Помоги проекту - поделись книгой:
Обсуждение премии происходило на заседании, где присутствовал К. Симонов, оставивший весьма любопытные воспоминания: «Когда Жданов, как председатель комиссии, доложил о присуждении этому фильму первой премии и перечислил всех, кому предполагалось дать премию за фильм, Сталин спросил его, все ли по этому фильму. Допускаю, что спросил, уже заранее зная, что нет, не все, и заранее забавляясь тем, чему предстояло произойти.
- Нет, не все, - сказал Жданов.
- Что?
- Вот есть письмо, товарищ Сталин.
- От кого?
Жданов назвал имя очень известного и очень хорошего актера (Рубена Симонова -
- Что он пишет?
Он пишет, сказал Жданов, что будет политически не совсем правильно, если его не включат в число актеров, премированных по этому фильму, поскольку он играет роль турецкого паши, нашего главного противника, и если ему не дадут премии, то это может выглядеть как неправильная оценка роли нашего противника в фильме, искажение соотношения сил. Не поручусь за точность слов, но примерно так изложил это письмо Жданов.
Сталин усмехнулся и, продолжая усмехаться, спросил:
- Хочет получить премию, товарищ Жданов?
- Хочет, товарищ Сталин.
- Очень хочет?
- Очень хочет.
- Очень просит?
- Очень просит.
- Ну, раз так хочет, так просит, надо дать человеку премию, - все еще продолжая усмехаться, сказал Сталин. И, став вдруг серьезным, добавил: - А вот тот актер, который играет матроса Кошку, не просил премии?
- Не просил, товарищ Сталин.
- Но он тоже хорошо играет, только не просит. Ну, человек не просит, а мы дадим и ему, как вы думаете?»
Но выходом на советские экраны фильма «Адмирал Нахимов» пропаганда имени знаменитого российского адмирала не закончилось. В 1952 году, по распоряжению Сталина, было организовано всесоюзное торжественно празднование 150-летия адмирала П.С. Нахимова. Тогда же Сталин дал указание на восстановления памятника Нахимова на одноименной площади в Севастополе (был открыт в 1959 г.) и издании сборника его документов, приказов и писем (вышел в 1954 г.). В 1952 году было опубликовано несколько научных, публицистических и художественных книг (в том числе для детей) о Нахимове, а также биография адмирала в серии «Жизнь замечательных людей».
После успеха с фильмом «Адмирал Нахимов» Сталин распорядился создать еще более масштабный фильм-дилогию, посвященный уже адмиралу Ф.Ф. Ушакову и становлению Черноморского флота. Создать цветной фильм, также было поручено одному из самых именитых советских кинорежиссеров - М.И. Ромму. Роль Ушакова должен был исполнить известный актер И.Ф. Переверзев.
Изначальный вариант сценария был написан в 1944 году историком-романистом А. Виноградовым, во время его пребывания на фронте.
И.В. Сталин уделял большое внимание созданию фильма «Адмирал Ушаков». Консультантами картины он лично определил военноморского министра СССР адмирала Н.Г. Кузнецова и адмирала И.С. Исакова. Были привлечены и консультанты из Министерства иностранных дел СССР, т. к. в фильме предполагалось показать двуличную политику правящих кругов Великобритании.
Во время празднования в 1952 году Дня Воздушного флота в Тушино И.В. Сталин пригласил на трибуну адмирала Н.Г. Кузнецова и коротко сказал:
- Ушакова можно показывать.
Фильм «Адмирал Ушаков», как и его предшественник «Адмирал Нахимов», также получил Сталинскую премию и до сегодняшнего дня пользуется успехом у зрителей.
В 1948 году И.В. Сталин распорядился передать ленинградскому Нахимовскому училищу легендарный Краснознаменный крейсер «Аврора». 17 ноября 1948 года крейсер «Аврора» был поставлен на вечную стоянку у Петроградской набережной, против здания Нахимовского училища. На крейсере разместились старшие роты училища. Так, с легкой руки Сталина «Аврора» стала родным домом для многих поколений нахимовцев. В 1949 году по рекомендации Сталина был снят фильм «Счастливого плавания» о жизни курсантов Нахимовского училища. Тогда же был написан и знаменитый «Гимн нахимовцев» (музыка В. Соловьева-Седого, слова Н. Глейзарова):
Любопытно, что идеи Сталина по воспитанию будущих моряков нашли понимание в Болгарии. В 1949 году в Варне открылось собственное Нахимовское училище. Правда, просуществовало оно только до смерти Сталина и было закрыто в том же 1953 году. Видимо, надобность в воспитании будущих болгарских моряков к этому времени отпала...
