Певец Волги Д. В. Садовников

Карка-богатырь и говорит:

— Куды знаешь, туды и едешь.

— А куды, брат, я вздумал, туды и поеду.

— Если я тебя, брат Иван-царевич, не научу как ее взять, как держать — жив не будешь.

Вот Иван-царевич слезами заливался, полотенцем утирался и говорит:

— А да и будет и прощай!

Сел на добра́ коня и поехал. Ударил своего доброго коня, бил его по крутым бедрам, пробивал его кожу до́ мяса, бил мясо до́ кости, кости проломал до́ мозгу — его добрый конь горы долы перепрыгивал, темные леса между ног пускал. Ехать ему было три года, он доехал в три часа.

Приезжает в то место, где ему нужно, идет по широкой улице и спрашивает православных людей:

— А где живет Марья-Краса, Черная Коса?

Попадается ему навстречь баушка просвирня, которая имеет проживанье с Марьей-Красой, Черной Косой, и готовит для нее кушанья.

— Ох, баушка просвирня, а будь-ка ты сми́рна! Где бы мне повидать Марью-Красу, Черну Косу?

— А на что тебе, Ванюшка, ее?

— А хочется мне ее увидать, в саха́рные уста поцеловать, и за себя замуж взять.

— Поди-ка, Ванюшка, да купи разныих цветов, разныих духов, а я пойду да ее в гости позову. А ты, добрый молодец, ляг на диван, спать-то не спи, а послушай что будет.

Вот Иван-царевич лег; баушка просвирня пошла к Марье-Красе, к Черной Косе, и говорит:

— О, да здравствуй же Марьица-Краса, Черная твоя Коса! А пожалуй-ка ко мне в гости!

Марья-Краса обрадова́лась и в гости к ней собиралась. Восходит к ней в комнату: воскрашена ее комната заграничными цветами и разными духами. Говорит Марья-Краса:

— Где ты, баушка, взяла заграничные цветы и разные духи?

— Что по морю-то плывет все-то не поймаешь, а что люди-то говорят, все не переслушаешь. Дава-ка, Марьица, мы с тобой сядем, да чего-нибудь придумам.

— А что у тебя в чулане? Кто у тебя, бабушка, лежит на диване?

— А вот погляди!

Марья-Краса подошла к дивану и спрашивает:

— А это что за мужик? А как бы я его поцеловала!

Баушка не унимала и поцеловать заставляла. Она его поцеловала.

Ну же Иван-то царевич был не глуп, он пымал ее вдруг. Он ее пымал, во саха́рные уста целовал, туго к сердцу прижимал. Они тут полежали, ну и немножко из прочего чего-нибудь сделали. Взял да будет не скажу. Иван-царевич и говорит:

— Благодарю, баушка, что ты меня свела и Марьюшку ко мне привела.

А Марья-Краса, Черная Коса и говорит:

— Я буду вовек твоя, мужняя жена и неразлушная. Садись-ка, Ванюшка, на доброго коня и бери меня с собой. Я, Ванюшка, не расстануся с тобой!

Сели да и поехали на Ванюшкином на доброем коне.

Как у Марьюшки-Красы было двенадцать братов; приезжали к ней в гости, дома Марьюшки-Красы нету. Спросили у баушки:

— А де же наша родная сестра, Марья-Краса?

Баушка и говорит:

— Был злодей Иван-царевич, они квас-от пил, а у Марьюшки квасницу не покрыл, и уехали они в путь-дорогу.

Вот же родные братья привели пегоньку кобыленку о двенадцати пежинах, сели кажний брат на пежину, сели да и поехали.

— Догоним его, злодея, растерзаем, а ее отнимем!

Сколько мало ли время продолжалось, они его догнали и сестру отняли; его изрубили на мелки части, раскидали по дикой степе́. Кровь во сыру землю, мясо воронья клюют.

У любимого его брата, Василья-царевича, у его молодой жены выкатался из очей вольный свет: увидала в крове вострый нож и сказала мужу:

— Посмотри-ка на вострый нож: твово родного братца в живе нет.

Василий-царевич и говорит жене:

— Ох да я ведь ничего не знаю! Ох да знать погиб!

