Певец Волги Д. В. Садовников

Приходит баушка просвирня к Марье-Красе.

— А здравствуй, Марьюшка!

— Здравствуй, баушка!

— Давай-ка, Марьюшка, поиграм в карточки!

Взяли да и поиграли. Баушке-то досталась кралечка, а Марьюшке-то королек. И говорит баушка:

— Э, да какой королек-то хороший, Марьюшка!

— Быдто Иван-царевич, баушка!

— Ох, Марьюшка, так-то так, да не ладно. Да-ка мне тупой топор, срублю твою голову! Ведь у нас с тобой уговор был: кто первый про Ивана-царевича помянет, с того голову долой.

— Ну да, баушка, будет да и ладно. Здесь нет никого, а кабы он был здесь, не рассталась бы я с нём.

— А Ванюшка-то, Марьюшка, на диване лежит!

Марьюшка побежала, Ванюшку увидала, во саха́рные уста целовала.

— Ну, Ванюшка, ты помрешь и я с тобой!

— Я бы был, Марьюшка, жив, будешь и ты жива!

Сели на кобылушек да и поехали.

Приежжают ее родные братья, спрашивают у баушки:

— А де наша сестра?

Баушка и говорит:

— Иван-царевич увез.

— Мы его терзали, да видно мало!

Сели двенадцать братов на двенадцать пежин, сели да полетели, как млад ясён соко́л. Стали Ванюшку догонять, Ванюшка стал кобылушку под голяшку хлыстать. Вот кобылушка взвилась, как белый лебедь. Пегая кобыла — выше, а под Васильем кобылушка еще выше.

Приехали к батюшке, а батюшка был старёхонек. Иван-царевич и говорит:

— Здравствуй, батюшка!

Тот обрадовался, Ванюшке на белу́ю грудь бросался, с Ванюшкой целовался.

— Ох да ладно, Ванюшка, что приехал на свою сторонушку! Тут и сказке конец, сказал ее молодец и нам молодцам по стаканчику пивца, за окончанье сказки по рюмочке винца.

2. Спящая девица

Жили-были два брата. У одного было два сына, а у другого сын да дочь. Первый победнее был и занимался хлебопашеством, а второй — побогаче, торговал. Нынче кутил рублей на десяток, а на тот год побольше. Расторговался шибко. Сам собирается на ярманку в Нижний, а дочку дома оставил. Брат брату и наказыват:

— Ну, братец, похаживай к нам, посматривай.

Вот стал он похаживать, стал посматривать и стал девушку одолевать. Она ему не поддалась и прямо из дому по шее выгнала. Дядя сейчас к брату письмо написал, что его дочь живет здесь непостоянно, занялась худыми делами, разные банкеты. Отец письмо прочитал и говорит сыну:

— Сынок, деньги выходят все, поезжай домой к сестре, деньги у ней возьми, а ее зарежь; лёкую, печонку и сердце ко мне представь!

Сын думат: за что зарезать? Поехал. Приезжает домой: сестра рада, встречает его, горько плачет.

— Оставили, — говорит, — здесь меня на большое пострамление.

Брат спрашивает:

— Кто тебя здесь острамил?

— Жить нельзя: один дядя донял!

Он и говорит:

— Сестра, батюшка приказал тебя зарезать!

— За что?

— Дядя письмо прислал, что ты живешь здесь непостоянно.

Она горько заплакала, во слезах слово промолвила:

— Эх, брат, — говорит, — родимый, расспросите всех добрых людей, как я жила.

Брат и говорит:

— Ну, сестрица моя, подай мне деньги!

Она ему отдала.

— Ну, сестрица, испеки сорок печей калачей, да поедем: я тебя в темный лес отвезу. Живи век там; батюшка приказал зарезать тебя; я не буду.

Напекла она калачей, и отвез ее брат в темный лес, в превеличающий овраг. Устроила она там себе хижинку и топерь там живет. А брат к отцу уехал. Была у них маленька собачонка; он собачонку зарезал, вынул сердце и печонку и повез к отцу. Привез, тот и спрашивает:

— Что, зарезал?

— Зарезал.

— Давай сердце и печонку!

Он ему подал. Тот бултых их в Волгу.

Стал купец торговать, а девушка в овраге горюет: и пища у нее вся вышла. Пошла по зеленому лесу гулять и нашла середи лесу огромный дом, весь тесом загорожен. Взошла к воротам, отворила их, походила, походила по двору: нет никого. Взошла в особую комна́точку, села и затворилась.

Вот приехали разбойники с разбою, ходят и видят, что кто-то был. Искали, искали — не найдут. Стали они говорить:

— Если добрый молодец, выходи — братцем будешь; если старая старушка — будешь матушкой; если красная девица — будешь нам сестрица!

Она услыхала и выходит к ним. Они сидят за столом, чай кушают и водочку пьют. Они ей весьма обрадовались; было их двенадцать разбойников, тринадцатый атаман. Они друг дружку все пригнали к божбе, чтобы всем ее слушаться.

— Если она помрет, то мы должны друг друга убить.

Стали жить вместе и допустили ее до всего. Она про них стряпала, и разрядили они ее в разную одежду, как все равно барыню, и любо на нее посмотреть.

Пошел из того села, из которого она, охотник и заплутался; попал в этот дом. Пристигла его темна ночь. Разбойники были на разбое. Он ночевать остался; девица его напоила, накормила и от темной ночи при́зрила. На утро встали, позавтракали, и домой его проводила. Приходит он домой, спрашивают домашние:

— Где ты был? — Он рассказал.