Глава пятая
Дело четырех адмиралов
В первые послевоенные годы И.В. Сталин и А.А. Жданов начали резко закручивать гайки, искореняя, якобы, появившийся «несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». Это не было их капризом. В условиях начавшегося очередного противостояния с Западом, началом «холодной войны», более экономически и материально успешный Запад действительно опережал весьма скудную тогдашнюю жизнь советских людей. Ну, а материя, как известно, всегда первична. Именно поэтому и понадобилось срочное завинчивание идеологических гаек и против «низкопоклонства» была развернута массированная кампания. При этом, как у нас водится, зачастую это делали с большим перехлестом, так, что трещали кости. Так И.В. Сталин заказал К. Симонову пьесу «Чужая тень», поскольку: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. Сначала немцы, потом французы. Преклонение перед иностранцами - засранцами». И аналогичную пьесу, как советская ученая за флакон французских духов продала секрет спасительного лекарства - «Закон чести», написал А. Штейн, фильм по которой поставил, получивший в 1949 году за него Сталинскую премию, А. Ромм. В этой ситуации И.В. Сталину и, отвечавшему за партийную идеологию А.А. Жданову и пришла идея о реанимации в СССР судов чести.
Всего до конца 1947 года в различных сферах было проведено 82 суда чести, но в 1948 году они массово уже не продолжались. Ну, а после кончины Жданова, и переходу к предложенным Сталиным, в продолжавшейся кампании по «борьбе с космополитизмом, к «научным дискуссиям», ведомственные суды чести во второй половине 1948 года прекратились сами собой.
Запутанная и печальная история, связанная с привлечением к суду чести сразу четырех известных адмиралов, началась с письма капитана 1 ранга В.И. Алферова. В своем письме В.И. Алферов выражал свой протест по поводу передачи американцам изобретенной им торпеды высотного торпедометания 45-36 АВА, совершенной без его уведомления, как автора. В незаконной передаче своего изобретения иностранцам Алферов обвинил бывшего Наркома Н.Г. Кузнецова и его ближайших соратников Л. Галлера, Алафузова и Степанова. При этом, почему-то считается, что свое письмо Алферов адресовал напрямую министру Вооруженных Сил Н.А. Булганину и заместителю председателя Совета Министров СССР Л.П. Берии, курировавшему работу МВД, МГБ и Министерства государственного контроля. После чего вся история с привлечением к уголовной ответственности безответственных адмиралов и завертелось. На самом же деле все было совсем иначе.
Традиционно историки и писатели, занимающиеся темой судебного процесса 1948 года, мечут громы и молнии в адрес В.И. Алферова, нисходя порой до личных оскорблений. Думаю, все эти обвинения не имеют реального основания. Да, Алферов написал письмо с обвинениями руководства ВМФ в рассекречивании и разбазаривании, придуманного им секретного механизма. А кому это понравиться, когда его изобретение росчерком пера лишалось и приоритета, и авторства! Уже только поэтому негативную реакцию на действия командования ВМФ со стороны изобретателя понять можно.
Кроме этого Алферов написал письмо, когда Н.Г. Кузнецов еще занимал должность Главнокомандующего ВМС, таким образом, он являлся его подчиненным. Поэтому свое письмо он адресовал на имя заместителя Главнокомандующего ВМС по кораблестроению и вооружению вицеадмиралу П.С. Абанькину. Таким образом, Алферов желал лишь восстановить справедливость по отношению к себе, но не более того.
Кто хоть немного знаком с административной иерархией, тот на самом деле пожмет плечами от такого адресата письма. На самом деле трудно понять, почему В. И. Алферов пишет жалобу на имя заместителя Главкома ВМС о своей обиде на Главкома ВМС. Кто же жалуется заместителю начальника на самого начальника? Более глупое поведение трудно себе представить. Единственное логичное объяснение поступка Алферова следующее - автор рассчитывал, что с его проблемой разберутся на уровне командования ВМФ, но никак не выше. То, что произошло позже с его письмом, уже от самого Алферова никак не зависело. По крайней мере, у нас нет никаких документальных доказательств, что Алферов еще куда-либо обращался или требовал суровой расправы со своими обидчиками.
Итак, письмо Алферова оказывается на столе у Абанькина. Что должно было произойти дальше? А дальше на ближайшем совещании Абанькин был обязан доложить Наркому о факте получения данного письма и предложить свое видение решения поставленного в письма вопроса.
