Околотеатральные были

Хочу начать с самокритики. Да простят мне товарищи, всем нам сегодня был преподан наглядный, поучительный урок. Кто бы мог подумать, что наш дорогой дебютант — настоящий режиссерский самородок! Теперь все видят, какой он молодец, но куда мы смотрели прежде, когда доверяли ему исключительно роли без слов?! Спасибо, дружище, ты заслужил благодарность, и я охотно даю тебе рекомендацию на Высшие режиссерские курсы. Иди и учись: ученье — свет, неученье — тьма. (Последнее главный режиссер знал особенно хорошо по собственному опыту, так как сам никогда нигде не учился.)

Чтобы спектакль получился на пять с плюсом, позволю одно небольшое замечание. Я бы поменял местами исполнительниц ролей Снегурочки и Бабы Яги. Сейчас получается, что Баба Яга много моложе Снегурочки и привлекательнее. Боюсь, что это внесет путаницу и дети нас не поймут. А так — еще раз поздравляю и благодарю!

Почти все члены художественного совета поддержали мнение директора и главного режиссера. Кроме одного ведущего актера, который, как всегда, влил свою персональную ложку дегтя в общую бочку меда и сказал все, что думал о спектакле. Но к его выступлению все отнеслись спокойно: в любом случае этот брюзга, годами не выходивший на сцену, не мог рассчитывать на премию. Уволить же его — руки коротки. Да и за что увольнять? Пусть себе говорит и тешится!

Спектакль приняли, а на другой день — премьера. Все билеты продали еще за месяц вперед. Это тебе не «Собака на сене», на которую и в воскресенье никого калачом не заманишь. На елку приходят целые классы и даже школы по четыре «сеанса» в день.

Больше всего дети интересуются содержанием и формой… подарков. Это и понятно: в наш век всеобщего атеизма, когда после первого посещения детского сада познаются все тайны вселенной, а точнее, выясняется, что никаких тайн в природе не существует, стоит ли удивляться детскому прагматизму? Они знают, что и Дед Мороз, и Бармалей, и Красная Шапочка — обыкновенные дяди и тети, только переодетые…

Чем больше усердствовали Айболит и Карлсон — в пьесе жены директора театра действовали исключительно знаменитые персонажи, — тем менее внимательно следили юные зрители за развитием событий, настойчиво повторяя один и тот же вопрос: скоро конец?!

И вот долгожданный миг настал! Надо было видеть, с каким восторгом, с каким воодушевлением вырывались из театра ребята. Куда Соловью-Разбойнику до их прыти!

Наконец-то свобода!

Они могут бросаться снежками, прыгать через сугробы, просто орать от радости, что им больше не нужно слушать песенку безголосой Снегурочки, глупые стихи Зайца и Лисицы…

Им — несознательным — ив голову не приходит, что такое «муки творчества», «сверхсверхзадача», «зерно образа» и другие, не менее важные проблемы, которые выясняли участники спектакля в процессе репетиций.

Что им до того, что за время зимних школьных каникул благодаря елкам театр перевыполнил план и теперь может жить спокойно. Что многим актерам удалось интересно раскрыть биографию Редиски и Репы. Особенно ярко прослеживается «второй план» в действиях Огурца и Морковки, на что своевременно обратила внимание чуткая критика, подчеркнувшая здоровый интерес автора и театра к витаминизации меню школьников.

Спектакль, безусловно, сделал свое дело: премия получена, направление на Высшие режиссерские курсы имеется. А теперь и диплом в кармане. что и требовалось доказать…

И вот наш новый главный режиссер, наделенный чрезвычайными полномочиями, явился в театр в конце сезона. На вокзале его встретил почтенный председатель местного отделения Союза театральных деятелей и по дороге в гостиницу сказал: «Мы потерпели крушение, но мы не пираты. Если вы будете опираться на нас, корабль скоро выправит курс. У нас ведь неплохая команда, нужен только хороший капитан!»

— Кто эти люди, на кого я могу опереться?

— Вот список, — доверчиво ответил председатель и протянул бумажку. — Ваши предшественники недооценивали наши силы. В этом была их главная ошибка.

На следующий день, беседуя в Управлении культуры с глазу на глаз с Начальницей, новоявленный гений, начертав грандиозный план перестройки всей деятельности театра, между прочим сказал:

— Я знаю, что в театре, к сожалению, есть определенная группа людей, которая будет мешать мне в осуществлении этой программы. Предупреждаю, я не потерплю никакой возни, никакой оппозиции, никакого критиканства. Вот список наиболее опасных «деятелей», — сказал он, передавая полученную вчера от услужливого председателя записку. — Их надо будет обезвредить в первую очередь.

— Но ведь здесь есть и способные люди, — попыталась робко возразить Начальница.

— Тем опаснее они для нашего общего дела. Театр — союз единомышленников. Мне нужны преданные люди, а не заговорщики, которые с первых дней будут искать, к чему бы можно было придраться. Вот я вчера только обмолвился о репертуаре. — не моргнув соврал режиссер, — так знаете, что некоторые из них сказали? «В нашем городе на такие пьесы ходить никто не будет». «Но ведь театр не мещанское болото, театр — кафедра, театр — трибуна!» — говорю я им. «Да, конечно, вы правы, но мы ведь лучше знаем своих зрителей». — возражают они. «Так будем вместе их перевоспитывать на настоящей драматургии. Ведь стыдно смотреть на афишу. Что вы играете?!»

Перепуганная Начальница закивала головой, будто и не Начальница она уже и не подчиненный перед ней. а самый что ни на есть большой Начальник. Ну и страха же он напустил на нее!

Первый спектакль новый главный делал три месяца, занял в массовых сценах всю труппу. На премьеру лично привез из Москвы известного автора. Сам летал за ним. пока ассистент давал последние указания артистам.

Спектакль получился длинный, скучный, но присутствие столичного драматурга создавало особую атмосферу в зале. Тем более что об этом было объявлено еще до поднятия занавеса. А когда представление окончилось, всем, естественно, захотелось увидеть живого классика. На сцену вынесли несколько корзин с цветами, все целовались, жали друг другу руки: премьера!

На другой вечер спектакль шел без автора. И провалился. Но судьба режиссера была уже решена.

С тех пор прошло немало лет. За эти годы ушли не только те, кто был помечен в том злополучном списке.

Наш режиссер давно уже забыл, что театр — трибуна, кафедра. Оп получил все возможные награды и премии.

Вместе с ним театром руководит его жена. Когда-то она тоже была актрисой, но последние годы оставила сцену и решила постоянно играть одну роль — жены худрука. Она всегда вместе с ним на репетициях, заседаниях худсовета, зрительских конференциях, на гастролях: «Мы вчера читали пьесу. Вам, милочка, там есть роль, можете быть уверены!»

Когда на профсоюзном собрании кто-то робко попробовал покритиковать руководство, жена худрука решительно пресекла критикана: «Надо получше за своей женой смотреть!.. И вообще я поражаюсь: на худрука льют грязь, а вы как в рот воды набрали? Или, может быть, согласны? (Выразительная пауза.) Папочка! Перестань сосать нитроглицерин! Идем сейчас же отсюда! Ты же видишь: это твои враги! Они хотят твоей смерти!»

Утром, после премьеры, жена худрука доверительно говорила единомышленникам о впечатлениях начальства: «Он прямо сказал мне о моем: «Гений!»

Вообще-то супружеский союз во многом был замешен из этой самой гениальности. Она внушала ему, что он — гений, а все вокруг — бездари и завистники. За столом повязывала салфетку как слюнявчик, на пляже следила, чтобы не перекупался в море или не перегрелся на солнце.

Однажды в марте месяце, когда погода была еще неустойчива, в театре была устроена пресс-конференция для советских и зарубежных журналистов. Вдруг прибегает администратор с большим свертком, на котором знакомой женской рукой начертано всего два слова: «Вручить немедленно!» Подали сверток худруку. Он стал разворачивать его, фотокорреспонденты нацелились, и вдруг все ахнули: в руках у главного режиссера оказалась пара исподнего…

Вернувшись из-за рубежа, худрук с супругой охотно делились впечатлениями от встреч с императорами и рабочими, сетовали на отсутствие цензуры нравов на Западе, отчего они вынуждены были по многу раз смотреть порнографические фильмы и спектакли…

На премьеры сюда охотно приезжают московские и ленинградские авторы. Особенно из числа тех. чьи пьесы идут только в этом городе. А в последние годы наш режиссер обзавелся не только своими столичными островскими, но и своими белинскими.

Правда, они не так чтобы очень уж были неистовыми. Даже скорее наоборот.

Но, с другой стороны, к чему такая придирчивость?

Свои люди — сочтемся!

За последние десять лет, что приходятся как раз на период наиболее махрового цветения этого театра, отсюда ушли почти все. кто работал здесь прежде. Нет. они еще не пенсионеры. Отнюдь! Просто среди них главный режиссер не обнаружил подлинных единомышленников. Он никого не выгонял, не объявлял конкурс. Но создал такую обстановку, при которой даже те, кто уверял себя и его в том, что ему нравится главный режиссер, вынуждены были покинуть театр.

Правда, совсем как в сказке Маршака?

С ЧЕГО КОНЧАЕТСЯ ТЕАТР,

или

Сказка о глупом Мышонке

в изложении бывалого режиссера

Мой собеседник не нуждается в том, чтобы его представлять читателям. Опыт и мысли известного режиссера содержат несомненный интерес для тех. кто намерен посвятить свою жизнь этой нелегкой профессии.

— Знаете, что чаще всего мешает молодым? Думаете, недостаток образования, скудость ума, отсутствие таланта? Ничего подобного! Все это важно, но решающего значения иметь не может.

Молодых губит нетерпеливость. Для дебюта они выбирают «Гамлета». Как будто до них никто об этой пьесе ничего не слыхал. Но кто позволит какому-то неоперившемуся молокососу ставить трагедию всех времен и народов, даже если он знает, как это сделать?

Формула «Тише едешь — дальше будешь» в нашем деле должна быть усвоена вместе с первыми позывами к режиссерским занятиям. Призвание у каждого обнаруживается по-своему. Лично мне, например, надоело в свое время в течение семи лет на разные лады, не повторяясь, отыскивая «зерно» образа, сообщать: «Кушать подано».

Да, я знаю, что «надо любить искусство в себе», что «нет маленьких ролей» и т. д. и т. п. Однако в жизни каждого потенциального режиссера наступает такой день, когда он больше не желает ото всех зависеть. От первых персонажей, от главного режиссера и даже от его жены.

Свои режиссерские способности лучше всего испытать на работе в месткоме. И ты сам, и все вокруг станут постепенно замечать, что и ты кое-что можешь. Теперь ты чаще будешь встречаться с руководством. И не как какой-нибудь жалкий проситель, а на равных. И планы театра, и его отчеты — все вдруг окажется в твоих руках.

Как было со мной? Помню, получили мы строжайшее предписание выпустить к зимним каникулам утренник. Собрался худсовет, директор докладывает: «Так, мол, и так, придется исполнять».

А главный ударился в амбицию: «Что же мы — ТЮЗ? Я давно мечтаю о настоящем полотне, до премьеры рукой подать. А вы предлагаете все бросить и начать репетиции сказки?»

Пауза. Все молчат.

Директор смотрит на очередного режиссера в надежде, что тот сейчас предложит свои услуги. Многие считают, что он давно уже мог бы ставить самостоятельно. В глубине души и он так думает. Но признаться публично в том не смеет: очередной режиссер — человек опытный, при нем уже три главных сменилось и пять директоров. И он со всеми был в прекрасных отношениях…

Ситуация, прямо скажем, критическая. Заставить главного ставить утренник директор не в силах. Но и ослушаться приказа начальства он тоже не может. И тут меня осенило: «Не боги горшки обжигают!»

Выждав еще пару минут, я рискнул: «Все мы здесь люди свои. Известно, я никакой не режиссер. Веду, правда, кружок в самодеятельности, но это совсем другое дело. И все-таки, когда я думаю, как выйти из создавшегося положения, мне кажется, я бы мог попробовать. Если, конечно, дирекция согласится оказать мне такое доверие, а главный станет лично руководить моей работой».

С тех пор прошло уже лет двадцать. Я сам давно возглавляю театр. Но тот исторический худсовет помню так, будто он был вчера. Все обрадовались, словно я совершил какой-то подвиг. Главный оценит мою скромность и тут же согласился помогать во всем. По предложению директора оформление поручили заведующему постановочной частью. Это был его дебют в качестве художника. Я занял всех актрис, свободных от полотна главного, и приступил к репетициям буквально на другой день. Премьеру сдали в срок, я получил премию и благодарность.

На время выпуска спектакля директор распорядился освободить меня от всех массовок и эпизодов. Больших ролей я не играл, и вышло так, что я вообще выпал из репертуара. Месяц-другой зарплату получаю, а делать ничего не делаю. А тут как раз письмо пришло: «Предлагаем выдвинуть на Высшие режиссерские курсы перспективного товарища».

Главному учиться ни к чему, он и так уже главный.

Очередной по возрасту не подходит. Да и анализы у него плохие.

И тут директор вызывает меня и говорит: «Хочешь учиться?»

Собственно, эти курсы и были моими единственными университетами. Восемь месяцев прожил я в Москве, получил соответствующий документ и направление в театр. Не в столичный, конечно. В областной. Там я и начал свой самостоятельный путь.

Первым делом составил репертуар так, чтобы все 40 артистов оказались заняты в спектаклях. Параллельно мы репетировали три пьесы. Очередной режиссер и еще два актера, которым, как и мне в свое время, надоело говорить: «Кушать подано», — стали с удовольствием «разминать» материал. А я пришел к выпуску и рукой мастера нанес последние штрихи.

В Москве многие так делают.

У меня свой метод работы с актерами. Другие любят кричать, оскорблять помощников. Я никогда ни на кого голос не повышаю. Редко когда останавливаю репетицию, стараюсь не мешать. Так, реплику иногда из зала подкину: «Таня, ты гений!», «Рита, сегодня ты Дузе!», «Валя, ты наша Мария Казарес!».

На следующий день других актеров называю Хмелевым, Яншиным, Астанговым! Да мало ли у нас было прекрасных мастеров? Тут только память хорошая нужна, чтобы второй раз никого Андровской не назначить.

Эффект — колоссальный. Настроение у всех поднимается. После ре петиции даже те, кто сперва был против меня настроен, начинают говорить. что им до сих пор не доводилось работать с настоящими режиссерами. Раз уж я их так понимаю, то и они мне тем же платят..

При этом я ни на минуту не упускал из виду Управление культуры, местных критиков, которых но моему предложению ввели в состав художественного совета; наших кураторов из московского СТД, Министерства культуры. И здравствующие авторы, и столичные гости своим присутствием на премьерах придали им особую праздничность, что сразу же отразилось и на страницах газет. Правда, пока только местных. И тут я понял, что без энергичного помощника по литературной части мне не обойтись.

Найти хорошего завлита не менее трудно, чем молодого героя без жены — характерной актрисы, претендующей на роли героинь. Тем боле когда должность эта отнюдь не вакантная.

Как избавиться от живого человека, проработавшего здесь не один год без единого замечания?

То, что мы с ним не сработаемся, я понял сразу. Но это еще не основание для увольнения А тут как раз мне порекомендовали молодого человека, который способен на все. Причем он тут же доказал это на деле и написал такую хвалебную статью обо мне, что даже я смутился.

В конце концов Управление культуры пошло мне навстречу: впереди предстоял ответственны!! сезон, через два года — гастроли в столице Старого завлита перевели на педагогическую работу, и я. наконец, получил долгожданного помощника.

Дело прошлое, но могу прямо сказать: ошибаются те главные, кто думает, что театр начинается с репертуара. Театр начинается с завлита.

У хорошего помощника главного режиссера и авторы, и актеры, и Управление культуры, и неподкупные критики — все в руках.

Драматургам он обещает зеленую улицу их пьесам.

Актерам — главные роли.

За Начальника Управления готов написать любую справку.

Критики могут рассчитывать не только на контрамарки, но и на работу в театре для своих детей, которых мы, как известно, любим больше себя самих.

Моего завлита многие не воспринимают. Говорят, будто, когда он идет по коридору, слышно; как копытца стучат. И рожки у него намечаются. И хвост кто-то видел.

А мне кажется: кому нужен завлит, у которого нимб над головой и. крылышки за спиной? С таким не то что в Москву не попадешь — и дома-то не удержишься.

Помню наши первые гастроли в столице. Два года мы к ним готовились. Всё нужных людей приглашали. И вот, наконец, долгожданный день наступил. Некоторые беспокоились: сборов не будет. Наивные, они не знали, что в Москве в ту пору сборы всегда отличные были. Одних командировочных сколько! Всем хочется к культуре приобщиться. Не ГУМом единым жив человек!

Это уж потом, когда они придут в театр, купят программу, тогда и узнают, что сегодня не Театр на Таганке, а мы играем. А не купят, так в неведении счастливом останутся.

Больше всего меня волновало обсуждение. Не все ведь в театре в один день моими доброжелателями стали. Иные затаились в ожидании.

Но мой помощник так все устроил, что наши недруги сразу хвост поджали. А уж когда мы домой на коне вернулись, я с ними, голубчиками, церемониться не стал. С тех лор у меня в театре одни единомышленники. Я за этим очень строго слежу!

Тут как-то недавно рецидивы критиканства обнаружились.

— Что это такое — в «Вишневом саде» на балу у Раневской вместо старого еврейского оркестра, как сказано у Чехова, мы вокально-инструментальный ансамбль с электрогитарами выпустили?!

— Наш театр синтетический. Не нравится — никто силой не удерживает, — с места парирую я. — А то некоторые хотят и зарплату получать, и ничего не делать.

Короткая реплика, а сразу подействовала.

Время от времени проносится слух, что меня приглашают на работу в Москву. Когда у меня самого об этом спрашивают, я отвечаю уклончиво. И, знаете, чем уклончивее мой ответ, тем сильнее впечатление.

Но по секрету скажу: никуда я не собираюсь. От добра добра не ищут. Здесь меня каждый знает. Чуть что не так. сейчас можно меры принять. Для нового места у меня уже и зубы не те стали. А для главного режиссера крепкие зубы важнее самого могучего таланта!..

В этом месте мой собеседник широко открыл рот, и мне на какой-то миг показалось, что передо мной сидит серый волк с двумя страшными челюстями. Когда он их снова со скрежетом сжал, я поспешил проститься, чтобы успеть, пока не забыл, записать эту поучительную историю.

ПОЛЕЗНЫЕ СОВЕТЫ БЫВАЛОГО ТЕАТРАЛА

Ваш корреспондент побывал у известного театрального деятеля Ивана Ивановича Зайгезунда с просьбой поделиться своим опытом и знаниями с читателем.

Ниже речь пойдет о наиболее ценных для истории театра сведениях, которые удалось записать во время этой беседы.

— Время, время, время… Оно летит, это уже доказано. И сейчас, подытоживая опыт прошлых лет, я с грустью думаю о том, что скоро пробьет и мой последний час. Ну, что же? Все живое, кроме академических театров, однажды родится, чтобы когда-нибудь умереть. И потому я готов мужественно смириться с этой несправедливостью жизни, — начал Иван Иванович.

Много лет обсуждается вопрос о том, быть или не быть театру. Есть люди, которые считают, что театр устарел, что на смену ему пришли другие, более современные виды искусства, что он отстает и т. д. и т. п…

Начнем с конца. Давайте уточним, от кого и от чего отстает театр. От достижений науки, техники, поэзии, музыки, шахматного искусства, спорта? Пожалуй, от всего этого театр действительно поотстал, но положение его до тех пор не покажется мне безнадежным, пока рядом с театром будет существовать и развиваться телевидение…

Долгие годы ведется спор о том, кто есть главная фигура в театре. Сначала, судя по дискуссии, которая велась на страницах нашей печати, можно было предположить, будто режиссер и есть всему закавыка. Затем оказалось, что дело вовсе не в режиссере, а в артисте. Позже, опровергая опыт и выводы двух прежних дискуссий, эти же постоянные участники всех дискуссий стали утверждать новую, никем еще не высказанную мысль о том, что главное лицо в театре — драматург.

Думаю, что. когда будут рассмотрены все театральные профессии, включая и того самого осветителя, которого когда-то увековечил М. Зощенко, участники дискуссии придут к выводу, что театр — это союз единомышленников и потому все его сотрудники одинаково важны. За последние годы подобное утверждение повторяется так часто, что сейчас нет уже никакой возможности точно установить, кто первый высказал эту оригинальную мысль — Аристофан, Станиславский или Геннадий Юденич?

Из всего вышесказанного вы уже, очевидно, догадались, что, с моей точки зрения, главное действующее лицо в театре, конечно, администратор. От его опыта и умения зависит судьба любого театрального коллектива. Запомните, пожалуйста, что администратору еще больше, чем кому-либо, необходимо острое чувство современности. Всевозможные «дедовские» приемы продажи билетов «с нагрузкой», лотерея в театре после спектакля, коллективные контрамарки — все это не могло кардинальным образом изменить положения.