— Живет, — говорит, — в таком-то лесу девица; там я и был.

Дядя услыхал, стал охотника расспрашивать, где бы ее найти.

Он ему рассказал. Дядя браду и волоса обрил и пошел туды. Нашел он старуху колдунью, попросил: нельзя ли племянницу как уморить. Она дала ему мертвую рубашку.

— На понесай к ней да ей и отдай! Она тебя не узнает. Вот, мол, это тебе матушка на́ смерть рубашку прислала.

Он взял и пошел. Приходит в зеленый лес, нашел этот дом, ночевать просится. В ефто время разбойников дома не случилось. Она спрашиват:

— Чей ты? Откуда?

— Я, — говорит, — из того села, отколе ты сама была. На вот тебе, матушка рубашку на́ смерть прислала.

Она рубашку принимала, его в лицо его узнала; напоила, накормила, со двора проводила. Как ушел, она и вздумала рубашку померять. Надела, легла да и умерла. Разбойники вернулись домой. До этого приезжали, и она к ним выбегала и ворота отворяла, а теперь встретить некому: она мёртва. Взъехали разбойники на двор, да ахнули.

— Ах, братцы, у нас дома нездорово. Мотри, нашей сестрицы вживе нет.

Взошли в свою горницу: она лежит мёртва. Они сошлись, поплакали. А она не умерла, только обмерла.

Стали они думать, куда ее девать, где ее закопать. Стали гроб делать. Слили ей гроб серебряный, крышечку золотом убили, поставили превеличающих четыре столба и сделали там кроватку; положили девицу в гроб и поставили его на кроватку, будто скоронили. Сошлись в горницу.

— Давайте, братцы, — говорят, — руки умывать, да свою сестрицу поминать, и будем сами помирать.

Зарядили все ружья и убили все сами себя. Вся их жисть кончилась.

Царский сын поехал на охоту и подъехал к этому дивному дому. Дом не очень дивный, а устроена больно дивно беседка. Тем дивна, что высока и раскрашёна хорошо. Смотрит и дивится он: что такое это? Наверх — лесенка. Он влез и видит: золотая гробница; в гробнице — красная девица. Он крышечку открыл, она лежит, как живая, и румяница играет в лице. Такая лежит красавица, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Он вынул ее из гроба, привязал на седло и поехал с ней домой.

Приехал ночным бытом, тихонько. Устроена у него была особая спальня, он ее на кроватку, во спальну и положил; спит с ней с мертвой кажну ночь и день на нее любуется. Так стал о ней тосковать, плакать, из лица стал пропадать, что отец с матерью стали примечать за ним, что он не весел.

— Что ты, сыночек, не весел больно?

Он не сказыват. Стали за ним примечать, куды днем ходит. Все — в спальну. Спрашивают отец с матерью:

— Что это ты все в спальну ходишь? Кто там у тебя?

— Нет никого. — И спальну запирать стал. Отец с матерью и говорят:

— Отопри нам!

Отпер он им. Посмотрели: лежит мертвая девица. Они индо обеспамятели.

— Где ты ее взял?

— В такеем месте, — говорит, — в лесу нашел.

И стали они его глупого журить:

— Что ты делашь? Что ты мертвого человека жалешь? Надо его предать к земле.

Сделали ей гроб и стали ее обмывать и другу одежу надевать. Как стару одежу скинули, так она стала жива. Они ее нарядили, снова ее окрестили и с ним обвенчали. Стали они жить да быть, худо проживать, а добро наживать. Долго ли мало ли пожили, ей захотелось на родину побывать; стала она его к родным звать. Ему ехать нельзя; она стала проситься. Он отпустил, посадил ее на прохо́д (пароход) и дал ей провожатого. Ехали, ехали, провожатый стал ее притеснять к худому делу, чтобы сделать с ней си́ни миняки́, а то давай сделам шу́л да гине́. Она не соглашалась. Пристали они на пристань; она и говорит:

— Я больно до ветру хочу!

Ушла да ушла. Ушла в лес — хвать ее нет! Провожатый ну искать; говорит хозяину прохо́да:

— Стой! Царица пропала!

Хозяин спрашивает:

— Куды же она делась?

— Вот тут-то, говорит: ушла до ветру.

Народу на прохо́де было несколько; пошли по лесу искать. А она нашла превеличающее дуплё и залезла в него. Много раз они мимо проходили, а не нашли. Тем и дело кончилось. Кому она на руки была отдана, тот обратно отправился. Приезжает к царю и сказывает, что пропала царица. Стал царь его выспрашивать:

— Как это ты не видал?

— Сказала, что до ветру пойдет и топерь там.

Как народ из лесу убрался, идет второй прохо́д. Она подала царский зна́мен; прохо́д остановился, отстегнули легку лодку и прямо на берег. Посадили ее в легкую лодку и — на прохо́д. Она и говорит:

— Хозяин, доставь меня до такого-то места (где она рождена).

Тот ее доставил. Она прибыла туды, нарядилась в мужскую одежду, остригла волоса́ по мужскому; а отец ее шибко торгует. У ее отца идет бал, что и чорт не спознал. Все пьют, гуляют, и он к ним пришел.

Они сидят, как мы с тобой, водочку попивают, дрема их одолевает. Восходит молодец:

— Мир вам, гостям, на беседе!

— Просим милости, добрый молодец!

— Что вы сидите, водку пьете, а ничего не говорите? Должно быть, вы спать хотите? Поднесите водочки стакан, я шуточки пошучу!