Доложил ли Абанькин Кузнецову о письме? Обратим внимание на то, что ни в одних воспоминаниях участников и свидетелей процесса 1948 года и, в первую очередь, в воспоминаниях самого Кузнецова об этом не сказано ни слова.
Здесь возможны два варианта. Первый. Абанькин доложил Кузнецову о письме, но тот не придал ему никакого значения, а просто отмахнулся. Второй. Абанькин не доложил Кузнецову, а переправил письмо в некие иные инстанции.
Что касается первого варианта, то он маловероятен. Напомним, что Алферов кроме письма на имя заместителя наркома ВМФ больше никаких других писем не писал. Это значит, что написанное им письмо не было положено под сукно, а читалось некими людьми, принимавшими по нему решения. Причем этими людьми не были ни Н.Г. Кузнецов, ни его ближайшее окружение. Отсюда следует один-единственный вывод - Абанькин письмо Кузнецову не показывал, зато переправил его в некие другие инстанции. В какие именно? Во-первых, письмо Алферова могло быть переправлено наркому НКВД или же в секретариат ЦК ВКП (б).
Учитывая, что НКВД особого участия в деле адмиралов не принимал, наиболее вероятным следует считать, что адресатом Абанькина был секретариат Сталина.
Поведение Абанькина в данном случае, иначе как подлостью и не назовешь. Утаив письмо от Кузнецова, он придержал его, пока Кузнецова не сняли с должности Главкома ВМС. Теперь Абанькин должен был передать письмо новому Главкому ВМС адмиралу И.С. Юмашеву, сопроводив его своей пояснительной запиской. Зная характер И.С. Юмашева, можно с большой долей вероятности сказать, что на этом бы история с письмо Алферова и закончилась. Юмашев не любил выносить сор из избы и сделал бы все, чтобы спустить этот вопрос «на тормозах». Поэтому письмо от Абанькина, минуя Юмашева, странным образом оказывается сразу у Министра Вооруженных Сил Н.А. Булганина. Есть версия, что одновременно оно попало и к Л.П. Берия. Таким образом, истинным организатором всей истории с «делом четырех адмиралов» был никто иной, как адмирал Абанькин. Более того, капитан 1 ранга В.И. Алферов являлся однокашником Абанькина по военно-морскому училищу им. М.В. Фрунзе, да и после окончания училища они некоторое время служили вместе. Таким образом, можно предположить, что и инициатором самого письма также стал Абанькин, решив с помощью обиженного Алферова разыграть грандиозную интригу. Косвенным доказательством этому служит тот факт, что письмо было написано спустя четыре года после передачи американцам торпеды 45-36 АВА. Поэтому роль В.И. Алферова во всей этой истории была более чем второстепенная. А вот для чего все это было нужно Абанькину - остается только догадываться...
Вспоминает вице-адмирал академик А.А. Саркисов: «Что касается адмирала Абанькина, то я его знал, как начальника. Отношение на флоте к Абанькину было, мягко скажем, прохладное. Адмирал отличался вздорным характером и необразованностью. Общее мнение было почти единодушно, что он слабый руководитель. Тогда среди офицеров ходило немало анекдотов и баек об Абанькине. До сих пор не могу понять, почему Кузнецов, согласился иметь столь некомпетентного человека своим заместителем. Думаю, что Абанькина Кузнецову навязали. Так одна из баек гласила, что Абанькин, мол, гордился тем, что за всю свою офицерскую службу ни разу не спускался в машинное отделение. Возможно, что это всего лишь байка, но весьма характерная в отношении офицеров к Абанькину».
Письмо о незаконной передаче высотной торпеды попало в руки Булганина как раз, кстати, т. к. к Кузнецову и его ближайшему окружению, к этому времени, накопилось немало вопросов, по их несанкционированным отношениям с англичанами и американцами в конце войны. Ну, а давно враждовавший с Кузнецовым Булганин, выбрав время, подсунул письмо Алферова под горячую руку Сталину. Следует сказать, что, оставляя за Наркомом ВМФ право на прямые контакты с союзниками, Сталин запретил ему принимать какие-либо серьезные решения, без личного разрешения В.М. Молотова, который курировал международные контакты Наркомата ВМФ. В дальнейшем, Кузнецов, оправдываясь, будет говорить, что из-за большой загруженности Молотов не всегда мог уделять внимание флоту, поэтому он ближе к 1945 году стал ряд вопросов, связанных, с взаимоотношениями с союзниками, решать сам, не уведомляя своего куратора.