Во дворе же был царскием превеличающий великий караку́льский дуб; в этом дубу сохранялася живая вода и мертвая вода. Она сохранялася, никому не открывалася. Вот же Василья-царевича законная жена подходит к караку́льскому дубу, слезно плачет и просит:

— О батюшка, старый караку́льский дуб, отпусти мне, ради бога, мертвой и живой воды!

Дуб не открывается, и из дуба вода не отпущается. Она ходила, ходила и сама себя крепко истомила: не может ног таскать и на плечах буйну голову держать.

У ней были две сестры родныих, благочестливые деушки, и спрашивают ее:

— Что ты, сестрица, худа? Что ты, сестрица, тужишь, что ты, сестрица, плачешь?

Отвечает она им:

— Как мне не плакать? Пищи я не принимаю, темные ночи не сыпаю, хожу я на тятенькино широко подворье, к караку́льскому дубу; все ночи простаивала, у караку́льского дуба упрашивала: «Ох ты, батюшка, каракульский дуб, отпусти ради бога мне мертвой и живой воды!»

— А на что тебе, сестрица, живой и мертвой воды?

— Ох, сестрицы, не знате вы мово горя, что помер мой братец родимый, Василью-царевичу брат и мне такой же!

— Пойдем-ка, сестрица, и мы с тобой, да помолимся богу, да попросим каракульского дуба, не отпустит ли он нам.

Собрались все три сестрицы родным, полуночные поклоны дубу клали, из глаз своих слезы роняли и дубу говорили:

— Ох ты, батюшка, каракульский старый дуб, отпусти ты ради бога живой и мертвой воды!

Вдруг каракульский дуб открывается, и вода из него выпускается. Налила жена Василья-царевича два пузырька и говорит:

— О ты мой милый муж да Василий-царевич! Оседлай-ка свово доброго коня, да поедем-ка куды я велю, да найдем-ка мы свово братца Ивана-царевича во дикой степе!

Сели да и поехали и на то место приехали, где Ивана-царевича мясо разбросано. Вот они мясо собирали, по суставчикам расклали, мертвой-то водицей помаза́ли, а живой-то водицей спрыска́ли. Иван-царевич встал, встряхнулся, на все четыре стороны оглянулся и говорит:

— О, да как я долго спал!

Отвечает ему невестка:

— Кабы не мы, так и вовеки бы ты спал!

— Спасибо-те, сестрица, пожалела ты меня, ну прощай и напредки не оставляй!

Сел да и уехал.

Мы это бросим и друго́ начнем. А вот он отколь приехал, туду опять и уехал. Ударил Ванюша свово доброго коня своей шелковой плетью; конь его добрый осерчал и шибко его помчал. Приезжает Иван-царевич в ту сторону, где жила Марья-Краса, Черная Коса. Нашел баушку просвирню, она ему и говорит:

— Поезжай-ка, Иван-царевич, куды я пошлю: через тридевять земель во десятое царство. Научу я тебя, как Марьюшку взять, как ее достать. Должен ты долго сам пострадать. Поезжай к ее баушке, а у той ли у баушки двенадцать дочерей. Они-то деушки да деушки, а будут сейчас кобылушки да кобылушки. Приедешь к баушке во двор, скажи ей: «А родима баушка! Нет ли продажной лошадушки?» Скажет тебе баушка: «Есть у меня двенадцать кобылушек, они не продажные, а заветные. А вот я тебе прикажу три дня их пасти, за работушку что ни лучшую взять лошадушку, а если не спасешь и домой не пригонишь, то мяса твово наемся и крови твоей напьюся!»

Василий-царевич[21] и думает себе:

— А да-ка попытаю! Две смерти мне не будет, а одной-то я не миную и знаю за кого пропадаю.

Взял у баушки подрядился, да на утро хлоп-хлоп и погнал лошадушек пасти, пригнал их в зеленые луга. Испекла ему баушка со спящиим зельем лепешечку. Он взял, закусил да крепко и уснул. Лошадушки по лугам разбежались, по кустам размырялись. Он крепко спал, вплоть до вечера пролежал.

