ближе мы друг к другу.

Неудивительно поэтому, что последний труд, задуманный Б.Н. Ширяевым, должен был быть посвящен св. Франциску.

Господь судил иначе. Как ни хотелось Борису Николаевичу закончить начатые им произведения, он преклонился перед Его святой волей и мирно отошел туда, где нет уже ни печали, ни воздыханий. Из задуманного им труда остался только замечательный его перевод «Гимн творений» св. Франциска.

Он сам писал о нем в автобиографической заметке: «Революция прервала песнь молодого поэта. Подпись Б. Ширяева мелькала в советских газетах лишь под критико-литературными статьями и путевыми очерками разъездного корреспондента. Но через сорок лет в одном из журналов русского зарубежья имя Б. Ширяева появилось снова, на этот раз под переводом на русский язык гимна св. Франциска Ассизского. Сорок лет не смевший касаться струн божественной арфы, поэт не смог преодолеть в себе зовов Божьего дара».

Этот перевод мы и приводим в конце брошюры как заключительный аккорд религиозных мелодий, звучавших в душе автора-поэта.

Ирина Поснова

[Брюссель, 1960]

Религиозные мотивы в русской поэзии

… И вещим сердцем понял я,Что всё рожденное от Слова,Лучи любви кругом лия,К Нему вернуться жаждет снова.И жизни каждая струя,Любви покорная закону,Стремится силой бытияНеудержимо к Божью лону.И всюду звук, и всюду свет,И всем мирам одно начало;И ничего в природе нетЧтобы любовью не дышало[51].А.К. Толстой

Велик зиждитель наш Господь!

Уже прекрасное светилоПростерло блеск свой по земли,И Божии дела открыло.Мой дух с веселием внемли,Чудяся ясным столь лучам,Представь каков Зиждитель сам.Когда бы смертным столь высокоВозможно было возлететь,Чтоб к солнцу бренно наше окоМогло приблизившись воззреть,Тогда б со всех открылся странГорящий вечно океан.Там огненны валы стремятсяИ не находят берегов,Там вихри пламенны крутятся,Борющись множество веков.Там камни, как вода, кипят,Горящи там дожди шумят.Сия ужасная громадаКак искра пред Тобой одна.О, сколь пресветлая лампада,Тобою, Боже, возжена,Для наших повседневных дел,Что Ты творить нам повелел.От мрачной ночи свободившись,Поля, бугры, моря и лесИ взору нашему открылисьИсполнены Твоих чудес.Там всякая взывает плоть:Велик Зиждитель наш Господь.Светило дневное блистает,Лишь только на поверхность тел,Но взор Твой в бездну проницает,Не зная никаких предел.От светлости Твоих очейЛиется радость твари всей.Творец, покрытому мне тьмоюПростри премудрости лучи,И что угодно пред Тобою.Всегда творити научи!И на твою взирая тварь,Хвалить тебя, бессмертный Царь![52]М.В. Ломоносов

Молитва за землю русскую

(А. С. Хомяков)

Непоколебимую веру в грядущее светлое будущее России, выполнение русским народом предназначенной ему Господом вселенско-исторической миссии высказывает в своих стихотворениях Алексей Сергеевич Хомяков[53]. В них он идет к познанию своей родины путем религии, путем веры. Владевшие им тогда славянофильские тенденции придают этим стихам некоторый специфический колорит, но не изменяют их сущности.

Мы видим в нем богатейшее разнообразие эмоциональной и интеллектуальной одаренности, но эти элементы пребывали в нем не в состоянии хаоса и постоянного взаимного борения, но гармонично сливались в единое целое, создавая в результате этого процесса могучую духовную фигуру пророка и борца. Хомяков – поэт, богослов-мирянин, политический деятель, яростный полемист, превосходство которого над собой признавал даже горделивый Герцен, смелый, жертвенный офицер, но прежде всего историк, судья в историческом аспекте, выносящий свои приговоры не только в форме научных статей, но и в поэтических строках. Он пламенно верует в историческую миссию России, но видит реализацию этой миссии не в укреплении внешней мощи Империи и широте ее завоеваний, а в организации общественной жизни на основах религии, свободы, любви и братства народов. Для осуществления этого он полагает прежде всего анализ своего прошлого, признание ошибок, раскаяния в них и волю нации к их исправлению.