Возможно, что все в истории с Кузнецовым и близкими к нему адмиралами и закончилась бы не столь трагически, если бы н тогдашняя внутриполитическая ситуация в СССР.
Как раз в это время в стране начинается борьба с космополитизмом -массовая политическая кампания, направленная против скептических и прозападных тенденций среди определенной части советского общества, которые рассматривались как антипатриотические.
При этом именно в это время Сталин зачищал маршальский и генеральский корпус от многочисленных мародеров, погрязших в грабежах немецких трофеев. Список таких мародеров возглавлял. Как известно, маршал Г.К. Жуков. Расправлялся с грабителями Сталин безжалостно - смещал с должностей, снижал в званиях, отправлял в тюрьмы.
Следует сказать, что адмиралы ВМФ оказались намного выше в моральном отношении своих армейских коллег и в мародерстве особенно замешаны не были. Однако у них оказалась другая «ахиллесова пята» - прямые контакты с бывшими союзниками, доходившие порой до откровенно дружеских отношений. Но то, что было вполне позволительно в 1944 году. В 1948-м выглядело уже как откровенная измена. Поэтому, когда Сталину был представлен перечень прегрешений Кузнецова и его соратников, Сталин дал команду на проведение суда чести.
Из воспоминаний Н.Г. Кузнецова: «В деле «крутых поворотов» моим злым гением, как в первом случае (отдача под суд), так и во втором (уход в отставку), был Н.А. Булганин. Почему? Когда он замещал наркома обороны при Сталине, у меня произошел с ним довольно неприятный разговор из-за помещения для Наркомата ВМФ. Он тогда беспардонно приказал выселить из одного дома несколько управлений флота. Я попросил замену, он отказал. Согласиться с ним я не мог и доложил Сталину. Сталин, вставая на мою сторону, упрекнул Булганина: как же выселяете, не предоставляя ничего взамен? Булганин взбесился. Придя в свой кабинет, он заявил мне, что «знает, как варится кухня», пообещав при случае все вспомнить... Вскоре подоспела кампания по борьбе с космополитами, и ряд дел разбирался в наркоматах. Некий В.И. Алферов, чуя обстановку (конъюнктуру), написал доклад, что вот-де у Кузнецова было преклонение перед иностранцами, и привел случай с парашютной торпедой. Подняли все архивы в поисках еще чего-либо более «криминального». Я только удивлялся, как за всю бытность мою во главе Наркомата и в течение всей войны при очень больших связях, которые я вынужден был поддерживать с англичанами, американцами и другими союзниками, и всякого рода взаимных передачах во исполнение определенных директив и личных указаний нашлось так мало или почти ничего сколько-нибудь существенного, что нарушало бы самые строгие нормы поведения. Булганин подхватил это и, воодушевившись, сделал все возможное, чтобы «раздуть кадило». В тех условиях это было нетрудно сделать. Действовали и решали дело не логика, факты или правосудие, а личные мнения. Булганин к тому же мало разбирался в военном деле, хотя и хорошо усвоил полезность слушаться. Он и выполнял все указания, не имея своей государственной позиции. Он был плохой политик, но хороший политикан.»
Теперь нам необходимо выяснить, что же представляли эти самые суды чести. 28 марта 1947 года года вышло Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О Судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», восстанавливающее суды чести в гражданских и военных ведомствах, головных объединениях, комитетах и министерствах. Согласно этому постановлению, в каждом ведомстве создавался особый орган - суд чести, на который возлагалось «рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке. Заметим, что фактически суды чести просуществовали до распада СССР, поменяв, после смерти Сталина, лишь свое название и став именоваться товарищескими судами. В большой степени подобные действия власти были вызваны началом «холодной войны», а также начавшимися на Западе, в Америке антисоветскими идеологическими и политическими кампаниями. Ряд исследователей связывает начало и особенно противоречивый конец кампании по борьбе с космополитизмом с серьёзной борьбой группировок в Политбюро ЦК ВКП(б), партии и правительстве между собой, имевших очень разные взгляды на пути послевоенного развития СССР.
Он хотел, чтобы возникшие вопросы были обсуждены в их же адмиральской среде. Выбор председателем суда Л.А. Говорова, был определен, прежде всего тем, что на тот момент он являлся главным инспектором Вооруженных Сил СССР, а кроме того, командуя в течении почти всей войны Ленинградским фронтом, весьма тесно взаимодействовал с моряками и лучше знал их лично, чем остальные маршалы.