Проведала то на дубу пчелиная матка и говорит своим дитяткам:

— Полетайте, дитятки мои, во зеленые луга. Ванюшка крепко спит, не проснется. Его разбужайте, коней его собирайте!

И некоторая одна была сильная пчела, прилетает к Ванюшке и жалит его за белое лице.

Ванюшка проснулся, горькими слезами заливался: ни одной лошадушки перед ним нет и не знает же он, где их взять и некого ему домой гнать. Вот пчела и говорит:

— О, бери-ка, Ванюшка, кнут, да вот постой-ка тут! Пригоним мы тебе!

Как собрались все пчелки летать по зелеными лугам; они стали летать, стали брюнчать, стали кобылушек собирать, да Ванюшке на руки отдавать.

— А вот да ну, Ванюшка, гони-ка!

Ванюшка взял да их кнутиком к баушке и погнал.

— На-ка вот тебе, баушка, исполнил твое приказание!

— Ну ладно, Ваня, жди, что будет на утро.

На утро баушка встает, приказ Ванюшке отдает:

— На-ка вот, Ванюшка, гони да сохранно пригони! На-ка вот тебе лепешечку за работу!

Он лепешечку взял, в пазушку поклал, выгнал кобылушек во зеленые луга, и так-то ходят кобылушки смирно, травку пощипывают, ключевую водицу прихлебывают, а походят да полежат. Ванюшка поесть захотел, взял да вынул из-за пазухи кусок; крепко закусил и шибко спать запустил. Думает, немного — до́ вечера проспал.

Вот кобылушки и стали по кустам мырять, по кустам да по кустам, по мышиными норам. А вот тут-то была мышиная матка, дорогу перебегала, больно была гла́дка. Распорядилась старая мышь Ванюшку разбудить и кобылушек собрать. Побежала старая мышь.

— Ох ты, Ванюшка, Ваня! Ночь-то на дворе, а мы плачем об тебе! Надо тебе встать и кобылушек домой гнать!

Встал Ванюшка, встряхнулся, горючьми слезами залился и сказал:

— Ох мать ты моя мать, старая мышь! Надо бы тебе добродетель мою знать и кобылушек пригнать!

Старая мышь всех молодых мышей за ними послала; всех кобылушек собрала и погнал их Ванюшка домой.

— На-ка тебе, баушка, я два дни пропас.

— Ох, Ванюшка, еще завтра день погоняй-ка! Завтра дальше, а хлеба-то бери больше.

Встал Ванюшка по утру собрался́ и погнал. Захотел поесть, откусил лепешечку и заснул; проспал до вечера. Лошадушки по кустам размырялись, а рак увидал, всех их к Ванюшке согнал и его разбудил. Погнал Ванюшка кобылушек домой:

— Будет, баушка, я тебе не слуга, а за работу денежки, а не денежки так деушки!

— Выбирай, Ванюшка, любую кобылушку! (А это не кобылушки, а красны деушки).

Вот лег Ванюшка спать и приходит из двенадцати большая сестра и дает ему знать:

— Что ты, Ванюшка, думаешь?

— Сам не знаю что думаю.

— А возьми ты меня за себя замуж: я тебя добру научу.

Ванюшка ей слово сказал и руку ей дал:

— Будешь ты моя жена неразлушная!

— Смотри же, Ванюшка, будь ты не плох, да не дурён: на двенадцать — одиннадцать дур, а самая малая умница. Нас всех к колоде расставят и насыплют всем овса; мы будем все жирные и гладкие, а наша малая сестра бежать-то больно быстра, она будет в колоде лежать. Ты возьми да и скажи баушке: «А вот, мол, ладно мне тоща́я-то!» Вот ты из колоды ее подыми, да мочальцем обратай, да за пояску привяжи; скажи баушке: будет и прощай!

Ванюшка так и сделал.

Сел на коня и уехал к баушке просвирне, приехал и спрашивает:

— А что, баушка просвирня, как повидать Марью-Красу, Черную Косу? Не поминат ли она обо мне?

Та и говорит:

— Мы так думали, что тебя и живого нет, а если про тебя из нас двоих кто помянет, с того голову долой. А ну да ляг, Ванюшка, полежи, а я к ней схожу.