Гордись! – Тебе льстецы сказали;Земля с увенчанным челом.Земля несокрушимой стали,Полмира взявшая мечом.Предела нет твоим владеньямИ прихотей твоих рабаВнимает гордым повеленьямТебе покорная судьба.Красны степей твоих уборы,И горы в небо уперлись,И как моря твои озера…Не верь, не слушай, не гордись.Бесплоден всякий дух гордыни,Неверно злато, сталь хрупка…Но крепок ясный мир святыниСильна молящихся рука.Не говорите: «то былое,То старина, то грех отцов;А наше племя молодоеНе знает старых тех грехов».Нет, – этот грех – он вечно с вами,Он в ваших жилах и крови.Он сросся с вашими сердцами,Сердцами мертвыми к любви.Молитесь, кайтесь, к небу длани!За все грехи былых времен,За наши каинские брани,Еще с младенческих пелен;За слезы страшной той годины,Когда враждой упоены,Вы звали чуждые дружиныНа гибель русской стороны…. . . . . . . . . . . . .За слепоту, за злодеянья,За сон умов, за хлад сердец,За гордость темного незнанья,За плен народа; наконец,За то, что полные томленьяВ слепой сомнения тоскеПошли просить вы исцеленьяНе у Того, в Его ж рукеИ блеск побед и счастье мира,И огнь любви и свет умов, —Но у бездушного кумира,У мертвых и слепых богов.И, обуяв в чаду гордыни,Хмельные мудростью земной,Вы отреклись от всей святыни,От сердца стороны родной!За все, за всякие страданьяjЗа всякий попранный закон,За темные отцов деянья,За темный грех своих времен,За все беды родного края, —Пред Богом благости и сил,Молитесь, плача и рыдая,Чтоб Он простил, чтоб Он простил.

А.С. Хомяков видит и указывает в этом стихотворении[54] на политически-моральный тупик, в который неуклонно приводит отрыв социально-общественной жизни от религии, от заветов Христа. Но он, неумолимый аналитик истории и борец, непоколебимо строг и тверд. Он призывает прежде всего к очищению себя самих, своего интеллектуально-духовного мира покаянием и моральным самосовершенствованием – возвратом к Богу истинному от поклонения «бездушным кумирам, мертвым и слепым богам» материализма.

Хомяков верит в совершение русским народом этого подвига, силы для которого таятся в русской душе.

И вот за то, что ты смиренна.Что в чувстве детской простоты,В молчанье сердца сокровенна,Глагол Творца прияла ты,Тебе Он дал свое призванье,Тебе Он светлый дал удел:Хранить для мира достояньеВысоких жертв и чистых дел;Хранить племен святое братство,Любви живительный сосуд,И веры пламенной богатство,И правду и бескровный суд.О вспомни свой удел высокий,Былое в сердце воскресиИ в нем сокрытого глубокоТы духа жизни допроси.Внимай ему – и все народы,Обняв любовию своей,Скажи им таинство свободы,Сиянье веры им пролей![55]

Но он не закрывает глаза на темные стороны современного ему русского общества.

В судах черна неправдой чернойИ игом рабства клеймена,Безбожной лести, лжи притворной,И лени мертвой и позорнойИ всякой мерзости полна.О недостойная избранья.Ты избрана… Скорей омойСебя слезами покаянья,Чтоб гром двойного наказаньяНе грянул над твоей главой[56].

Последние две строки этого стихотворения А.С. Хомякова звучат, как жгучие вещие возгласы библейского пророка. Но они не были услышаны его современниками, не были поняты ими. Покаяние не принесено. Предсказанный поэтом гром грянул. Мы слышали и слышим его раскаты…

Но – как писал В. Соловьев – верится:

Пройдет сверкающий громамиСредь этой мглы божественный глагол,И туча черная могучими струямиПрорвется вся в опустошенный дол.И светлою росой она его омоет,Огонь стихий враждебных утолит,И весь свой блеск небесный свод откроетИ всю красу земли недвижно озарит[57].

Озарение принесет нам свет Христов, сияющий в Евангелии. Ему и посвятил Хомяков одно из самых прекрасных своих стихотворений:

Звезды В час полночный, близ потокаТы взгляни на небеса:Совершаются далекоВ горнем мире чудеса.Ночи вечные лампады,Невидимы в блеске дня,Стройно ходят громадыНегасимого огня.Но впивайся в них очами —И увидишь, что вдали,За ближайшими звездами,Тьмами звезды в ночь ушли.Вновь вглядись – и тьмы за тьмамиУтомят твой робкий взгляд:Всё звездами, всё огнямиБездны синие горят.В час полночного молчаньяОтогнав обманы снов,Ты вглядись душой в ПисаньяГалилейских рыбаков, —И в объеме книги теснойРазвернется пред тобойБесконечный свод небесныйС лучезарною красой.Узришь – звезды мыслей водятТайный хор свой вкруг земли;Вновь вглядись, и там, вдали,Звезды мыслей, тьмы за тьмами,Всходят, всходят без числа, —И зажжется их огнямиСердца дремлющая мгла[58]

А молитва за Землю Русскую, за угнетенную, за порабощенную, за кровью и слезами залитую прозвучит страдальческим воплем, сорвавшись с обугленных уст потерявшей мужа (Николая Гумилева) и сына (в советских концлагерях) крупнейшей из русских поэтесс, единственной из них достойной высокого звания поэта – Анны Ахматовой:

Дай мне горькие годы недуга,Задыханье, бессонницу, жар,Отыми и ребенка и другаИ таинственный песенный дар.Так молюсь за Твоей литургиейПосле стольких томительных дней,Чтобы туча над темной РоссиейСтала облаком в славе лучей[59].

Могла ли она не сотворить этой молитвы, если в поэтическом завещании утраченного ею горячо любимого мужа, друга и учителя стояли слова:

Словно молоты громовыеИли воды гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей[60].

Но нежное, мягкое, женское сердце Анны Ахматовой могло лишь отражать героические удары мощного сердца ее мужа и в своем завещании она в силах лишь просить:

Эта женщина одна,Эта женщина больна;Муж в могиле, сын в тюрьме.Помолитесь обо мне[61].

К Богу – путем красоты

(А.К. Толстой)

Многие пути ведут к Господу человеческие души. Выбор одного из них для следования по нем в течение всей своей жизни предоставлен Творцом свободной человеческой воле. Отшельники Фиваиды и Синая устремлялись к Господу путем аскезы, отрешения от земных красот и соблазнов, путем подавления плоти и своего человеческого естества. Поэт граф Алексей Константинович Толстой пошел к той же великой и святой цели совершенно другой дорогой. Он не отрешился от восхищения и преклонения перед красотами земной человеческой жизни, но видел в них не суетную мишуру, а одно из проявлений благости и Творчества Всемогущего. Он умел видеть красоту добра и уродство зла. Неутомимым искателем красоты был он как в поэзии, так и в личной своей жизни[62].

«Я всегда испытывал неодолимое влечение к искусству вообще, во всех его проявлениях», пишет он в своей «Литературной исповеди»[63]. «Та или другая картина или статуя или прекрасная музыка производили на меня такое сильное впечатление, что у меня волосы буквально поднимались на голове. Мне было тринадцать лет, когда я с родными сделал первое путешествие в Италию. Изобразить всю силу моих впечатлений, весь переворот, свершившийся во мне, когда открылись душе моей сокровища, о которых я имел уже смутные понятия, прежде нежели встретил их, было бы невозможно… По возвращении в Россию я впал в тоску по Италии, в настоящую “тоску по родине”, доходил до какого-то отчаяния, которое заставляло меня днем отказываться от пищи, а ночью рыдать».

Мог ли человек с такого рода конструкцией своего духовного мира избрать в своем стремлении к Истине иной путь, чем познание ее через призму Красоты и Добра?

Но красота материального мира, окружающего нас в земной жизни, для поэта Алексея Толстого лишь ступень к лицезрению иной, потусторонней, духовной, Божеской красоты.

…И в каждом шорохе растенья,И в каждом трепете листаИное слышится значенье,Видна иная красота!Я в них иному гласу внемлюИ, жизнью смертною дыша,Гляжу с любовию на землю, —Но выше просится душа[64].

Свою замечательную поэму «Грешница»[65] он начинает описанием пышного пира во дворце блудницы и, казалось бы, всемогущего обаяния ее собственной телесной грешной красоты. В этом всемогуществе уверена и сама она. В иную, высшую красоту она не верит и бросает ей вызов:

Лишь наслажденьем я влекома,С постом, с молитвой незнакома,Я верю только красоте,Служу вину и поцелуям,Мой дух тобою не волнуем,Твоей смеюсь я чистоте,

надменно говорит она, протягивая фиал с искристым вином вошедшему в ее дворец юному апостолу Иоанну. Но вместе с тем ее дух уже смущен самим видом апостола. Поэт не осмеливается высказать словами человеческую красоту самого Христа и дает лишь ее отблеск, отраженный на лике Его любимого ученика.

Его чудесные черты,Осанка, поступь и движеньяВо блеске юной красотыПолны огня и вдохновенья;Его величественный видНеотразимой дышит властью,К земным утехам нет участьяИ взор в грядущее глядит.То муж, на смертных непохожий,Печать избранника на нем,Он светел, как архангел Божий.

Душа блудницы уже в преддверии к познанию уродства своей греховности. Появление самого Христа, вошедшего в ее дом вслед за апостолом, полностью срывает завесу с ее глаз и в покаянном порыве.

Пала ниц она, рыдая,Перед святынею Христа.

Призвание поэта, воспринятый им от Господа песенный дар, Алексей Толстой понимает, как служение словом Творцу мира и человека. Чтобы подняться до горних высот песнопения, поэт должен преодолеть в себе влечение к мирской суетности, уйти от нее, углубиться в себя и всем своим духом устремиться к высшей красе Господней, к бесконечно прекрасной, вечной жизни, обетованной Господом человеку. Так и поступает святой Иоанн Дамаскин в поэме Толстого, названной его именем. Любимец Багдадского халифа, обладатель несметных богатств и фактический повелитель могущественного государства, он отрекается от всех этих суетных ценностей ради свободы своего песенного дара:

Над вольной мыслью Богу неугодныНасилия и гнет:Она в душе рожденная свободноВ оковах не умрет.

Так поет Иоанн Дамаскин, таково поэтическое кредо поэта Алексея Толстого.

Песнопевец во имя Господа, Иоанн Дамаскин с нищенскою сумою бредет по земле, благословляя каждую былинку, ибо видит в ней проявление красоты творчества Господня. Но это низшая, ближайшая к земле суетная ее форма.

Какая сладость в жизни сейЗемной печали непричастна?Чье ожиданье не напрасноИ где счастливый меж людей?Всё то превратно и ничтожно.Что мы с трудом приобрели,Какая слава на землиСтоит тверда и непреложна?Всё пепел, призрак, тень и дым,Исчезнет всё, как вихоръ пыльный,И перед смертью мы стоимИ безоружны и бессильны.

В этих строках мы слышим как бы перепев ветхозаветного пессимизма Экклезиаста: «Всё суета сует и томление духа». Смерть – предел всему, за нею – тьма и небытие. Но ведь Новый Завет принес нам обетование искупленной кровью Спасителя вечной жизни. Предчувствует ли ее поэт Алексей Толстой? Провидит ли он своими духовными очами красоту обещанного праведному блаженства?

Провидит, нерушимо верует в нее и молит о ней устами Иоанна Дамаскина:

Тот, кто с вечною любовьюВоздавал за зло добром —Избиен, покрытый кровью.Венчан терновым венцом,Всех с собой страданьем сближенных,В жизни долею обиженных,Угнетенных и униженныхОсенил своим крестом.Вы, чьи лучшие стремленияДаром гибнут под ярмом,Верьте, други, в избавление,К Божью свету мы грядем.Вы, кручиною согбенные,Вы, цепями удрученные,Вы Христу сопогребенныеСовоскреснете с Христом!

Душа человеческая представляется поэту ареной борьбы Добра и Зла. Он выражает это в драматической поэме «Дон Жуан»[66]. На тему рыцарского романа о неутомимом искателе красоты написано в мировой литературе около двухсот произведений всех жанров. И Байрон, и Пушкин, и Вольтер отдали дань этой теме. Но Алексей Толстой, по всей вероятности единственный из всех, трактует ее в мистическом, религиозном плане. Дон Жуан для него не неотразимый кавалер, покоритель женских сердец, не блестящий авантюрист и бретёр и даже не искатель красоты «вечной женственности», но одновременно избранник Бога и Сатаны. Могущество Добра и сила Зла сталкиваются и вступают в борьбу в душе Жуана. Он проходит все мирские соблазны, отдаваясь в их власть, но вместе с тем и преодолевает их своим стремлением к истинной, надземной красоте. Путь к ней он находит в отречении от земной красивости, в устремлении к высшему, неземному сиянию, к подвигу во имя Господне. Дон Жуан Алексея Толстого кончает свой земной путь, не проваливаясь в преисподнюю вместе со статуей командора, как изобразил это Пушкин, но вздымаясь к горним высотам на крыльях высшей, одухотворенной Господом любви.

Пути Творца необъяснимы,Его судеб таинствен ход.Всю жизнь обманами водимыйТеперь к сознанию придет!Любовь есть сердца покаянье,Любовь есть веры ключ живой.Его спасет любви сознанье,Не кончен путь его земной.

Назначение же поэта Алексей Толстой видит в разъяснении людям этого бесконечного пути вечной жизни, возносящего душу человеческую от земли к небу.

Во имя Господа ХристаПевец святые вдохновеньяИз сердца звучного излей[67],

взывает он к своим братьям по творчеству.

Созвучия

(Языков, Баратынский, Мей, Майков, Полонский, Фет, Некрасов)

Большинство свершающих свой небесный путь планет имеет спутников. Эти спутники много меньше самих планет по размерам, но их движения подчинены путям светил. Одновременно с этим каждый спутник обладает и своим собственным путем, не нарушающим общего движения, но дополняющим его.

Тому же закону подчинены и парящие духом в надземном пространстве поэты. Почти каждый из крупнейших русских поэтов обладал своей, то большей, то меньшей плеядой или прямых его последователей или созвучных ему сердец. Самая крупная плеяда была, конечно, у величайшего из русских поэтов А.С. Пушкина. Не будем перечислять имен всех входивших в нее и назовем лишь Языкова, которого сам Пушкин считал «наиболее близким себе по языку».

Но не только по языку был близок Пушкину Языков. В их жизни мы видим несомненный параллелизм, одну и ту же последовательность этапов пути, приведшего обоих от упоения материальными радостями земной жизни к Богу.

Молодость Языкова была насыщена опьянением от воспринятых им земных наслаждений, полным эпикуреизмом, преклонением его поэтического дара перед этим опьянением. Пушкин, прошедший в молодости ту же стадию, говорил даже, что первую книгу стихов Языкова следовало бы назвать «Хмель», а сам Языков позже писал о днях своей юности:

Те дни летели, как стрела,Могучим кинутая луком,Они звенели ярким звукомРазгульных песен и стекла…[68]

Но дар поэта, освещавший по милости Господней душу эпикурейца Языкова, спас ее от распада, от блужданий, от поиска призраков обманчивой красоты и привел его к познанию истинных красот – красот духа.

Наступил перелом, о котором сам Языков пишет так: «Моя муза должна преобразиться: я перейду из кабака прямо в церковь. Пора и Бога вспомнить». Это твердо принятое им решение он тотчас же переносит в область своего поэтического творчества и создает ряд превосходных подражаний псалмам, перепевов звучания арфы Давида, дошедшего до его души. Венцом этих новых в творчестве Языкова поэтических произведений Жуковский считал его поэму «Землетрясение», которую называл даже «лучшим русским стихотворением», а Пушкин отметил: «Если уж завидовать, так вот кому я должен завидовать». Мы же теперь, удаленные от Языкова более чем на столетие, можем увидеть в ней еще и то, что было невидимо его современникам: в поэме «Землетрясение» Языков в форме древней христианской легенды отразил переворот, произошедший в его собственной душе, «внявшей горнему глаголу небесных ликов».