19 декабря 1947 года Сталин подписал постановление о предании Кузнецова, Галлера, Алферова и Степанова суду товарищеской чести. Он же определил и председателя суда - им стал маршал Л.А. Говоров.
Почему выбор Сталина пал именно на Говорова? Для начала посмотрим биографию Л.А. Говорова и увидим в ней любопытные моменты. Во-первых, Л. А. Говоров являлся единственным Маршалом Советского Союза, кто имел хотя бы некоторое отношение к флоту. Так его отец, А.Г. Говоров, долгое время работал матросом в пароходной компании купцов Стахеевых, сам же Л. А. Говоров некоторое время до мобилизации в армию в 1916 году учился на кораблестроительное отделение Петроградского политехнического института. Большую часть Великой Отечественной войны Л.А. Говоров прокомандовал Ленинградским фронтом, главной задачей которого являлась оборона Ленинграда. При этом в ходе этой обороны Ленфронт практически слился воедино с Балтийским флотом. Флот направлял на фронт части морской пехоты, помогал боезапасом и продовольствием и, что самое главное, постоянно взаимодействовал в плане организации артиллерийского огня. Как высокопрофессиональный артиллерист Л.А. Говоров придавал тяжелой корабельной артиллерии и артиллерии береговых фортов очень большое значение, а потому взаимодействие между ним и командующим Балтийским флотом адмиралом Трибуцем, да и наркоматом ВМФ было очень тесное. Таким образом, именно Говоров из всех других маршалов имел наиболее полное понимание о флоте, и как никто другой хорошо его знал.
Кроме этого, Сталин, являясь прекрасным психологом , не мог не учесть при назначении Говорова и его личные качества. Если Г.К. Жукова нельзя было ставить во главе суда, по причине его откровенной ненависти к флоту в целом и к Н.Г. Кузнецову в частности, а маршалов К.К. Рокоссовского или Толбухина, наоборот, по причине их открытого и доброжелательного характера. То закрытый и угрюмый, но настойчивый и дотошный во всех мелочах Говоров, как никто другой, соответствовал той роли, которую определил Сталин для председателя суда чести. Все эти факторы могли иметь место в рассуждениях Сталин о выборе председателя суда чести.
Но решающим фактором, на мой взгляд, был иной. Дело в том, что на суде чести предстояло дать оценку, прежде всего, наркому ВМФ адмиралу флота Н.Г. Кузнецову. Напомним, что звание адмирал флота соответствовало тогда званию Маршала Советского Союза. Поэтому председателем суда чести над адмиралом флота мог быть, по определению, только военачальник, равный ему в звании. Учитывая, что тогда в ВМФ СССР адмиралов флота было всего два - Н.Г. Кузнецов и тяжело болевший после ампутации ноги И.С. Исаков, в председатели надо было назначать кого-то из маршалов.
Однако все дееспособные маршалы в то время руководили военными округами, т. к. только что начавшаяся «холодная война» заставляла быть начеку. В этих условиях изымать командующего округом на многодневные «посиделки» в Москву было для Сталина весьма нежелательно. Но был один маршал, который и так находился в Москве, причем не руководил напрямую войсками и не составлял оперативные планы. Таким маршалом оказался именно Л.А. Говоров, который с января 1947 года занимал пост главного инспектора Вооруженных Сил СССР, т. е. был относительно свободным для многодневных заседаний в суде. Поэтому, как мне думается, именно занимаемая Говоровым должность и определила его назначение в председатели суда. Впрочем, это всего лишь мои рассуждения и каждый волен сам объяснить выбор Сталина.
Остальные члены суда чести был назначены приказом министра Вооруженных Сил СССР Н.А. Булганина: начальник Военной академии Генштаба генерал армии В.А. Захаров, начальник Главного управления кадров Министерства Вооруженных Сил СССР генерал-полковник Ф.И. Голиков, командующий 4-м ВМФ адмирал Г.И. Левченко, заместитель Главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению вице-адмирал П.С. Абанькин, заместитель начальника Генштаба по ВМФ вице-адмирал Н.М. Харламов и член Военного совета ВМФ - начальник политуправления ВМФ вице-адмирал Н М. Кулаков. П.С. Абанькин во время судебного процесса старался держаться в тени. Зато во всей красе там показал себя вице-адмирал Кулаков, обвинивший подсудимых адмиралов во всех смертных грехах, в т. ч. и в измене Родине. Помимо этого, Н.М. Кулаков в выражениях не стеснялся, и, переходя на личности, с удовольствием использовал... нецензурную лексику.
Следует отметить, что о передаче определенной документации и образцов военной техники союзникам Кузнецов, по его словам, не раз докладывал Сталину, получая соответствующие разрешения, но устные, поэтому письменных свидетельств он следствию представить не смог. В данном случае, зная, что Н.Г. Кузнецов был к 1944 году весьма опытным чиновником, отсутствие у него письменных свидетельств весьма странно. Впрочем, переписка У. Черчилля и И.В. Сталина относительно немецкой акустической торпеды хорошо известна, как и то, что Сталин разрешил ее передачу англичанам. Однако, акустическая торпеда - это особый случай.
В последнее время одним из оправданий передачи руководством ВМФ технических новинок союзникам пытаются является посыл, что союзники передавали нам слишком много, а мы им, а наоборот, слишком мало. Поэтому советская сторона была едва ли не обязана отдавать англичанам и американцам все что имела нового на вооружении. Такая точка зрения не только вредная, но и нечестная. Из воспоминаний Н.Г. Кузнецова: «Курсом к победе»: «Забегая вперед, хочу подчеркнуть, что особой помощи от англичан по минному делу мы не получили. Они предоставили нам лишь несекретные образцы мин, не имевшие большой ценности. Мы же, со своей стороны, всячески стремились помочь союзникам, когда в наших руках оказывались образцы немецких мин и торпед». Таким образом, новые образцы техники «зажимали» обе стороны.
В целом, обвиняемым инкриминировалась передача союзникам военнотехнической информации, образцов вооружения и навигационных карт без разрешения правительства.
В качестве свидетелей и экспертов защиты привлечены начальник Гидрографического управления ВМФ контр-адмирал Я.Я. Лапушкин, начальник МТУ и контр-адмирала Н.И. Шибаев, который пояснил, что торпеда 45-36 АВА секретности не имела, т. к. изготовлялась по закупленной в 20-е годы за рубежом техдокументации.
В то же время заместитель начальника минно-торпедного управления контр-адмирала К.И. Сокольский, начальник артиллерийского управления контр-адмирал В.А. Егоров и некоторых другие не поддержали обвиняемых или поддержали не полностью. Свидетелями обвинения в ходе следствия и суда выступали капитан 1 ранга В.И. Алферов - по передаче торпеды 45-36 АВА и контр-адмирал В.В. Чистосердов - по передаче документации артиллерии. И они, и эксперты, привлеченные судом, показали, что бывшее руководство флота своими действиями нанесло боевой мощи ВМФ серьезный ущерб.
Всем адмиралам задавали один и тот же вопрос: «Кто является основным виновником по передаче?» Отвечали они по-разному, но в первую очередь называли себя. А Галлер не пожелал ссылаться на кого-либо вообще: «Имею возможность установить лишь мое личное участие».
Чтобы не утомлять читателей перипетиями суда чести. Приведу только протокол допроса Н.Г. Кузнецова, обнаруженный не столь давно в РГА ВМФ. Протокол допроса Кузнецова публикуется впервые. Прочитав его, каждый сможет сделать самостоятельные выводы о вине или невиновности подсудимых.
Утреннее заседание 13 января 1948 года. Маршал Говоров: Продолжаем опрос обвиняемых. Слово имеет адмирал флота Кузнецов. Адмирал флота Кузнецов, Вам представлено обвинение. Признаете Вы себя виновным в предъявленных Вам обвинениях?
Кузнецов: Признаю себя полностью и считаю это совершенно секретным. Вчера мне было непонятно, вернее, немного непонятен только один пункт обвинения, заключавшийся в том, где указывалось, что я старался укрыться за своими подчиненными. Поэтому я вчера еще раз просмотрел свои показания и, хотя не нашел ни одного пункта, где бы я на кого-то ссылался, или кого-то обвинял или за кого-то укрывался. Тем не менее, я считаю и признаю этот пункт правильным. Иллюстрирую я это следующим, допустим, я проявил формальность, ссылаясь на вице-адмирала Степанова, который разрешил передачу чертежей артиллерийского вооружения. Тем не мне я непроизвольно ставлю себя рядом с ним, когда я облечен доверием и стою выше его по должности и это я считаю с моей стороны неправильным поступком.
Второй пункт - по осмотру торпедной лодки в Кронштадте я беру на себя. Ссылаться на организацию и прочее так же будет неправильно. Вчера мне этот пункт показался неправильным. Потому, что я считал низким, представляя своего подчиненного, но и против этого сейчас я не возражаю. Как видно из предыдущих объяснений и зачитанных материалов, я, без ведома правительства, дал разрешение на передачу чертежей и образца торпеды АВА и 130-мм гранаты. Прежде всего, я должен сейчас и считаю себя обязанным ответить и установить полную ясность. Были ли мне даны на это полномочия? Я со всей ясностью отвечаю, что полномочий мне предоставлено на это не было. Было ли для меня ясно, что я должен передавать образец? Для меня было совершенно ясно и очевидно. Я уже к тому времени в течение шести лет был наркомом и имел огромное количество случаев, когда правительство указывало мне на то или иное правильное или неправильное действие в этом отношении. И я к этому времени должен был научиться и представлять совершенно ясно, что я этого делать права не имею. Спрашивается, почему я это сделал и как я это расцениваю. Я объясняю это своим преступным отношением к исполнению своих служебных обязанностей. Я считаю, что это правильно. И расценивать это, как какую-то ошибку или недомыслие, или недоверие своим подчиненным, я считаю, что в том-то и заключается ответственная роль и большая ответственность на посту наркома, что каждое разрешение влечет за собой крупное или мелкое отрицательное, или положительное явление. Вот почему каждое мелкое разрешение должно быть сделано осмотрительно и вот пример, когда легкомысленное, преступное отношение к выполнению своего долга, на коротком отрезке времени, привело к антигосударственному поступку. Поэтому я должен сказать, что я подошел к этому делу легкомысленно и совершенно определенно совершил антигосударственное преступление.
Мы в этом вопросе, безусловно, пошли на поводу у иностранной разведки. Это я хочу иллюстрировать следующим фактом. Я в своем объяснении, с самого начала написал, что факта, когда мне докладывали, я не помню, но я считаю своим долгом, повторить, что это совершенно так. Но я не собираюсь ставить под сомнение, что давал разрешение и доклад был. Я писал, что не помню. Это вполне естественный факт.
И второе, я вкладываю определенное содержание в это. Я не помню ни как положительное явление для себя, ни как отрицательное явление. Стало быть, этот крупный вопрос прошел вскользь мимо меня. Это говорит о системе моей работы. Это говорить о том, что английская разведка сумела нас провести. Видимо, она сумела вовремя доложить, и как-то это прошло, что осталось незаметным. Потому я повторяю, что тут мы, безусловно, оказались несостоятельными и в первую очередь ответственность за это я беру на себя.
Недооценка этой торпеды - основа передачи, я думаю, что нужно здесь попросту сказать, товарищ маршал Советского Союза, это дело нами надуманно. Я этот вывод делаю вот из чего. Вот как это дело произошло. Вот приехал я в Москву, а мне говорят, что с твоего разрешения передана торпеда, дело серьезное. Я цепляюсь за минно-торпедное управление, требую рассказать мне, в чем дело, мне говорят, что-то и то-то тебе говорят, предъявляется обвинение. Я взял и все записал.
Я думаю, что на самом деле, когда вопрос решался, тогда он, конечно, так не проходил, а сейчас мы изображали это несколько в «розовом свете», оправдывая себя. Не хватило гражданского мужества, хватаемся за соломинку, как утопающий. Это очень плохая черта. Я эту торпеду не собираюсь недооценивать, я знаю ее недостатки, и такие недостатки у нее есть, и я считаю, что комиссия, видимо, разберется и доложит ее положительные стороны и недостатки.
Для меня совершенно очевидно, что эта торпеда не заслуживает недооценки, и за ее секретность нужно было держаться и, если англичане знали, необходимо было принять меры навести их на ложный след. Так обстояло дело с передачей авиационной торпеды.
О передаче 130-мм гранаты. Это мною сделано, произведено совершенно сознательно. Сначала у меня появился контр-адмирал Майлз, который говорил, что видел стрельбу и просил дать. Я уклончиво ответил, что чем сможем помочь, поможем. Таким образом, год тянулся вопрос, но все же, что-то нужно было дать. Не в этом ошибка, что было дано указание. Это делалось не в спешке, а было указание, чтобы подготовить такие чертежи, которые бы, не открывали секретности. Но дали другие. Я считаю себя полностью виновным в том, что я этот вопрос разрешил без ведома правительства.
По картам два случая. Случай передачи карт Камчатки. Здесь я писал, что это целиком ошибка аппарата. Считал тогда необходимым, прежде чем передавать, доложить об этом правительству и получить санкцию на передачу этой карты, но, тем не менее, карта была передана полуострова Камчатки. Я сейчас не буду давать точную характеристику этой карты. Вторая карта по бухте Севастополь. Точно так же я имел санкцию на передачу этой карты. Приказал ее сделать специально в гидрографическом управлении. Должен сказать и сейчас, я не нахожу эту карту ценной и секретной. Поэтому, как мне передавали не случайно наши штурманы, которые шли с этой картой на «Франкении» и на американской «Катонкине» - они не правили эту карту, увидев и них боле,е...
По картам хочу добавить следующее. Здесь ставился вопрос о картах, которые выдавались Гидрографическим управлением. Я должен ответить. У нас до войны существовала определенная система обмена. Это было выгодно в экономическом отношении. Гидрографическое управление могло продавать за валюту. Во время войны этот обмен оживился, но я не знал случаев, когда, под маркой этого обмена, начали передаваться секретные карты. Тем не менее, правильно заявил генерал-полковник Захаров, стоит ли передавать карту Ладожского озера.
Я считаю, что тогда эта система могла иметь место, но на сегодняшний день этот вопрос не беспредметный и, очевидно, требует пересмотра.
И, наконец, показ трофейной подводной лодки. Разрешил или не разрешил? Штабу я, безусловно, разрешил и тут не подвергаю это никакому сомнению. Спрашивал ли разрешения у Правительства. Документов, подтверждающих, что я спрашивал - у меня нет. Я могу Суду чести доложить тот логический вывод, которым я могу руководствоваться и дело Суда чести признать или не признать его основательным.
До войны я несколько раз сталкивался с вопросом допуска иностранцев и имел по этому поводу подробные разговоры и, как правило, я понял для себя, что ни одного иностранцы, без ведома Наркоминдела, не допускать.
В 1942-1943 годах с этим делом было гораздо проще, и все же всегда я спрашивал разрешения, видимо, и это дело я как-то оформлял. Я вспоминаю этот эпизод, о котором докладывал адмирал Алафузов - о газете. Я думаю, что он немного неправильно изобразил. Он не докладывал этот факт с газетой. Но он и докладывал именно потому, что цензура была у него. В этом он ошибался. Повторяю, цензура была у него. Но иногда материалы, видимо, проходили без ведома цензуры. В этом, наверное, дело. Но утверждать боюсь. Спустя некоторое время, когда разбирался вопрос о допуске и показе торпеды в Кронштадте, у товарища Сталина, мне был задан вопрос - знаю ли я о показе торпеды в Кронштадте. К своему стыду, должен был признаться, что не знаю и получил соответствующее указание на это. Поэтому не счел возможным утверждать, что давал кроме разрешения на показ торпеды в Кронштадте еще какие-то разрешения.
Маршал Л. А. Говоров: Почему и тот, и другой случай произошли именно в 1944 году?
Адмирал флота Н.Г. Кузнецов: это объясняется тем, что когда наши союзники открыли второй фронт, то они обнаглели и полезли ос всякими требованиями. Дескать, и мы кровь проливаем и давайте нам. А мы этот натиск не всегда отбивали и в целом ряде случаев оказались ротозеями.
Маршал Л. А. Говоров: Следовательно, можно сделать вывод, что никаких полномочий правительства на передачу иностранным миссиям никогда не имели?
Адмирал флота Н.Г. Кузнецов: Никогда не имел. Наоборот, имел со стороны товарищей Сталина и Молотова очень много поучительных указаний, как надо быть осторожным с этими вопросами. Я приведу пример. Я как-то спрашивал разрешения на допуск американца в Баку, который просился в этот район за то, что он пустит куда-то наших. И когда я высказал свое мнение товарищу Молотову, что я, пожалуй, бы его пустил, то товарищ Молотов мне ответил, что нет, не будем его пускать, т. к. они почерпнут многое, а наш представитель не сможет получить того, что нужно. Вот насколько правильное было указание.
Маршал Л.А. Говоров: К сожалению, Вами не воспринятое?
Адмирал флота Н.Г. Кузнецов: Не совсем так. Но в данном случае да.
Маршал Л. А. Говоров: Суду следует установить, что все случаи передачи информации иностранным миссиям являлись прямым нарушением существующего порядка и указаний, которые Вы имели.
Адмирал флота Н.Г. Кузнецов: Так точно.
Поделиться книгой: