Следствие по делу Воланда

В 3-й главе мог возникнуть вопрос, почему Воланд имеет мужской вид, если он никакой не мужчина. И на это ответить достаточно просто. Ведь мы же сказали, что быть человеком – это то же, что быть мужчиной. Поэтому Воланд как дух, приняв человеческий облик или вид человека, принял вместе с тем и мужской вид. Мы же можем сказать не только так: «Мне кажется, что Афраний и Воланд – это один и тот же человек», но и так: «Мне кажется, что Афраний и Воланд – это один и тот же мужчина», и здесь разницы никакой не будет, пусть эти тезисы и не тождественны друг другу. Вообще нетрудно понять, что слова «мужчина», «пол» и «бесполый» обязаны своим существованием именно наличию в нашем мире женщины. Не будь ее среди людей, этих слов бы просто не было, и никто бы про них ничего не знал. Поэтому до появления женщины Адам был только человеком и только так и назывался, а разницей между ним и духами была только в одной любви. Когда же появилась Ева, вот тогда-то и стал Адам именоваться еще и мужчиной и в его речи возникли два новых слова «пол» и «бесполый», первое из которых стало применяться лишь к нему, а второе – к ангелам и демонам. И с тех пор духи стали отличаться от людей не только незнанием любви, но и неведением полового деления, благодаря которому человеческий род состоит из числа женщин и мужчин. Вот почему Воланд и его присные выглядит как мужчины – приняв вид людей, они приняли и мужской вид. Они в самом деле ближе именно к мужскому, а не к женскому полу, почему мы и говорили раньше, что, стань они уже настоящими людьми, они бы были именно такими, какими являются в призрачном виде. Мы же не говорим, что Воланд – это не женщина, потому что это нелепое во всех отношениях отрицание, а мы лишь говорим, что он не мужчина. Но тем не менее как духи они все-таки бесполые существа, и поэтому оба наших пола отстоят от них на равном расстоянии, несмотря на то, что Воланд ближе к мужской половине человечества.

Таким образом, граница между женщиной и дьяволом, как мы поняли, та же самая, что граница между мужчиной и сатаной: Маргарита начинается с любви и заканчивается ею, а где заканчивается женская любовь, там начинается Воланд.

Чтобы было понятнее, каким примерно образом лежит граница между дьяволом и человеком, мы приведем здесь для наглядности опять две очередные таблицы, которые между собою взаимосвязаны:

Чего-то сложного в понимании обеих таблиц нет. В обоих случаях грань, существующая между человеком и духами, та же самая. Но во втором случае несложно заметить, что, хотя женщина и отстоит от духов так же, как и человек, находясь на его стороне упомянутой границы, ею может стать дьявол только искусственно, как будто выводя ее подобно Богу заново из человека, вид которого он всегда принимает (мы даже во второй таблице слово «дьявол» нарочно не сместили в центр ячейки, в которую оно вписано). Поэтому в романе Михаила Булгакова все демоны как люди имеют именно мужской вид.

Для большей ясности можно к данной таблице добавить еще большее количество ячеек, в которые будут вписаны названия уже других существ. Как известно, наше воображение безгранично, но при этом данная безграничность ограничена нашей невозможностью выдумывать то, что лежало бы по ту сторону человеческого сознания. Проще говоря, человек может придумать любое разумное живое существо, но, каким бы оно ни было, оно всегда будет подобно своему творцу. И это подобие выражается прежде всего в наличии противоположного пола. Поэтому и гному, и эльфу, и орку мы можем подарить невесту или супругу. И если мы даже придумаем такое нелепое существо как говорящее бревно, мы и в таком случае сможем вывести из него дерево другого пола, назвав его бревнухой.

В итоге мы можем получить следующую таблицу:

Как мы видим любое выдуманное нами разумное существо может иметь противоположный пол и способно на любовь, потому что мы способны создавать что-либо только сообразно с самими собою. Поэтому можно с полной уверенностью говорить, что все гуманоиды из сказок, фильмов или легенд – это точно такие же люди, как и мы, и что граница между ними и сатаною та же самая, что и между человеком и дьяволом.

В связи с этим совсем нетрудно понять и другое – что любовь обязана в нашем мире прежде всего тому, что человек есть половое существо, и чтобы вообще знать любовь к женщине, существу нужно быть мужчиной или, что то же, человеком. Само собою разумеется, что в случае существования перечисленные нами человекоподобные расы имели бы точно такие же проблемы в любви, какие имеем и мы. Очевидно, что и у них была бы художественная литература, в которой бы их писатели поднимали эту тему. Поскольку они целиком подобны нам как своим творцам, то они также всецело подобны нам и жизненными трудностями, обусловленными в том числе и взаимоотношениями обоих полов. Вот только непонятно, что эта за такая любовь между обоими полами? И вот с этого вопроса как раз и начинается вся ее проблематика. Безусловно, подняв эту тему, мы не сможем в ней поставить окончательную точку, так как данная тема неисчерпаема и к проблемам, которые в ней поднимаются, можно подходить с множества сторон. Как бы нам ни хотелось противоположного, мы не можем охватить всю эту тему целиком, поэтому мы ее рассмотрим лишь в границах нашего исследования, основная задача которого показать, кто такой человек на фоне Воланда. В связи с этим мы скажем заранее, в каком направлении вообще пойдет наша мысль и к какому выводу в результате следования этому направлению мы должны прийти. Мы сразу скажем, что суть вечного приюта главных героев состоит в том, что тот символизирует ту истину, что любви Мастера и Маргариты и подобных им человеческих пар нигде в мире не находится места, без осознания чего она всегда приходит к своей собственной смерти или замене чем-либо себе подобным. Под миром же здесь надо понимать не только то, где мы живем, но и вообще все, чего только может коснуться наша мысль. Когда мы, например, спрашиваем, для чего нужна эта любовь, в сущности, мы спрашиваем не о чем ином, как именно о том, куда же в нашем мире ее поместить – где ее подлинное место, и наша мысль находит, что поместить ее вовсе некуда. И отсюда мы приходим к страшному выводу, что ей место только в одном аду. Правда, опять-таки под адом тут надо понимать не место вечных мук, а то, где должны оказаться оба возлюбленных, если они выберут свою любовь, предпочтя ее всему остальному. Тут они выбирают одно из двух: либо они отказываются от своей любви, и тогда они смогут остаться в этом мире, где существует все что угодно, кроме самой любви, либо они остаются при ней, и тогда они становятся невольными изгнанниками в этом мире, потому что их любви в нем места не находится, и сама она окажется никому ненужной, кроме них самих. Самый вопрос Правдивого Повествователя здесь оказывается наглядным примером этого явления: «Кто сказал тебе, что не на свете настоящей, верной, вечной любви?». Совершенно очевидно, что автором, то есть самим Михаилом Булгаковым, задумывалось и ожидается, что у неподкованного читателя должна быть одна и та же реакция на этот вопрос, когда тот с ним впервые сталкивается, становясь перед ним лицом к лицу: читатель должен стать перед лицом самого факта, что он в самом деле так всегда и думал – что такой любви в действительности нет и не может никогда быть, но просто в себе самом это никак не озвучивал – словесно не формулировал, а за него это сделал сам Михаил Булгаков. И тут дело не столько в том, что нужно понимать под этой любовью, сколько в том, что саму возможность таковой любви никто не допускает: если вообще может быть любовь, значит, она может быть и настоящей – такой, какой ее описал Правдивый Повествователь. И поэтому важно прежде всего не то, знает ли человек, в каком виде она становится настоящей, или нет, а то, что он считает, что ее не может просто даже быть: если человек все-таки точно узнает, когда она настоящая, это разве как-то повлияет на его веру, что ее нет?

Вопрос Правдивого Повествователя – это вопрос, на который всегда следует молчание. Как мы уже сказали, если неподкованный читатель начинает читать 19-ю главу впервые в своей жизни, этот вопрос как громом падает на его голову, сбивает его с толку, и это все потому, что ему нечего на него сказать. Весь скептицизм теряет свою силу, переходя в полное бессилие. Вся жизнь человека до гробовой доски, все попытки доказать другим, в том числе и себе, что нет настоящей любви, являются не чем иным, как именно внутренней, немой и бесконечной борьбой с этим вопросом, на который никто не в силах ответить, как будто тут какой-то дьявол спрашивает. Человек не может найти в жизни какого-то реального довода, после которого он бы смог полностью убедиться в невозможности и неосуществимости любви с тремя перечисленными свойствами. Поэтому, когда мы видим, что какой-то человек пытается уверить нас в том, что невозможно создать чисто и искренно любящую пару, это всегда без какого-либо исключения означает, что на самом деле данный человек пытается не столько уверить нас в том, что нет настоящей любви, сколько себе самому что-то ответить на тот вопрос, который задал нам автор «Мастера и Маргариты». Здесь прежде всего себя человек пытается уверить в том, на что пытается открыть глаза другим. Этот вопрос централен для человека, он не стоит где-то в стороне, в уголке, на обочине или особняком, не является каким-то частным вопросом, а находится в самом центре человеческой души, в самой ее сердцевине. Кого мы ни спросим: «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?», в ответ мы получим одно молчание, то есть ничего. Именно так: это вопрос, после которого всегда следует молчание.

Наиболее спорным и не имеющим окончательного ответа моментом в отношениях между Мастером и Маргаритой была продажа души дьяволу со стороны последней. Было ли это проявлением любви? Можно ли сказать, что она тут поступила как любящий человек? И разве мы можем назвать любовью отчаянный шаг, на который решается человек, когда у него нет никакой надежды, кроме как обратиться к темным силам? Мы точно этого не знаем, но и просто узнать тоже не можем. И вот почему. Для начала скажем, что ничего хорошего в том, чтобы заложить своему душу самому сатане, нет и не может быть. Само собою разумеется, что вступать в общение с бесами и темными силами никому нельзя, так как это ни к чему хорошему не ведет. Но сам шаг по себе непозволительный шаг, на который пошла Маргарита, еще не свидетельствует о том, что это не было с ее стороны проявлением любви к Мастеру, так как тут можно сказать, что человек погибает, но погибает, как сама выразилась Маргарита, из-за любви. А было ли это в самом деле любовью, мы не можем узнать только потому, что, если бы человек знал это, ее уже бы просто не было. Если бы Маргарита знала, что она идет на жертву, то та перестала бы быть как таковою. И поэтому мы не можем знать, какая любовь точно настоящая, потому что, если бы мы знали об этом, она уже не была бы любовью. Здесь, таким образом, ситуация со страшным и отчаянным решением Маргариты имеет неоднозначную оценку: с одной стороны, мы не можем сказать, что это была любовь, так как знание об этом ее исключает, обращает в ничто, оставляя от нее одно только слово, с другой стороны, как раз именно то, что Маргарита сама точно не знала, не была уверена в том, совершает ли она жертву ради Мастера своею сделкой с дьяволом или нет, свидетельствует о том, что это любовь, причем настоящая, так как без этой характеристики ее не может быть. Правда, эта неоднозначность в данном вопросе совсем не означает какую-то неопределенность и тем более какой-то произвол – что будто бы, не зная, какая любовь настоящая, человек может принимать за нее все, что душа пожелает. Мы лишь хотим сказать, что Маргарита ни за что не пошла бы на такой шаг, если бы она точно знала, что ни жертвой, ни проявлением ее любви это не является, так как с ее стороны и со стороны любого вообще человека это было бы психологически невозможно. И добавим к этому, что любовь – это далеко не единственное в мире явление, которое сопряжено с неоднозначностью, не имеющей при этом ничего общего с неопределенностью и произволом. Так, мы испытываем к своим друзьям или родным доверие, но доверие не было бы доверием, если бы мы знали, что это чувство не может послужить нам когда-то разочарованием. Тем не менее прежде чем доверять кому-либо, мы сначала должны изучить человека. Мы должны, например, сначала узнать, всегда ли он оправдывал доверие к себе или нет. Но, как бы ни был надежен человек, все равно тот может нас в любой момент разочаровать. Или можно привести такой не менее удачный пример. В фильме «На грани» (1997) было замечательно сказано, что испытания никогда не приходят к нам в той форме, которую мы предпочитаем. И это понятно: будь они в такой форме, они уже не были бы испытаниями, иначе проверка самого испытуемого не имела бы смысла. В случае же с Маргаритой мы имеем дело с лицом, которое всеми силами души желает увидеть любимого человека. И это лицо решило заложить свою душу дьяволу, чтобы вновь встретиться с Мастером. Почему же тогда такой любви, как мы сказали, нигде в мире не находится места?

Существует такое достаточно известное и очень интересное как по силе оригинальности мысли, так и по красоте изложения текста, но утопическое по своей главной идее сочинение Владимира Соловьева «Смысл любви». Этот философ видит во всякой любви силу, которая одна на свете может по-настоящему преодолеть наш эгоизм, чтобы мы могли признать во всей полноте за другим человеком его богоподобное достоинство. При этом задача мужчины и женщины, по его мнению, заключается в полном единении друг с другом, которое в конечном итоге должно привести их к взаимному слиянию. На это сочинение существует замечательная и не менее интересная критика другого философа – Евгения Трубецкого. Тот критикует философию Владимира Соловьева с нескольких сторон, и одна из них, естественно, религиозная. И вот здесь он пишет, что сама мысль о попытке связать образ Господа Иисуса Христа с любовью, пусть даже в самом чистом и возвышенном смысле, кажется кощунственной для всякого верующего человека [39]. Причем его мысль будет разделяема и всеми остальными верующими людьми. Так, другой русский философ – Василий Розанов – в своей книге «Люди лунного света» пишет, правда, уже не про любовь, но о том, что прямо с нею связано – с тем, что способствует размножению людей, – что в деле Боговоплощения не было участия противоположного пола, так как Христос был зачат девственным образом [40]. При этом, как известно, цель самого христианства состоит в единении с Богом [41]. В нем обязательно и необходимо все, чем живет христианин, начиная от чтения священных книг, молитв, духовного подвига, покаяния, участия в таинствах и хождения в храм и кончая проповедью благой вести, а также борьбой со злом, однако самое главное в нем – это именно Сам Христос – Богочеловеческая Личность. И когда человек это понимает, у него не возникают вопросы, вроде тех, засчитывается ли ему святое причастие, если он спит днем после Божественной Литургии, и будет ли его оберегать Ангел-хранитель, если он не прочтет полностью утреннее или вечернее правило (кстати, сразу вопрос: а кто этот Ангел-хранитель – человек ли, которого называют духом?). В таком смысле те заблуждающиеся люди, которые не видят смысла в исполнении обязанностей христианина и соблюдении церковных канонов и правил, глубоко правы, так как все это в отрыве от Христа теряет все свое должное значение. Ведь святые апостолы, когда последовали за Христом, не нарушали нравственные нормы, соблюдали Его заповеди и делали все, что Он им велел, очевидно, именно потому, что без этого они не могли следовать за Ним, но в этом же самого христианства, однако, они не видели, а они его видели в Самом Христе. Поэтому все, в чем они ни ошибались, было им простительно, с их стороны было непростительно лишь предать каким-либо образом своего Учителя, например, как люди, которые, взявшись за плуг, озираются назад. Человек, перешедший в христианство, не должен думать, забыл ли он выключить дома утюг или нет, а это должно иметь для него второстепенное значение. Все это мы говорим именно затем, чтобы показать, что мерилом всего, что только ни есть в нашем мире и что только ни приходит к нам на ум, в христианстве является только Христос и никто другой или тем более – ничто другое. Если, например, человек посвятил себя военной службе, или он богат, и при этом ему кажется, что это будто бы не совмещается с христианством, то он должен себе самому поставить на это вопрос правильно. Он должен спросить не: «Можно ли христианину воевать с врагами или быть ему богатым?», а: «Как бы на это посмотрел Христос?». Святой апостол Павел, следуя этому, можно сказать, правилу, так и задает в одном месте уже свой вопрос в этой же форме: «Какое согласие между Христом и Велиаром?» (2 Кор 6. 15). Так вот если сочетание любви с образом Христа нам кажется кощунственным, то означает ли это, что и сочетание с нею и самого христианства тоже не менее кощунственно? Безусловно, любовь не противна христианству и даже, напротив, является живым отражением Самого Творца. Но все же ее наличие в христианстве подобно наличию в нем же и художественного творчества. То тоже нисколько не противно христианству, и даже, напротив, большая часть писателей была именно христианами, и никто никогда не выступал против самой литературы, и, наоборот, все всегда были за нее. Но все-таки христианская жизнь на деле всегда показывала человеку, что полный отказ от чтения такой литературы способствует большему успеху на пути спасения своей души. И нет никаких сомнений в том, что, будь «Евгений Онегин» или «Мертвые души» во времена Христа, Тот эти книги никогда бы не читал, хотя и не запрещал бы никому этого делать, как не запрещал Он и вступать в браки, на праздновании одного из которых Спаситель претворил воду в вино (Ин 2. 1-11). В связи с этим-то и возникает неразрешимый вопрос, зачем вообще эта любовь и вместе с нею художественная литература существуют в человечестве. И это именно вопрос, а не тайна, так как под тайной в большинстве случаев подразумевается то, что касается потустороннего, то есть неизъяснимого мира, а любовь есть целиком, полностью здешнее явление, так как человек именно с нее начинает лично существовать.

Нет никаких сомнений в том, что вместе со всеобщим воскресением упразднится в человеке и всякое желание брачной жизни, поскольку тот станет подобен ангелам на небесах (Мф 22. 23-30, Лк 20. 27-36, Мк 12. 18-25; эти три места из Библии, между прочим, служат явным свидетельством, что духи – бесполые существа). Человек перейдет в тот мир, где не будет уже места земной любви, потому что человек тогда почувствует сам, что в ней уже не будет никакой необходимости. Там, как точно сказал Евгений Трубецкой, человек будет одинаково принадлежать всему и всем, и одинаково всеми обладать [42]. Человек, конечно, не забудет своей Евы и обязательно с нею встретится, особенно если по-настоящему ее любил, быв ей верен до конца своей жизни, но там она уже не будет для него тем, чем она была для него в этой жизни, потому что там его будет волновать уже совсем другое и там он будет уже жить совсем другим. Так вот здесь и возникает соответствующий вопрос, что эта за любовь вообще такая и зачем она нужна. При этом стоит повториться еще раз, что это отнюдь никакая не тайна, под которой мы могли бы подразумевать, что будто бы все-таки там человек уединится от всех вместе со своей возлюбленной вопреки всеобщей радости и ликованию перед лицом совсем другой, новой и совершенно неизвестной нам вечной жизни, о которой, как сказал Николай Бердяев, можно говорить только языком символа или мифа [43]. Тут даже для этого можно привести простейший пример, согласно которому два человека были впервые безумно влюблены в одну и ту же девушку, и оба желали с нею связать навеки свою жизнь, но полюбила она только одного из них, что иначе, разумеется, и быть не могло. Ясно же, что отвергнутому человеку не было бы смыла надеяться на встречу со своей возлюбленной в будущей жизни, если бы в самом деле там человек соединялся со своей половиной в единое целое, так как все равно та девушка была бы там с тем, кого она полюбила. Мы же лишь спрашиваем, зачем вообще нужен, если можно так выразиться, этот обман со стороны отвергнутого ею человека? И даже если ему было бы обещано, что он там с нею бы все-таки встретился, все равно это данный обман нисколько не упразднило бы, потому что ему нужна любовь ни когда-то в будущей жизни и даже ни сейчас, когда он с этим живет, пусть даже вспоминая об этом лишь с одной улыбкой и полным равнодушием. Его бы могли даже вернуть в прошлое, но и это ему не нужно, а ему лишь нужно, чтобы тогда все случилось иначе – чтобы его любовь не была отвергнута. Как Пилат желал, чтобы не было казни, виновником которой он был, так и отвергнутый тою девушкой человек хотел бы, чтобы его любовь была ею разделена. А чтобы не было этого обмана, тут должно бы быть чему-то одному из двух: либо те, кому суждено столкнуться с ним, не должны никогда познать саму любовь, чтобы она не стала для них этим обманом, либо те же уже должны познать любовь, но тогда она должна перейти для них в желаемое, а не быть отвергнутой. Для того человека, например, гораздо лучше было бы, чтобы он вообще не познал любовь к той девушке, в которую был влюблен другой человек, чтобы затем перейти в тот невиданный никому мир без познания этого чувства. Или тогда в нее должен был быть влюблен лишь один человек, причем эти чувства не должны быть отвергнуты. Однако в действительности все не так, и вопрос, поставленный нами, так и остается без ответа.

Можно посмотреть на этот вопрос об этом обмане и с другой стороны – уже в свете сочинения Василия Розанова. Одна из главных идей «Людей лунного света» – что половая жизнь людей с приходом христианства утратила свое первоначальное значение, правда, больше в теоретическом, нежели в практическом смысле, так как против природы никак не пойти: если в дохристианский мир половая жизнь не знала границ, за исключением недопустимости блуда и измены, а девство было уделом лишь немногих, можно сказать, единиц, то в наше время половая жизнь была поставлена в более строгие рамки, а девственность стала расцениваться как высшее состояние человечества. Может быть, Василий Розанов местами не прав, но явным подтверждением его выводов служит многое в христианстве, хотя бы наличие идей по данной теме того же Владимира Соловьева. Так вот представим, что та девушка человека, которому она ответила взаимностью, была очень прекрасна как Афродита, и, к сожалению, в какой-то день она была обезображена. Ясно, что тут поводом для беспокойства со стороны мужа не должно быть: раз он ее любит, то он будет жить и с такой женщиной. Тут с этим никто не спорит. Но все равно в свете нашей темы и наших рассуждений со стороны человека это опять-таки является каким-то обманом. Ведь получается, чтобы удовлетворить свою первоначальную страсть, которой человек становится одержим при виде красивой женщины, вроде такой, что смущала буфетчика Сокова (Гелла), или такой, в какую был влюблен Амнон (в Фамарь) [44], для человека существует лишь один законный, но при этом далеко не надежный по многим причинам, путь: это – вступить в брак с таким объектом вожделения. А почему он далеко не надежен, мы уже сказали: в любой момент, в том числе и на дне самой свадьбы, человек может быть обезображен, а возвращать красоту еще никто не научился, и к этому можно добавить, что тут примешивается нравственная оценка окружающих, а главное – самой женщины: чтобы вступить в брак, для этого необязательно ее нужно полюбить, но сама мысль, что человек пошел на ней жениться из-за желания удовлетворить половую страсть, будет, как правило, расцениваться если не отрицательным, то точно не одобрительным образом. Так или иначе, он должен полюбить ее, чтобы под этой любовью скрыть свое настоящее намерение. Даже здесь, как мы видим, в самой низшей стороне человека – в плотской или животной – человек сталкивается с обманом, потому что совершенно непонятно, зачем человеку нужна эта страсть, которую, кроме как законным образом, никак не удовлетворить. Получается, что эта страсть существует только ради того, чтобы человек был ею только просто одержим. Вот и стоит здесь вопрос: зачем? Зачем нужно было буфетчику Сокову увидеть Геллу – чтобы только коситься по сторонам? Причем этот вопрос усиливается в связи с тем обстоятельством, что, как известно, мужская натура такова, что, получив желаемое, она тут же охладевает к объекту вожделения («Бедная Лиза»), и нередко сила начавшегося отвращения прямо пропорциональна силе первоначального обожания (те же Амон и Фамарь).

Но поскольку даже в низшей стороне человека существует обман, то тем более он будет и в остальных двух – в душевной и духовной. Возьмем, например, то, что можно было бы счесть за самое несомненное и настоящее проявление любви, когда ее наличие уже не нуждается в доказательствах, – смерть за любимого человека. Однако и здесь мы не останемся без вопросов, так как все равно останется непонятным смысл той любви, которая была у мужчины и женщины до совершения жертвы ради другого одним из них. Говорят, что любовь сильнее смерти. Это означает, что смерть не может лишить человека надежды встретиться на том свете с любимым существом. Так, например, было с героем из фильма «Гладиатор» (2000). Но обман здесь опять же имеется именно потому, что человеку на самом деле любовь нужна не там, а тут. Тот интуитивно понимает, словно ему это что-то подсказывает, что там эта любовь, как мы уже говорили, утратит все свое исключительное и возвышенное значение, которое у нее имеется здесь на земле, так как в той жизни человек уже будет другим человеком, и в силу этого ему уже будет нужна совсем другая любовь. Жертва жертвой, но человеку все-таки хочется быть до конца своей жизни с любимым существом. Вот и возникает здесь все тот же вопрос, без ответа на который все это будет казаться каким-то обманом: зачем? Зачем женщине если не мучиться, то хотя бы просто понимать, что ей уже никогда не быть с тем человеком, который пожертвовал ради нее своею жизнью? И разве надежда на встречу с ним что-то изменит для нее?

Но если перед лицом обмана на почве любовных разочарований, одержимости красотой некоторых женщин и смерти пожертвовавших собою людей стоят не все люди, а только большая их часть, то перед лицом обмана настоящей любви стоят уже все люди, сила которого как раз обусловлена общечеловеческой мечтой осуществления таковой любви (сама Маргарита говорила себе, что «не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно»). Отсюда и возник тот вопрос Правдивого Повествователя, вопрос, на который почему-то всегда следует молчание. Как-то Артур Шопенгауэр писал, что герой стыдится всяких жалоб, кроме жалоб любви [45]. Это означает, что во всем все всегда зависит от самого человека, и поэтому он не может где-то полностью оправдать свою неудачу. Но в деле любви все зависит не только от самого человека, и поэтому тут жалобы уместны и непостыдны, даже со стороны настоящего мужчины. Очевидно, что в мире практически нет настоящей любви не только из-за вины человека, но из-за других причин, каждые из которых в каждом случае глубоко индивидуальны. Если же это было бы не так, если бы все-таки все здесь зависело только от одного человека, то нам Михаил Булгаков не задал бы свой вопрос. Тот знал, что даже те люди, которые во всем винят только себя и ни на что не жалуются, проповедуя не только на словах, но и на деле, что человеку все возможно, если только захотеть, все же не верят в возможность осуществления таковой любви, и они любому человеку скажут, что это всего лишь сказка. Они не будут верить в безумие человека, а скорее всего будут на него смотреть как на какого-то Дон Кихота, живущего в своих фантазиях и любящего несуществующую даму сердца. Как видно, перед лицом наличия даже таких людей вера в то, что на свете нет настоящей, верной и вечной любви, обретает большую убедительность, а также становится более неясным обман этого всеобщего желания такой любви. Получается, что весь смысл этой напрасной мечты только в том, чтобы человек просто знал, что такой любви нет, но ее каждому хотелось бы, или в том, чтобы человек напрасно верил в такую любовь, а такая вера, кроме как к судьбе Дон Кихота, как правило, ни к чему не приводит.

Как мы можем заметить, здесь слово «обман» употребляется не в прямом смысле: оно используется здесь потому, что тут не находится более подходящего для этой темы слова, поэтому мы и оговорились перед тем, как его использовать, следующей фразой: «если можно так выразиться». Под обманом тут имеется в виду неизбежно возникающий вопрос перед лицом непонятного для человека факта, который возникает на почве всего того, что мы называем любовью. Причем, надо сказать, что из приведенных примеров, как ни странно, самым лучшим и самым понятным оказался именно случай с низшей стороной природы человека, а все из-за того, что человек, к сожалению, чаще всего избегает давать определение любви, прежде чем он начнет что-то говорить о ней. Отсюда человеку удается подразумевать под любовью все, что угодно, и даже то, что прямым образом противно ей, и отсюда слово «любовь» становится в определенном смысле пустым, особенно в случае многократного его использования. Было бы гораздо лучше, если бы человек вообще не использовал слово «любовь», а хотя бы говорил так: «то, что человек называет любовью». И это бы даже дало возможность слушателю самому решать, что уже принимать за саму любовь, а что – за ее бессодержательные подобия. И если даже браться за попытку определить, что такое любовь – когда можно считать, что человек действительно любит существо другого пола, то мы сразу же встретимся с некоторыми трудностями, обусловленными наличием множества сторон, с которых возможно подходить к разрешению этого вопроса.

Одна из труднообъяснимых проблем, например, в том, что с одной стороны мы нисколько не ошибемся, если скажем, что вопрос Правдивого Повествователя не имеет никакого смысла, потому что любовь не может не быть настоящей: если перед нами любовь, значит, она в то же время и настоящая, а если она не настоящая, значит, это даже вообще не любовь, а что-то другое, но только точно не она. И поэтому те три характеристики, которые ей дал автор московских глав, являются неотъемлемыми свойствами самой любви, самой ее сущностью – тем, с чего она просто начинается. Она не может без них существовать. Если походить к определению любви с этой стороны, то перед нами должен стоять лишь вопрос, любит ли Маргарита Мастера или нет. Но в то же время и с другой стороны вопрос Правдивого Повествователя имеет смысл, так как мы прекрасно понимаем, что человек, зная, что на свете однозначно есть любовь, а та всегда настоящая и не может такою не быть, почему-то при этом верит, что ее все-таки нет. Что-то же его вынуждает всегда отвечать молчанием на вопрос московского рассказчика. И это Михаил Булгаков, когда писал роман, прекрасно понимал. Если уже с этой стороны подходить к нашей проблеме, то тут уже можно спрашивать, настоящая ли любовь у Маргариты к Мастеру или нет. Но и здесь, как мы видим, получается ровно то же самое, что было в первом варианте: раз человеку нужна только настоящая любовь (или кому-то нужна другая?), если бы даже та могла быть без этой характеристики, то она может быть только настоящей, а то, что не настоящее, уже не есть любовь. Поэтому, с какой бы стороны мы ни подходили к этому вопросу, любовь не может не быть настоящей, а значит, она может только либо быть, либо не быть. А если это так, если весь вопрос упирается лишь в ее наличие, то тогда получается, что любовь есть только тогда, когда она настоящая, а настоящая она тогда, когда верная, а верная она тогда, когда вечная.

И вот из-за этой именно незначительной путаницы, из-за такой вроде бы простой проблемы, которая возникает при более глубоком анализе этого явления, гораздо лучше смотреть на вопрос о любви в свете обмана, когда мы подходим к ней не с высшей, а с ее низшей стороны, которая по некоторым причинам не носит никакого наименования. Ведь в самом деле никто не спорит с тем, что вожделение, возникающее при виде красоты другого пола, не более чем иллюзия, чтобы можно было из-за нее как-то беспокоиться. И даже если бы все люди имели своих жен, которых можно было бы назвать как Наташу богинями, все равно это вопроса нисколько не снимало бы и вместе с нею и самого обмана, а все из-за того, что либо красота в глазах мужчины перестает быть прежней, когда тот ее добивается, либо ее постепенно забирает беспощадное время с помощью постепенного старения. И вот на почве этого-то и возникает человеческое непонимание, зачем же тогда нужно это вожделение женской красоты, а иногда даже, как в случае с Амноном, одержимость ею, как не затем, чтобы только безнадежно, а значит, и бессмысленно ее желать. Надо полагать, что все-таки только незначительная часть людей добивается этой красоты, чтобы удовлетворить свою похоть. Но и те, кто ее добивается, опять-таки понимают, что это было совсем не то, чего они сначала от этого ожидали. А чтобы не было этого обмана и возникающего на его почве вопроса, должно быть, как мы сказали, что-то одно из двух: либо человек не должен никогда познать вожделение к красоте другого пола, либо он должен это красоту непременно заполучить. К тому же это отделение полового соединения от любви на самом деле не только безосновательно, но даже ненормально, так как человек – это цельное существо, все стороны природы которого не существуют в отдельности друг от друга. Когда человек любит женщину, тот в то же время и желает ее, и, наоборот, когда человек желает ее, тот в то же время и любит ее. Правда, тут скажут, что сочетание обоих лиц постоянно происходит без всякой любви. Но это-то и есть как раз то, что называют извращением, ненормальностью – когда человек начинает в себе самом разделять друг от друга стороны своего существа, потому что человеку естественно соединяться только с тем, кого тот любит. Именно так происходит у тех, кто еще начал входить в мир познания другого пола: человек, если впервые влюбился и еще не был чем-то развращен, не знает того, чтобы можно было на эти вещи смотреть в отрыве друг от друга, потому что для него это – одно. Так было, например, у того опять же Амнона, у которого хотя и не было любви к Фамари, но в нем хотя бы эта страсть охватывала все стороны его существа: он был именно влюблен в нее, а не просто расценивал ее как объект вожделения. Просто в любви это сочетание должно стоять не на первом месте, как у Амнона, а на последнем. Как бы то ни было, если даже в низшей стороне существует обман, значит, таковой тем более есть и в высшей – в самой любви, хотя бы мы при этом не знали, что это такое. Обман же тут именно в том, что, в сущности, получается, что знание о любви человеку нужно только затем, чтобы это знание бессмысленно иметь, в то время как самому человеку нужно его воплощение в реальность, которое зависит далеко не только от его воли, что совсем нетрудно доказать. Достаточно сказать, что существует смерть, измена, любовные треугольники и многое другое, а главное – сама воля любимого человеком существа. Вот, например, сейчас человек любит кого-то, но потом эту любовь что-то прервет, допустим, смерть, что затем послужит ему осознанием того, что любовь он уже никогда не переживет. А никакое обещание продолжения этой любви в вечности ему не нужно, потому что она ему нужна здесь на земле. Разве это для него не то, что нам пришлось назвать обманом?

Каковы бы ни были причины этого обмана, тут ясно хотя бы то, что это на самом деле обманом в собственном значении данного слова не является. И если у читателя такая мысль тоже возникла, то тот может считать, что он правильно вник в суть настоящей проблемы. Когда у человека возникает вопрос по поводу этих вещей, то ему следует давать один и тот же ответ: что бы и зачем бы это ни было, это точно не есть обман. И сверх этого что-то говорить уже необязательно, а точнее, даже не нужно. Если, например, человек был отвергнут, то мы не можем сказать, что бы это значило, но мы ему можем сказать, что это точно никакой не обман, а что-то такое, чему нет никакого удовлетворительного объяснения. Кроме того, это служит лучшим объяснением того, почему Маргарита была готова заложить душу дьяволу, чтобы узнать, жив ли Мастер или нет. Маргарита не могла примириться с тем, что ей придется провести остаток своей жизни без Мастера, и ей пришлось обратиться к сатане, потому что только на его помощь она могла надеяться. Поскольку человек сталкивается с тем, что нам пришлось за неимением другого слова назвать обманом, тот иногда готов на то, чтобы обратиться за помощью к темным силам, чтобы получить желаемое. Иначе говоря, в том случае, когда человека не устраивает и такой ответ – что это не есть обман, тот начинает идти на все, что угодно, в том числе и на нравственные преступления, чтобы, как ему кажется, этим уже достичь желаемого. Мы, например, знаем, что, по Святому Евангелию, всякий, смотрящий на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в своем сердце (Мф 5. 28). Причем человек в самом деле не может наслаждаться женской красотой без какого бы то ни было вожделения, потому что в его природе нет такого переключателя, благодаря которому он бы мог в одних случаях наслаждаться бесстрастно, а в других – уже со страстью. В любом случае созерцание кладет в сердце человека хотя бы какую-то основу эротического начала. И если бы такой переключатель все-таки был, то тогда Святое Евангелие просто повелело бы нам перейти навсегда на тот режим, в котором созерцание красоты женщины совершается бесстрастно. При этом человек с нами согласен, что, несмотря на это, женская красота, которую созерцать позволительно лишь в браке, не есть, однако, какой-то обман. Но с таким ответом готовы примиряться не все люди. Осознавая, что в случае прямого следования этому правилу человек никогда не сможет наслаждаться женской красотой, лучше и выше которой чего-то на свете нет, тот соглашается на то, чтобы это правило нарушать, для того, чтобы поддаться самому сильному соблазну. И подобная операция нарушений тех или иных норм переносится на всю вообще половую жизнь человека, в особенности в ее наивысшей точке – в любви, откуда уже можно заметить основной корень зла в нашем мире. То возможно там потому, что человек существует в половом бытии.

Вывод из всего сказанного таков: любви как таковой нигде в мире не находится места. Для неба она, как хорошо заметил Евгений Трубецкой, «оказывается отношением слишком земным», а «для земли она, наоборот, слишком небесна», «ибо на земле может существовать все что угодно, кроме» [46] одной лишь любви. Конечно, эти слова были сказаны философом по поводу любви в представлении Владимира Соловьева, но все равно это не мешает нам их тут употребить, потому что для этого у нас имеются все основания. Кроме того, если есть вообще любовь, то та в то же время непременно и настоящая. И в этом смысле мы совершили ошибку, когда сказали, что мире не находится места любви как таковой, и вопрос Правдивого Повествователя в свете такого заключения тоже теряет свое изначальное значение. Любовь либо есть, либо ее нет, и поэтому ее характеристики излишни. При этом практически любая любовная ситуация постоянно ставит человека перед неразрешимыми вопросами, потому что тому кажется, что он сталкивается с каким-то будто бы обманом, который ему преподносит любовь, на что ему мы ничего не можем сказать, кроме того, что это точно не есть обман. И эти постоянные обманы вынуждают многих людей идти против совести, а значит, и на сделку с темными силами, чтобы тем самым, как им кажется, оказаться вне этого обмана. Так поступила именно Маргарита, потому что она подобно Анне Карениной не видела ни в чем надежды: «Мысль искать своему положению помощи в религии была для нее, несмотря на то, что она никогда не сомневалась в религии, в которой была воспитана, так же чужда, как искать помощи у самого Алексея Александровича. Она знала вперед, что помощь религии возможна только под условием отречения от того, что составляло для нее весь смысл жизни» [47]. И поэтому Маргарита была также готова пойти на такой отчаянный шаг, благодаря которому она встретилась с Мастером. Вот что означает вечный приют главных героев, в который они были отправлены. Если на него смотреть в символическом смысле и говорить о нем языком мифа, то следует сказать, что его невозможно найти и обнаружить, потому что его в этом мире даже нет. Он есть лишь там, где находится жизнь двух любящих друг друга людей, которые не могут представить себе жизни друг без друга.

Чтобы стало яснее, каким образом нужно понимать, что вечный приют главных героев может рассматриваться также в символическом смысле, сравним его с бывшим приютом уже Адама и Евы. Как мы уже говорили в самом начале, Эдемский сад был не столько географическим местом, сколько любовью самых первых представителей человеческого рода. Нетрудно, например, заметить, что с этим раем имеется очевидная связь того, что человек впервые в своей жизни переживает и всегда называет любовью. На самом деле тот рай, в котором были Адам и Ева, если, конечно, не смотреть на него только как на географическое место, не исчез с лица земли бесследно – так, что его уже нигде не обнаружить. В действительности в этот рай человек попадает именно тогда, когда тот в своей жизни впервые переживает то, что он не может не назвать любовью. Когда же эта любовь умирает, это-то и становится для него изгнанием из этого потерянного первыми людьми рая. Данная ситуация подобна тому, что, по словам преподобного Серафима Саровского, человек даже в здешней жизни уже может стать причастником будущей жизни или, что то же, уже другого, то есть отличного от первого нового рая [48]. Ведь, несмотря на то что приют Мастера и Маргариты так и останется навсегда загадкой, мы все-таки благодаря Понтию Пилату можем полагать, что ориентировочно, приблизительно приют героев находится где-то в Европе, потому что там расположена гора Пилат, о которой Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (из него делал выписки Михаил Булгаков) сообщает следующее: «Судьба Пилата сделалась предметом разных легенд, из которых одна приводит в связь с его бедственной судьбой название одной из гор в Швейцарии, где он будто бы и доселе ежегодно появляется в великую пятницу и умывает себе руки, тщетно стараясь очистить себя от соучастия в ужасном преступлении» [49]. Подобным образом местонахождение Эдема, то есть сада, из которого были изгнаны Адам и Ева, обычно определяют в области Месопотамии, где-то в районе Междуречья, хотя точное расположение утерянного райского уголка никогда не будет установлено, если вообще есть смысл его искать, потому что его надо искать не где-то на земле, а в своем сердце…

6. Роман или история?

Уж кому-кому, как не самому дьяволу знать, какой же человеческий порок в действительности самый главный

Чем особенен и чем бы мог заслужить наше внимание случай с романом Мастера? А тем, что это именно роман, а не историческая книга. Почему же нам так важно было это подчеркнуть? Дело в том, что знакомство с историей о Пилате начинается через рассказ Воланда, и из-за этого неподкованный читатель, будучи не готов к этому, принимает и сам роман Мастера за историческую книгу, подобную тем, что приводил в своей речи Берлиоз, когда тот беседовал с Иваном на Патриарших прудах. А что же в таком случае тогда меняется? Что меняется в книге Мастера, когда мы ее начинаем принимать за роман – за произведение художественной литературы, а не за труд очередного историка? Конечно, Мастер писал свою книгу с целью передать точные события прошлого, и ему это удалось, так как его видение истории о Пилате совпало со свидетельством Воланда как очевидца тех же событий. Но все-таки он взялся за свою работу именно затем, чтобы стать писателем. Так получилось и с Иваном: тот тоже писал роман, чтобы люди наслаждались его чтением, но при этом Иван не выдумывал для него сюжет, а лишь передал на бумаге то, что видел как сам, так и остальные жертвы Воланда. Что же такое, в самом деле, тут тогда меняется? Неужели только одно имя, как случае с Афранием и Воландом, – что сначала книгу считали историей, а затем – романом? А ведь в самом деле вся книга «Мастер и Маргарита» со стороны Мастера и Ивана – это роман, то есть одно, а стороны Михаила Булгакова – это уже история, то есть другое. Получается, обе стороны тождественны друг другу, но в одну при этом не сливаются. Если же меняется не только одно имя, то совершенно ясно, что тут в вопросе о переходе с истории на роман надо сразу же исключить мысль, что будто бы художественное произведение – это вымысел, так как случай с Мастером и Иваном явно противоречит такому предположению. Разумеется, художественный вымысел играет огромную и притом обязательную роль в творчестве любого писателя, но это только в том смысле, что писатель до известной степени имеет право что-то выдумывать при описании реальной истории, потому что ему без этого просто невозможно, тогда как такого права историк уже не имеет, потому он должен излагать только то, что соответствует самой действительности. Поэтому здесь остается сказать только следующее: роман отличается от истории наличием вложенного в него замысла, то есть тем, что автор им хотел сказать читателю. История – это всего лишь работа ученого, в ходе которой тот выносит суд над прошлым, как это следует из слов кота Бегемота. Историк обобщает те или иные события, приходит к определенным выводам и заключениям, а также дает собственную оценку событиям прошлого, внося, таким образом, личный вклад в свою науку. И никаким замыслам тут просто не находится места. Так вкратце можно охарактеризовать историю. Писатель же ставит своей целью донести что-то до читателя – что-то такое, что можно выразить только словами художественного произведения и никак иначе. На писателя находит вдохновение, и тот начинает пытаться как-то выразить свои мысли и душевные переживания. Причем, чтобы стать не только просто хорошим писателем, а даже мастером или гением, человеку вовсе не обязательно для этого где-то выучиться – от него всего лишь требуется искреннее желание и непрерывный труд, тогда как, чтобы быть историком, нужно соответствующее образование. И мы сразу видим перед собою замечательный пример, его искать даже не пришлось, – Мастера. Тот выучился на историка, но писателем стал так, словно на его голову упал кирпич. И этот падающий на музыкантов, писателей и художников кирпич объяснить практически невозможно. Он не поддается объяснению так, как не поддается разгадке и тайна зарождения любви между мужчиной и женщиной. Мы не можем сказать ни того, почему человек полюбил именно ту женщину, и ни того, почему вдруг человек был призван стать писателем. Но факт остается фактом: что-то нашло на Мастера, и он принялся писать роман, бросив все на свете. И за него этот историк и был прозван Маргаритой мастером. Но каков же тогда вложенный в его книгу замысел?

К нашему счастью, этот замысел нам даже искать не придется, так как автор его уже заранее нам раскрыл. Видимо, Михаил Булгаков предвидел, что нам и так будет сложно толковать его книгу, а тут еще станет примешиваться сочинение Мастера. И ввиду этого писатель решил сжалиться над нами. Роман Мастера – это роман не о чем ином, как именно о трусости. Эта книга о том, как один человек, будучи воином, всегда был храбр, но однажды убоялся кесаря, за что и поплатился, – так приблизительно звучали слова Коровьева в одном из ранних вариантов. Эта история о том, как одного бродячего философа понял на свете всего один человек – прокуратор.

Здесь следует напомнить о том, что читателю вообще не дано видеть, как Иешуа сказал, что трусость – один из главных пороков человека. Эти слова были произнесены Афранием, когда его спросил Пилат, не проповедовал ли Иешуа что-нибудь еще. На что Афраний ответил, что тот произнес только эти единственные слова. И такой авторский ход следует признать отнюдь не случайным. Ведь нельзя не согласиться с тем, что на самом деле данные слова следовало бы произнести не Иешуа, а только одному Воланду, потому что тот лучше всех знает людей. Поэтому Михаил Булгаков и судил Афранию произнести эти слова как человеку очень похожему на Воланда.

Уж кому-кому, как не самому сатане, который изучил всех людей за всю их историю, должно быть известно, какой же из пороков человека на самом деле самый главный.

Именно сатана должен был это сказать, и никто больше. Вспомним, как в прощальной сцене Воланд, будто договаривая за Афрания, говорит Мастеру: «Если верно, что трусость – самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит» (гл. 32). Здесь Михаил Булгаков словами «если верно» как бы говорит читателю, что Воланд, когда был под маской Афрания, пересказал слова Иешуа Пилату. Тем самым еще раз читатель сам себя должен убедить в тождестве этих двух персонажей.

Обратим внимание также и на то, как Афраний пересказал слова философа: «Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость» (гл. 25). Здесь автор дает уточняющее слово: «в числе человеческих пороков», то есть это касается одного человека, а к сатане это никак не относится. Забегая вперед, мы скажем, что все цитаты, в которых упоминается слово «человек» и все ему однокоренные, ставят нас перед следующим вопросом: относятся ли все эти высказывания к Воланду и его демонам? Очевидно, что нет. Причем слова о том, что трусость – один из главных пороков, не относятся к Воланду не столько потому, что они были адресованы лишь одним людям, сколько потому, что Воланд просто находится вне их значения: для князя тьмы вопрос, какой порок самый главный, не существует, и он не может быть ему задан.

Образ Иешуа Га-Ноцри как одного из главных героев романа о Пилате имеет со стороны читателей неоднозначные оценки. Это связано с тем, что с одной стороны Иешуа располагает к себе любого читателя, потому что не имеет в себе ни тени какого-либо зла, но с другой стороны он кажется персонажем, который, хотя лучше всех остальных героев, практически не вызывает в читателе никакого желания быть таким, как он. Сказать, что в романе есть лицо, которое лучше Иешуа, было бы неслыханной ложью и вызовом самому автору, но в то же время читателю гораздо симпатичнее такие герои, как, например, Марк Крысобой, Низа и особенно Афраний, образ которого вообще ассоциируется с сумерками и покровом ночи, в то время как Иешуа связывается только с одним светом. Несомненно, персонажем, занять место которого больше всего хотелось бы читателю, является именно Афраний, что особенно усиливается на фоне наличия Воланда в романе. Если Воланду можно только подражать, потому что тот даже не человек, то Афранию можно быть не только подобным, но и вообще стать таким, как он. Таким образом, Иешуа, несомненно, лучше всех, кто имеется в романе, но при этом человеку больше нравится именно Афраний, причем это сказано слабо: он не просто всем нравится, а вообще вызывает одно искреннее восхищение.

Почему же Михаил Булгаков сделал столь светлого персонажа как Иешуа Га-Ноцри таким, что он к себе, кроме положительного отношения и добрых оценок, ничего не вызывает?

Было бы, конечно, ошибкой думать, что будто бы это не имеет никакого значения и что таким персонаж вышел из-под пера писателя случайно – без какой-либо задумки самого автора. Самым лучшим объяснением того, что этот персонаж получился именно таким, служит нам Воланд, на фоне которого мы видим, кто такие люди. Если в самом деле человек начинается с любви, то следует ожидать, что он будет искать в своей жизни от других людей именно ее. В связи с этим человек стремится создать в себе самом такой образ, который как можно больше нравился бы людям. А это ведет к тому, что все решения человека начинают определяться оценкой и отношением к нему окружающих. И если даже человек намеренно не ищет любви и доброго отношения к себе, поставив это перед собою определенною целью или имея флегматичный, безразличный ко всему характер, все равно этот поиск расположения к себе при нем все-таки остается. И страстному любителю поиграть в компьютер объяснить это проще всего. Существуют такие онлайн игры, смысл которых состоит в развитии собственного персонажа. Предполагается, что игрок будет это делать совместно с другими игроками, но ему не запрещается это делать и в одиночку, как будто в игре никого больше нет. Но стал бы человек развивать своего персонажа, если бы в самом деле там никого, кроме него, не было? Разумеется, нет. Само осознание этого одиночества вынудило бы человека бросить свою игру. Так что любой одинокий игрок развивает своего персонажа ради оценки других людей, хотя бы он с ними никогда в игре не пересекался. Аналогичным образом это касается и всех отшельников. Они уходят от людей потому, что общение с ними мешает им иметь молитву, а не потому, что они хотят жить без людей. И поэтому все равно они и в отшельничестве делают все, словно за ними кто-то наблюдает. А те люди, которые в самом деле предпочитают быть одни, живут так не потому, что им нравится само по себе одиночество, а потому, что в мире они не находят тех, кто бы разделял их мысли и переживания. Есть такой фильм «Револьвер» (2005), в котором в достаточно грубой форме главной герой говорит, что все люди сидят на игле одобрения и признания, однако просто не желают себе в этом признаться. Все, что ни делает человек, хотя бы он чистил зубы, делается им из соображения, что это кто-то может оценить или просто увидеть. В случае же с Иешуа Га-Ноцри мы сталкиваемся с одним из редких исключений, когда человек не делает и не говорит ничего из того, что это кому-то могло бы понравиться или, наоборот, даже не понравиться. Именно в этом состоит главная и при этом единственная особенность этого героя. Он не имел бы эту особенность, если бы имел какие-то другие. Иешуа стал таким персонажем именно потому, что он как человек жил всегда так, что ничего из его намерений, мыслей и слов не определялось другими людьми. Причем это не было с его стороны каким-то безразличием и равнодушием. Напротив, это было именно отсутствие в нем желания нравиться людям, а вовсе не желание не нравиться им.

Обратим внимание, что и остальные герои ершалаимских глав не занимались поиском любви к себе. Совсем, например, не похоже, чтобы Марк Крысобой что-то делал для этого, а Пилат вообще не обращал никакого внимания на то, что о нем говорили как о свирепом чудовище. Но мы же, очевидно, говорим не только о тех, кто одержим жаждой славы, почета и признания, а вообще о всех людях, которые хотя бы претендуют на подобное обвинение. Пилат действительно жил своей жизнью, не обращав внимания, как о нем отзывались и что о нем думали, но тот образ, который он воплотил в себе, является результатом его желания соответствовать интересам и ценностям человека его времени. Он выбрал долг службы, чтобы быть таким, как все, что то же касается и других героев. Иуду совсем не занимала мысль о признании, а его занимала мысль о деньгах и Низе, но образ, воплощением которого он стал, также является следствием его желания быть принятым всеми людьми. Никто из героев не хотел бы быть отвергнутым теми людьми, среди которых они жили. Все герои ершалаимских глав, кроме одного Иешуа, в течение всей своей жизни удерживали свой образ в тех границах, переступив которые человек утрачивает качество нравиться окружающим. Отсюда и получается, что образ этих, даже далеко не особенных, персонажей вызывают у нас симпатию. Мы хотели бы быть такими, как они, потому, что тот образ, который в каждый из них воплощен, как мы знаем, принимается другими людьми. Так, Иудой никто не хотел бы быть, так как он вообще предатель, но сам образ этого персонажа нравится нам больше, чем образ Иешуа, так как он воспринимается другими как нормальный, в то время как образ последнего становится отвергнутым как ненормальный. Мы, таким, образом хотим быть только такими, чей образ вызывает к себе как можно больше любви или симпатии. Такие люди как Иешуа могут нам нравиться, но подражать им никто бы не хотел, тогда как такие люди как Афраний, кроме любви к себе, вызывают в нас еще желание стать такими, как они, несмотря на то, что Иешуа несравненно лучше Афрания.

Вспомним, как автор описывает прогулку Пилата по лунной тропе. Нужно просто вслушаться в вечную мелодию следующих строк: «Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны». В мире художественной литературы невозможно найти такого персонажа, который был бы подобен Иешуа его исключительной особенностью, и в этом смысле тот оказался выше любого другого литературного героя, какого только может знать читательский мир. Любой другой персонаж на его фоне оказывается человеком, который имеет в себе желание доброго отношения к себе.

Также здесь нельзя обойти молчанием и Левия Матвея. Хотя тому далеко было до своего учителя, несомненно, что он единственный из тех, кому понравилась проповедь Иешуа, по-настоящему последовал за ним. И тут совершенно не имеет значения, понял ли он его проповедь или нет. Главное в нем, в отличие от других поклонников Иешуа, именно то, что он последовал за ним, совершенно не имев в виду, стал бы он в результате такого шага нравиться окружающим или нет. А соответствует ли Левий Матвей мыслям Иешуа или нет, это уже имеет перед этим обстоятельством второстепенное значение. Бывшего сборщика податей совершенно не волновало, как о нем начали бы отзываться люди и потерял бы он их признание. Другое – Понтий Пилат. Прокуратор гораздо лучше понял, чем Левий Матвей, проповедь Иешуа Га-Ноцри, или, можно даже сказать, он вообще единственный, кто ее понял, причем не просто понял ее, а понял самого Иешуа – что он за человек и почему он такой. Может быть, Левий Матвей и оказался тем, кто не усвоил ничего из того, чему его учил Иешуа, как ему об этом сказал сам Пилат, но Левий Матвей хотя бы последовал за молодым проповедником, невзирая ни на что, тогда как Пилат, напротив, будучи единственным человеком, который понял Иешуа, отказался последовать за ним из-за страха перед кесарем и потери карьеры, но главное – из-за нежелания оказаться непонятым всеми теми, кто его знал. История с Пилатом и Иешуа в этом смысле похожа на историю с князем Мышкиным и Настасьей Филипповной, но если последняя что-то пыталась сделать для идиота, поняв, кто он такой, то Пилат, хотя и тоже пытался для Иешуа, оказался заложником желания остаться в числе нормальных людей – среди таких, как все.

Вот почему Афраний оказался самым приятным, обаятельным и завидным персонажем романа о Пилате, в то время как Иешуа, будучи несравненно лучше и выше его, оказался героем, кроме как доброго отношения к себе, ничего не вызывающим. Афраний представляет собою человека, образ которого хотелось бы многим в себе воплотить, и прежде всего потому, что он из всех героев больше всего напоминает Воланда. Как многие женщины хотели бы занять место Маргариты, как об этом говорит Правдивый Повествователь, так и большинство читателей желало бы стать таким, каким является начальник тайной службы. Иешуа же не может иметь подобные характеристики, поскольку это исключило бы в нем ту главную и единственную в нем особенность, благодаря которой он является человеком, который ни в чем не искал к себе любви со стороны любых людей. В нем невозможно обнаружить что-то такое, в чем бы его можно было упрекнуть в смысле данного желания. Поэтому неудивительно, что Пилат, отправив на казнь такого человека, оказался вечным заложником полной луны, а бродяга Левий Матвей, который до конца следовал за Иешуа, стал видеть себя виновником этой казни.

Афраний вообще относится к числу людей, про которых говорят, что таких любят все люди. Многие им просто завидуют. При виде таких людей мы, как правило, начинаем в них искать то, за что бы в наших глазах могла исчезнуть эта всеобщая симпатия. Но если со многими из них этот поиск чаще всего венчается успехом, то в случае с Афранием мы сталкиваемся с человеком, которого даже не в чем упрекнуть, в силу чего он кажется каким-то совсем идеальным. В связи с этим не совсем непонятно, в чем же конкретно у него проявляется это всеобщее желание иметь признание и любовь других людей? Проблема в том, что Афраний оказался человеком, который полностью растворен в своей работе. Он нами воспринимается всецело как начальник тайной службы, а самого человека в нем не видно – его личность целиком поглощена, а точнее, заслонена службой. А таких людей как раз судить сложнее всего. В этом смысле ему оказались подобны и многие другие герои, вроде таких как Пилат, Каифа и особенно Марк Крысобой. Но в них человек хотя бы иногда раскрывается, а Афраний как будто ничего, кроме своей работы, не знает, словно он был просто создан для своей службы. Из-за этого совершенно невозможно судить о том, что вообще у него на уме и какими желаниями он движим, а также ради чего и главное – ради кого он живет. Нам даже неясна его личная позиция по отношению к проповеди Иешуа, разделяет ли он ее или отвергает, или он вообще к ней равнодушен. Поэтому если бы в романе не было Воланда и Иешуа, на фоне которых мы понимаем, что за человек перед нами, мы бы, наверное, никогда не поняли, что за человек в том числе и Афраний.

На фоне Иешуа все уже ясно: мы уже сказали, что Афрания как человека практически не видно за начальником такой службы, несмотря на то, что он полностью открытый и очень общительный человек, способный со всеми начать любой разговор и поддерживать хорошие отношения. Это отнюдь не скрытный и не закрытый в себе человек, несмотря на всю его поразительную таинственность. Напротив, по характеру он ближе всего именно к Воланду. Иешуа бы тоже не имел свою исключительную особенность, если бы состоял на какой-либо службе. Благодаря тому, что он свободен, он оказался полностью открытым человеком в том смысле, что, кроме человека Иешуа, в нем никого нельзя было увидеть. Если бы начальник тайной службы был сущностью самого Афрания, то вопросов к нему бы не было. А так он просто идеальный и безукоризненный исполнитель воли прокуратора, а не человек, которого бы можно было назвать идеальным.

Что касается Воланда, то тут проще всего представить, как бы повел себя человек, если бы тот играл с князем тьмы в шахматы, как это было перед балом в 50-й квартире. Совсем нетрудно заметить, что как Воланд, так и его присные играют во многие роли, надевая на себя разные маски, чтобы осуществлять среди людей свои планы, цели и замыслы. Но они могут быть такими только перед людьми, друг же перед другом они предельно настоящие. Никто не из нас не может сказать, что будто бы в момент игры с Бегемотом Воланд был с ним более настоящим, чем он был собою в совсем другое время и в другом месте. Что бы все четверо демонов ни делали, и какие бы маски они на себя ни надевали, совершенно очевидно, что они остаются всегда друг перед другом такими, какими они являются в действительности – перед самими собой. Словом, никакой фальши. Совсем другое дело – человек. Если бы, например, Мастер играл с Воландом в шахматы, то у него в силу осознания того, что перед ним дух, а не человек, вся фальшь мгновенно бы исчезла. Чисто психологически, когда человек точно знает, что перед ним ангел или демон, он не может на себя надеть какую-либо маску – перед духами он будет как можно больше откровенным. Если же Мастер уже играл бы, например, с Иваном, то тут характер игры как со стороны первого, так и стороны второго заключал бы в себе какую-нибудь фальшь, хотя бы она была сведена ими до минимума. Правда, при этом Мастер был бы более откровенен, чем у себя где-нибудь на работе, потому что на работе Мастер был бы тем, кем бы он работал, допустим, учителем, а в игре в шахматы в нем бы уже играл вовсе не учитель, а человек, то есть сам Мастер (а можно ли сказать, что в Воланде раскрывается человек, когда тот играет в шахматы?). И так с любым человеком. Так, Берлиоз с женою был одним, с Иваном – другим, с Лиходеевым – третьим, с коллегами в Грибоедове – четвертым, с самим собою – пятым, с Воландом – шестым и так далее. Но это ровным счетом никак не относится к одному единственному Иешуа Га-Ноцри: всегда, в любое время, во всяком месте, перед любым вообще человеком, он всегда был таким, каким он был перед всеми остальными людьми. Отсюда и получилось так легко и просто Иуде предать его, за что над Иешуа чуть ли не посмеялся сам Пилат. Но слова Иешуа подействовали на него, и он проникся его проповедью, и поэтому прокуратор не посмеялся над ним, а лишь разозлился на Иуду [50]. Вот в чем заключается кардинальное отличие Иешуа от Афрания. Несмотря на то что невозможно заметить за последним, чтобы он искал у кого-то одобрения и признания, начальник тайной службы мог быть в разное время и перед разными людьми совершенно разным. Иешуа же был всегда одинаковым.

Итак, люди, в отличие от Воланда и его присных, не всегда настоящие, так как в зависимости от ситуации или другого фактора действия человека определяются отношением к нему окружающих – таких же людей, как он, тогда как перед духами это стремление показать себя с наилучшей стороны сведено до минимума. Воланд, Бегемот, Азазелло и Коровьев не знают того, чтобы в иное время быть другими, в то время как с человеком это происходит постоянно. Иешуа и Афраний – единственные персонажи в романе «Мастер и Маргарита», за которыми невозможно заметить того, чтобы они искали к себе расположения других. Но если у Иешуа это имеет безусловное значение как основа всего человека, которым он является, то у Афрания это обусловлено чисто его профессиональным интересом и долгом службы. Это, конечно, не значит, что вне службы он совсем не такой, каким он представлен автором в романе, а это значит, что он такой, потому что некогда стал начальником тайной службы. Выбрав же другой жизненный путь, он был бы совсем другим человеком, пусть и с тем же характером, темпераментом и отношением к жизни, что и у Афрания, что еще лучше видно на фоне Воланда: тот, напротив, в кого бы он ни перевоплощался, всегда будет одною и тою же личностью – дьяволом. Вообще Афраний – это самая темная личность в ершалаимских главах. Совершенно непонятно, чего он искал в своей жизни, кто он вообще такой, зачем он включен в роман, откуда он и какую роль он играет в ершалаимских главах, если только она не ограничивается миссией зарезать Иуду по поручению Пилата. Эта личность окутана каким-то не развеивающимся туманом. И поскольку он этим очень похож на Воланда, то в его адрес так и хочется спросить: «…так кто ж ты, наконец?». Уж не Воланд ли он в самом деле? То, что у Михаила Булгакова к нему совсем другое отношение, чем к другим персонажам, совершенно очевидно, потому что не похоже, чтобы автор его включал в число Лиходеевых, Берлиозов, Римских, Соковых и остальных. Опять-таки отношение к нему больше всего похоже на отношение именно к Воланду и его демонам, а не к кому-либо другому, даже к Мастеру, Ивану и Маргарите (с чем будет согласен любой читатель, даже если тот не видит в Воланде и Афрании копию друг друга – одну личность). Как бы то ни было, то, что Афраний кажется человеком, который не ищет любви к себе и признания, обусловлено прежде всего желанием автора навести читателя на мысль, что это все-таки сатана. Если Воланд в наших глазах безукоризнен, то и его аналог тоже должен быть таким же. Но сама суть человека благодаря Иешуа была перед нами обнажена: человек не всегда такой, кто он на самом деле, потому что он ищет любви к себе, делая все из соображения, как на это посмотрят другие и оценят это, и поэтому он стремится быть подобным тем людям, чей образ принимается уже другими людьми.

7. Загадка второй части или две ключевые главы романа «Мастер и Маргарита»

Только глава «Никогда не разговаривайте с неизвестными» всегда оставалась неизменной на протяжении всей работы Михаила Булгакова над своим романом

Когда мы разбирали вопрос, кто такой Правдивый Повествователь, мы предположили, что почти вся вторая часть романа написана не со слов очевидцев и свидетелей, а благодаря таинственным сновидениям бывшего поэта Ивана Бездомного. Это может быть и так, но все-таки это предположение, которое требует себе альтернативы – другие варианты разрешения вопроса, каким образом была написана данная часть произведения. Чтобы не перегружать лишним текстом главу об авторстве московских глав, мы решили загадку второй части «Мастера и Маргариты» более подробно рассмотреть здесь, в этой главе.

В самом деле, наш вывод, что вторая часть представляет собою сновидения Ивана, является скорее предположением, нежели убедительной теорией, которая могла бы претендовать на объявление себя истиной. У каждого человека есть чутье на всякую фальшь и недосказанность. В этом смысле читатель, должно быть, почувствовал, что сам автор данного исследования не верит полностью в то, что вторая часть написана Иваном благодаря своим потусторонним видениям, в то время как теория, что первая часть была написана со слов свидетелей и очевидцев, звучит очень убедительно и охотно принимается. И, скорее всего, так оно и было. Эта теория уже не нуждается в доказательствах, и поэтому она нуждается только в опровержении и критике, тогда как теорию сновидений Ивана Бездомного еще требуется доказать, и поэтому ее опровержение необязательно, с нею можно просто не согласиться, если это кому-то необходимо. Но при этом напомним, что вопрос, мог ли Иван написать эту часть, не имеет смысла ввиду того, что в поле зрения имеется Мастер, который написал роман, текст которого совпал с реальной историей: «Я ничего и не боюсь, Марго, – вдруг ответил ей мастер и поднял голову и показался ей таким, каким был, когда сочинял то, чего никогда не видал, но о чем наверно знал, что оно было» (гл. 30). Если одаренный Мастер смог угадать, что происходило около двух тысяч лет тому назад, то тем более не менее одаренный Иван мог также угадать, что происходило в то время, в котором он лично жил. Поэтому тут стоит вопрос только в том, как, каким образом Иван написал вторую часть своего романа, а вопрос, мог ли он ее вообще написать, как мы выяснили, полностью, целиком отпадает. Так что спрашивается здесь только одно: как же Иван сумел угадать историю приключений Маргариты? Вот что, спрашивается, Иван сделал, когда перешел с текста 18-й главы романа на текст 19-й? Что он начал описывать?

Что вторая часть по своему восприятию как-то отличается от первой, это, должно быть, замечается неподкованными читателями только в единичных случаях. В большинстве же случаев читатели, впервые беря в руки роман, никакой разницы между двумя его частями не замечают и не улавливают. Это становится видным только уже при повторных прочтениях знаменитой книги.

Во всем эти две части абсолютно и тождественно одинаковы. В них один и тот же автор, один и тот же язык, один и тот же стиль, один и тот же тон, один и тот же дух и один и тот же, помимо всего прочего, настрой. Но, как сказала Лидия Яновская, в них же что-то такое улавливается, пусть и не сразу, что дает нам возможность эти части противопоставлять, как будто они в чем-то все-таки между собою отличаются. Но в чем состоит это отличие? Когда зритель надевает при возможности 3D-очки, то изображение на экране, как всякий знает, становится объемным. Фильм при этом остается абсолютно во всем таким же, каким был до очков, но тем не менее кажется, что он стал как будто каким-то другим. Вторая часть романа «Мастер и Маргарита» – это продолжение первой его части, которое как раз как будто написано автором – Правдивым Повествователем – в таких именно 3D-очках. И вот из-за этого-то ощущается эта едва уловимая разница, которая после обнаружения читателем становится уже очень заметной и ощутимой. Первая часть, как следует из слов Лидии Яновской, – это какой-то откровенный рассказ некоего свидетеля, который при этом как рассказчик почти не воспринимается. Все здесь предельно реалистично, несмотря даже на потусторонние явления, вроде того, как Азазелло вышел прямо из зеркала, или того, как Бегемот оторвал голову Бенгальскому и затем вернул ее на место. Во второй части уже все иначе, потому что даже там, где потусторонняя сила никак себя не проявляет, все кажется каким-то ненастоящим, если на все это смотреть на фоне или в свете первой части. Здесь тоже все предельно реалистично, но эта реальность тут отдает какой-то сказочностью, чем-то мистическим, как будто все, что тут рассказывается, есть на самом деле, но известно только единицам, вроде таким, как сама Маргарита. Все, что тут рассказывается, вполне может быть, но не может никем быть принято на веру, пока человек сам лично не поучаствует в этом. Еще можно поверить в то, что некий фокусник как будто чудом заставил заговорить черного кота или вызвал денежный дождь, который прекратился также по его воле, но поверить в то, что существует крем, который омолаживает, хоть и призрачно, на десять лет любую женщину, могут только крайние единицы. Еще можно поверить в то, что какой-то пиджак заговорил, но поверить, что кто-то вылетел из окна, очень тяжело даже сильно верующему в чудеса человеку. И еще можно поверить в то, что за кем-то не удается угнаться, как бы ни ускорялся шаг, но поверить, что в московской квартире проводился бал у самого сатаны, уже никто не сможет.

Тут вопрос именно в том, зачем автор решил вторую часть написать, будем так здесь выражаться, в очках, а первую – без очков? Неужели это имело для него какое-то принципиальное значение? И от чего тут нужно отталкиваться, чтобы прийти хотя бы к какому-то верному разрешению данных вопросов? Прежде всего обратим внимание, что эпилог, которым заканчивается роман, отнюдь не относится ко второй его части, точнее, только к ней одной. Эпилог «Мастера и Маргариты» вообще появился очень поздно – в самой последней редакции романа. Он подводит итоги всего того, что произошло в Москве, когда явился в нее Воланд, и что затем было засвидетельствовано в обеих частях романа о Мастере и Маргарите. Поэтому рассматривать эпилог нужно рассматривать как текст, который написан автором не в очках, а без них, хотя и он также несет на себе дух второй части романа. Сам по себе эпилог как раз не позволяет однозначно признать за московскими главами второй части «Мастера и Маргариты» вымысел Ивана Понырева. Если бы это было так, если бы Иван все сочинил: и бал у сатаны, и прощение Пилата, и отравление главных героев, то в таком случае остались бы без ответа вопросы, как нужно понимать те громко говорящие факты, что дом Грибоедова все-таки сгорел, квартира №50 – тоже, а вместе с ними – и подвал Мастера. Или как объяснить показания Варенухи, Николая Ивановича и Алоизия Могарыча, а также всех тех, кто был причастен к событиям, что были связаны с великим балом у сатаны? Раз в эпилоге все это описывается, значит, это действительно было, и это нельзя просто так списать на обыкновенный вымысел. Михаил Булгаков, можно полагать, почувствовал, предугадал, что читатель, толкуя его книгу, может с легкостью признать и затем объявить вторую ее часть чистым творчеством Ивана, и, чтобы это предотвратить, пришлось написать для всего романа также и эпилог, который бы эту проблему заранее устранил. Ведь такая идея в самом деле очень соблазнительна: если счесть всю вторую часть – текст с 19-й по 32-ю главу – вымыслом Ивана, то тогда уже не нужно будет объяснять природу бала у сатаны, толковать, что означает прощение Пилата на лунной площадке, и, конечно же, разбираться, что представляет собою смерть Мастера и Маргариты, а между тем, что же такое произошло в подвальчике Мастера, когда к тому явился Азазелло от Воланда, до сих пор интересует и волнует многих читателей. Насчет этого идеи есть, но все они не более убедительны, чем теория, что Иван написал вторую часть благодаря своим загадочным грезам, которые начались у него еще с того времени, когда он лежал в психиатрической клинике: «Перед приходом следователя Иванушка дремал лежа, и перед ним проходили некоторые видения. Так, он видел город странный, непонятный, несуществующий, с глыбами мрамора, источенными колоннадами, со сверкающими на солнце крышами, с черной мрачной и безжалостной башней Антония, со дворцом на западном холме, погруженным до крыш почти в тропическую зелень сада, с бронзовыми, горящими в закате статуями над этой зеленью, он видел идущие под стенами древнего города римские, закованные в броню, кентурии. В дремоте перед Иваном являлся неподвижный в кресле человек, бритый, с издерганным желтым лицом, человек в белой мантии с красной подбивкой, ненавистно глядящий в пышный и чужой сад. Видел Иван и безлесый желтый холм с опустевшими столбами с перекладинами. А происшедшее на Патриарших прудах поэта Ивана Бездомного более не интересовало» (гл. 27).

Как бы то ни было, каким образом была написана вторая часть, остается все еще загадкой. Ею она скорее всего, по крайней мере, в ближайшее время так и останется, но у нас имеются соображения, которые могли бы читателю помочь встать на тот путь, который бы привел его к авторским замыслам.

В романе «Мастер и Маргарита» всего 32-е главы, которые завершаются эпилогом. И если мы внимательно посмотрим на содержание данного произведения после его прочтения, то мы увидим, что из всех 32-х глав только две служат ключевыми. Несложно понять, что ими являются 1-я и 13-я главы. Именно с прихода дьявола на Патриаршие пруды началась вся чертовщина, происходившая в Москве. Воланд явился в Москву, чтобы устроить сеанс черной магии в театре Варьете и затем провести свой ежегодный бал в 50-й квартире, а также разобрать рукописи Герберта Аврилакского и, как мы выяснили, свести Ивана с Мастером. Самая первая глава вообще по-особенному выделяется из всего романа «Мастер и Маргарита», так как совершенно непохожа на остальные. Несмотря на шутливость и юмор Воланда, вся беседа на Патриарших имеет очень важный тон и носит весьма серьезный характер. Она напоминает чем-то официальные выступления, дискуссии, лекции или уроки, где люди говорят, как правило, о чем-то одном, на какую-то одну тему, в силу чего после всего этого у человека всегда имеется желание над чем подумать или что-то обсудить с друзьями. Все же прочие диалоги и беседы, что описаны Иваном в остальных главах, несмотря на всю предельную серьезность и значимость некоторых из них, напоминают обыкновенные разговоры, когда люди затрагивают какую-то тему, потому что именно это их в данный момент интересует. Оттого, сколько бы мы ни читали роман «Мастер и Маргарита», мы всегда будем читать внимательнее всех только самую первую его главу, где описывается беседа Воланда с литераторами. Почему Михаил Булгаков ее сделал именно такой, совершенно нетрудно понять. Ясно, что к такому роману как «Мастер и Маргарита» должно быть очень особенное вступление, которое задавало бы читателю нужный тон и настрой для дальнейшего чтения данного произведения. И ясно, что знакомство читателя с одним из самых главных героев романа, а именно с Воландом, должно быть также особенным, таким, чтобы читатель мог этого персонажа повнимательнее рассмотреть и изучить. Этот персонаж не должен был появиться в сюжете так, как все остальные герои, то есть случайно. Дальше же, что стало совершаться после рассказа Воланда о Понтии Пилате, было только следствием того, что происходило на Патриарших прудах, или подготовкой к тому, что должно было случиться в театре Варьете, где был проведен загадочный сеанс заграничного мага. До 12-й главы в романе описывается, как Воланд со своей шайкой готовился к этому сеансу и что происходило с Иваном в результате знакомства со странным иностранцем на Патриарших прудах. 12-я глава при этом, в отличие от 13-й, в комментариях не нуждается, кроме того, что мы можем сказать, что Воланд провел этот сеанс именно затем, чтобы увидеть москвичей в массе, о чем он еще сам говорил буфетчику Сокову.

Михаил Булгаков сумел описать знакомство Ивана с Мастером так, что оно получилось слишком загадочным и наводящим на многие вопросы. Наверное, каждому пятому читателю когда-то приходила в голову идея, что к Ивану на самом деле явился не Мастер, а сам сатана под видом последнего. Причина такой загадочности кроется в том, что весь разговор двух литераторов происходил лунной ночью, и к тому же эта глава носит 13-й номер, то есть таинственное число. Конечно, идея, что к Ивану явился сам Воланд, звучит слишком невероятно. Она могла бы быть убедительной только в том случае, если бы разговор Ивана и Мастера был прерван по какой-то причине в самом его начале, а в нашем случае мы имеем диалог, при чтении которого каждый читатель убеждается, что перед ним самый настоящий человек, потому что так, как говорил Мастер, говорить ни один из духов не смог бы, несмотря на все мастерство демонов в игре в людей, уж слишком человечен и откровенен вышел этот персонаж. Но при этом атмосферу загадочности 13-й главы снять нельзя, просто невозможно, а все из-за того, что, как мы сказали, вся беседа героев происходила ночью, которая была еще при этом не обыкновенной, а лунной. А луна в «Мастере и Маргарите», как известно, символизирует иллюзию и загадку. Вспомним, как Мастер явился к несчастному поэту:

«Иван, почему-то не обидевшись на слово «дурак», но даже приятно изумившись ему, усмехнулся и в полусне затих. Сон крался к Ивану, и уж померещилась ему и пальма на слоновой ноге, и кот прошел мимо – не страшный, а веселый, и, словом, вот-вот накроет сон Ивана, как вдруг решетка беззвучно поехала в сторону, и на балконе возникла таинственная фигура, прячущаяся от лунного света, и погрозила Ивану пальцем. Иван без всякого испуга приподнялся на кровати и увидел, что на балконе находится мужчина. И этот мужчина, прижимая палец к губам, прошептал:

– Тссс!» (гл. 11).

А теперь напомним себе, какую точную и ясную характеристику Правдивый Повествователь дает природе лунного света: «На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна, и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу» (гл. 4).

А вот как характеризует этот же лунный свет один из известных русских философов – Евгений Николаевич Трубецкой (это очень интересный и важный комментарий): «В качестве отраженного, лунный свет носит на себе печать неподлинного, обманчивого, – откуда и происходит французская поговорка – trompeur comme la lune (обманчивый, как луна). Всему, им освещаемому, лунный свет сообщает мечтательную, фантастическую и как бы неправдоподобную окраску, вследствие чего при лунном освещении иногда бывает трудно отличить сову от лешего, да и вообще действительность от призрака. Ночной облик твари таков и по своей метафизической природе – нечто среднее между действительным и призрачным: ибо ни к вечно действительному, ни к вечно призрачному он не определился окончательно. Отсюда – характерное для лунной ночи сочетание и смешение прекрасного и чудовищного. Отсюда и то двойственное, смешанное мистическое ощущение, которое вызывает у нас лунный свет. В нем есть что-то манящее и в то же время жуткое. Он открывает перед нами какую-то чарующую действительность грез и странных, сказочных видений. Видения эти пугают и отталкивают своим неправдоподобием. В этом сиянии, которое светит, но не греет, чувствуется какой-то обман, леденящий душу. Лунная ночь полна тайных искушений, которые возбуждают и волнуют: в ней есть гипноз и соблазн той внебожественной стихии, которая хочет жить своей собственной жизнью, но лишена внутренней теплоты и полна обманчивых отражений иной, дневной действительности. Оттого и блекнет этот неподлинный свет ночной со всеми его видениями, оборотнями, русалками и водяными пред радостью подлинной утренней зари» [51].

Все это было сказано к тому, что покров таинственности со знакомства Ивана и Мастера невозможно снять. Как бы ни был глубоко убежден читатель, что к Ивану явился обыкновенный человек, всегда будет стоять перед всеми вопрос, кто же на самом деле пришел к поэту ночью и что этот гость искал от разговора со своим новым соседом. Может быть, в самом деле встреча Ивана и Мастера была случайной, что последний просто так решил зайти к своему соседу, но 13-я глава так и останется в первой части романа «Мастер и Маргарита» самой загадочной и таинственной, и поэтому ее можно по всей справедливости счесть столь же важной и ключевой, какой является самая первая глава данного произведения. Действительно, то, что описывается, с 14-й главы до 18-й включительно, является только следствием того, что происходило в театре Варьете и в палате Ивана. Ивану было крайне важно включить в свою книгу весь роман о Пилате, все ершалаимские главы, и поэтому без 16-й главы, повествующей о казни Иешуа, его произведение обойтись явно не могло. Что касается вопроса, зачем Иван добавил в свою книгу описание сна Никанора Ивановича Босого, то на это до сих пор нет ответа. Одна из причин, по которой этот сон включил в роман уже сам Михаил Булгаков, совершенно очевидна: автор хотел на фоне сна Босого показать, что сон Ивана был не обыкновенным сном, какой приходит к каждому из нас часто ночью, а самым настоящим видением. А вот зачем это сделал именно Иван, как мы уже сказали, остается открытым вопросом. Неужели это для него что-то значило? 14-ю главу «Слава петуху!» можно смело обойти молчанием, так как с ней все также ясно, а вот 17-я и 18-я главы явно включены Иваном в роман лишь потому, что бывший поэт Бездомный не мог начать повествование истории Маргариты сразу же после описания своего таинственного сна, в котором он видел казнь Иешуа Га-Ноцри. Переход с первой на вторую часть романа должен был быть естественным, закономерным, и поэтому Ивану пришлось немного описать то, что произошло уже после проклятого сеанса. По этой причине обе главы – 17-я и 18-я – кажутся немного скучноватыми, по крайней мере, они не могут по своей интересности превзойти предыдущие главы. Они написаны автором именно так, как будто тому просто было нужно что-то написать, а сам он этого не совсем хотел. Конечно, знакомства неудачливых визитеров с Воландом и его шайкой выглядят очень смешно и забавно, особенно разговор буфетчика с магом, который сказал своему незваному гостю, что осетрина бывает только первой свежести, но все-таки нужно признать, что 18-я глава, как и 17-я, были включены Иваном в роман прежде всего потому, что тот не мог цепь повествования событий первой части своего произведения оборвать на описании казни Иешуа Га-Ноцри, чтобы затем начать описывать историю Маргариты и ее встречу с Мастером.

Таким образом, в первой части романа, которая была написана со слов свидетелей и очевидцев, что пострадали от знакомства с Воландом, только 1-я и 13-я главы имеют крайне важное значение, все же прочее, что описано в остальных главах, является только следствием того, что произошло на Патриарших прудах, в театре Варьете и в палате Ивана Бездомного. Чтобы было опять проще все это воспринять, мы приведем еще одну таблицу, в которой, правда, будет заранее нами сказано, какие главы являются ключевыми уже во второй части романа «Мастер и Маргарита»:

Мы не будем давать больших комментариев второй части романа, так как в этом нет особого смысла, потому что вторая часть как раз для нас является вопросом, что же такое она на самом деле представляет и как ее нужно понимать. Но мы что-то все-таки скажем. Нетрудно понять, что то, что описывается в первых четырех главах второй части, служит только подготовкой к тому, что должно было произойти в 50-й квартире, то есть подготовкой к балу у сатаны и извлечению из клиники Мастера. С самим балом все понятно, а вот насчет застольной беседы надо сказать, что вся 24-я глава похожа на текст, в котором автор как будто расставляет все точки над буквой «i». Такова просто атмосфера того разговора, который шел между всеми главными героями, в числе которых не было только одного Ивана Бездомного. Все же остальное, что описывается до эпилога, является, как можно понять, также только следствием беседы Воланда и главных героев, встретившихся друг с другом в его квартире. Без воскрешения из пепла рукописей Мастера силой дьявола мы бы не смогли увидеть 25-ю и 26-ю главы, в которых рассказывается об убийстве Иуды и погребении казненных и в которых читатель лицом к лицу сталкивается с тем самым Афранием, в котором можно заподозрить Воланда. А 27-я и 28-я главы о конце 50-й квартиры и последних похождениях Коровьева и Бегемота скучноваты так же, как и те самые две последние главы первой части, поскольку они включены Иваном в роман тоже прежде всего потому, что без них невозможно продолжение повествования событий, которые должны завершиться прощением Пилата. Иван не мог продолжить свой роман после 26-й главы описанием диалога Воланда и Левия Матвея. Что касается остальных глав: 29-й, 30-й, 31-й и 32-й, то мы скажем только то, что они написаны автором так, что они читаются очень и очень быстро, на одном дыхании, как будто рассказчик куда-то очень спешит, как будто он начал следовать зову своего собственного героя: «Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора» (гл. 27). Но этот быстрый темп теряет всю свою скорость именно тогда, когда речь доходит до того, что рассказывается в эпилоге, о котором Мариэтта Чудакова справедливо пишет следующее: «Вкус к разгадыванию, который весьма был свойствен Булгакову, ощутим в эпилоге, писавшемся весной 1939 года, ощутимы в нем и следы психологической усталости и от самих событий, и от постоянных гаданий. <…> «Сделанное сделано» – лейтмотив эпилога. Эпилог романа – это место действия, покинутое не только Воландом и его свитой и не только Мастером. В нем утрачена и параллельность тех двух временных планов человеческой жизни, связь между которыми осуществлялась творческой волей Мастера. И здесь особое значение приобретала та роль, которая была уготована в эпилоге Ивану Николаевичу Поныреву – тому, кто в романе был Иваном Бездомным» [52].

Очевидно, по тому же самому принципу, что и Иван, Мастер действовал, когда писал свое сочинение. Мастер не мог начать свой роман сразу же с последних двух глав (с 25-й и 26-й), где описывается замысел Пилата и убийство Иуды. Ему нужно было сначала описать суд Пилата и казнь Иешуа (2-я и 16-я главы), а только потом уже приступить к описанию тщетных попыток прокуратора как-то оправдать свой смертный приговор. Это – одна из очевиднейших причин, почему вторая часть ершалаимских глав так отличается от первой, ничем при этом от нее не отличаясь, как будто ее сочиняли в 3D-очках. Если задачей Ивана было написать роман о Мастере и Маргарите, которая согласилась стать королевой бала у сатаны ради своего героя, то задачей Мастера было написать роман о том, как Пилат стал беспокоиться в каждое полнолуние из-за того, что он чего-то не успел договорить с тем арестантом, которого ему пришлось судить четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. И поэтому каждому автору пришлось сначала написать к своей основной истории предысторию – с чего все началось. При этом оба романа, несмотря на все сходство между собою, друг от друга весьма отличаются. И это понятно: они написаны не одной и той же рукой. Московские главы имеют своего рассказчика, который отрекомендовался читателю как Правдивый Повествователь, и помимо этого, текст «большого» романа, по содержанию своему, заключает в себе очень много сатиры. В ершалаимских же главах никто к читателю уже не обращается, и никто из героев там вообще не высмеивается.

Как видно, все главы романа «Мастер и Маргарита» написаны по принципу строгой причинно-следственной связи. Все, что описано в романе, не могло бы быть, не могло бы произойти, если бы Воланд не явился на Патриаршие пруды, а Иван в результате встречи с сатаной не познакомился бы с Мастером. Все началось именно с этих двух событий. Именно эти два события стали мучить бывшего поэта Бездомного постоянным вопросом: «так кто ж ты, наконец?», который он вставил в эпиграф. Поэтому все тайны и вся проблематика романа прежде всего упирается в 1-ю и 13-ю его главы, и как читатель растолкует для себя эти два места, так он будет понимать и весь роман в целом, особенно всю вторую его часть. Если, например, кто-то решит, что вместо Мастера к Ивану в самом деле явился Воланд [53], то тогда это будет означать, что действительно вторая часть является чистым вымыслом Ивана, поскольку из такого повторного явления к поэту сатаны будет следовать, что сатана просто хотел через книгу Ивана выпустить в свет роман о Пилате. И это будет, кроме того, означать, что вообще автором романом о Пилате или ершалаимских глав является сам Иван, а Мастер – это всего лишь его герой, который умер в соседней палате. Тот же, кто приходит Ивану во сне каждое весеннее праздничное полнолуние, – это всего лишь галлюцинация, обусловленная тем самым инфернальным лунатизмом, про который мы говорили во 2-й главе нашего исследования. Интересный, не правда ли, расклад событий? Это, конечно, маловероятно, о чем мы уже говорили, но мы просто привели данный пример для того, чтобы показать, насколько зависит толкование всего романа «Мастер и Маргарита» от понимания двух его ключевых глав – 1-й и 13-й. По нашему же толкованию выходит, что Воланд в действительности еще раз явился к Ивану, но не под видом Мастера, а невидимым образом, когда ему пришлось покинуть сеанс черной магии в театре Варьете, чтобы послушать разговор двух соседей, которых разделяла всего одна стена. Поэтому желание Ивана услышать продолжение истории о Пилате была исполнена волей сатаны, а тот в свою очередь переместился в палату больных не за чем иным, как именно затем, чтобы узнать, захочет ли Иван под влиянием знакомства с безымянным героем написать продолжение романа о Пилате или нет. И это произошло: Иван настолько влюбился в своего незнакомца и настолько полюбил его рассказ с его главной героиней, что у поэта не могло не возникнуть желание написать роман именно о Мастере и Маргарите – о своем лунном госте и его возлюбленной, имя которой тот не стал озвучивать своему новому другу. И ясно, что поэт не мог не включить в свою книгу и роман о Пилате, потому что это очень естественно с его стороны. С этим все понятно, но вопрос, каким же образом была написана вторая часть «Мастера и Маргариты», все так же остается открытым.

А теперь настала пора перейти нам к самой важной части данного «Следствия по делу Воланда»!

8. Человек или дьявол: если Афраний – Воланд, то откуда это знал Мастер?

Почему Воланда нет в ершалаимских главах, если, по его словам, на суде Пилата он присутствовал лично, «но только тайно, инкогнито»?

Существует очень интересное устоявшееся мнение, согласно которому Афраний и Воланд – это один и тот же… Тот же кто? Человек? Это же хотелось сказать? Но ведь Воланд – это никакой не человек, он дух, и поэтому при возникновении предположения, что эти герои – один персонаж, нам бы следовало подумать, что Воланд и Афраний – это тот же самый дьявол. А такое высказывание звучит для слуха слишком непривычно и даже, надо сказать, как-то дико. Гораздо естественнее было бы сказать, как мы выразились ранее, хоть и ошибочно. А это о многом говорит.

Кульминационный момент «Следствия по делу Воланда»

Но прежде чем мы перейдем непосредственно к изложению данной главной и долгожданной главы, мы зададим читателю всего один вопрос, на который желательно ему ответить так, словно он забыл о всем прочитанном, хотя это совсем необязательно. Вот что именно, что конкретно меняется в персонаже по имени Афраний в тот самый момент, когда мы перестаем считать его человеком и начинаем видеть в нем духа, потому что у нас возникло предположение, что это на самом деле Воланд? Можно ли сказать, что тут меняется только одно имя и больше ничего? Оба Афрания, один из которых – сатана, а другой – человек, как мы видим, друг с другом не сливаются в одно существо, они так и остаются двумя разными личностями, и все это несмотря на то, что они оба во всем, что только в них ни есть, тождественны друг другу: у них один характер, один голос, одна внешность, один запах, одни мысли, одна речь и все остальное. Нет в них обоих чего-то такого, в чем бы они расходились. Но почему-то это абсолютное тождество поразительным образом не приводит же их обоих к взаимному слиянию: один Афраний для нас – человек, другой же Афраний – дьявол. Вот над чем следует сперва подумать читателю, прежде чем он перейдет к чтению данной главы. Это центральный вопрос настоящего исследования. Читатель может отвечать на это как ему угодно. Он даже может сказать, что в этом переходе с одного Афрания на другого как раз ничего, кроме имени, не меняется. Но такой ответ будет неизбежным образом означать, что и в самом Воланде от самого дьявола также ничего, кроме одного имени, не останется: он будет сатаною только потому, что мы его так просто называем: себя мы именуем людьми, а Воланда и его присных – дьяволом и демонами просто потому, что нам с чего-то это захотелось. Поэтому от собственного ответа читателя прямым образом зависит его личные убеждения и представления по вопросу, кто такие вообще Воланд, Азазелло, Коровьев и Бегемот.

И раз уж мы задали читателю один вопрос, то мы предложим еще ему и другой – самым прямым образом с ним связанный. Смущают ли читателя чем-либо известные фразы из романа Михаила Булгакова, что мы сейчас представим ниже? Не вызывают ли они в нем смутные чувства, хотя бы едва заметные, в свете или на фоне первого вопроса, что предложен был сейчас читателю, когда мы спросили, что меняется в Афрании, если в нем начинают видеть Воланда? Говорят ли они вообще о чем-то или нет? Вот они высказывания из романа:

«Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?» (гл. 1);

«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер» (гл. 1);

«– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете» (гл. 2);

«Ну что же, – задумчиво отозвался тот, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их… – и громко приказал: – Наденьте голову» (гл. 12);

«Совсем худо, – заключил хозяин, – что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения. Среди лиц, садившихся со мною за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы!» (гл. 18);

«Ну, что же, смелее! – поощрял Воланд, – будите свою фантазию, пришпоривайте ее! Уж одно присутствие при сцене убийства этого отпетого негодяя-барона стоит того, чтобы человека наградили, в особенности если этот человек – женщина. Ну-с?» (гл. 24);

«Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость» (гл. 25).

Итак, вернемся к нашей теме. Вообще, надо сказать, что данная теория тождества Афрания и Воланда – это больше, чем просто теория. Все теории частны и имеют конкретного автора, имя которого они носят. Поэтому мы так и говорим: этот соорудил такую-то теорию, этот – такую-то, а этот – такую-то. И чтобы ни придумал человек, практически всегда найдется возможность опровергнуть любые его утверждения. Когда же мы приходим к предположению, что Афраний – это Воланд, то это нельзя опровергнуть, потому что такова особенность любого предположения – что оно не утверждение. Положим, что сам Михаил Булгаков вовсе не считал Воландом Афрания, и если бы мы об этом сейчас узнали, то, спрашивается, повлияло бы это как-то на наше предположение? Нет, не повлияло бы. Просто никто из нас уже не видел бы в этих персонажах одну личность, потому что против воли автора и очевидности никто не пойдет, так как в этом нет никакого смысла. Но сам факт того, что до этого люди просто полагали, что Афраний – Воланд, так и останется по-прежнему в нашем внимании. Он так и будет говорит нам о всем том, что тут было уже сказано. И можно говорить с полной уверенностью, что Михаил Булгаков об этом знал: он знал, что некоторые читатели заметят сходство этих персонажей, он знал, что их смутит признание Воланда, которое на почве отсутствия демонов в ершалаимских главах кажется непонятным, если только не полагать, что там Воланд был просто невидим. Михаил Булгаков знал, что некоторые читатели, сопоставив эти два обстоятельства, заподозрят в Афрании Воланда, и начнут на этом строить свои теории, даже если сам автор не видел в них одного человека, то есть одну личность (мы ошиблись, правда, намеренно, чтобы лишний раз показать, что демоны и люди отличаются не только одними именами). А зачем Михаилу Булгакову это было нужно, если, допустить, что мысль о тождестве Афрания и Воланда на самом деле ложна? Все просто: автор хотел, чтобы читатель, начав видеть в начальнике тайной службы нечистую силу, как раз и задался тем самым вопросом, который мы уже задали читателю выше. Писатель просто хотел, чтобы у нас возникла мысль сравнить Воланда и человека: посмотреть на людей на фоне демонов, чтобы благодаря этому сравнению мы увидели, кто такой вообще человек и зачем он существует. Сам же по себе вопрос, Воланд ли Афраний или нет, имеет второстепенное значение. Тут важно прежде всего и в первую очередь именно само предположение со стороны читателя. И мы сейчас увидим, что в самом деле не существует пока таких убедительных доводов, которые смогли бы нас полностью уверить в том, что Афраний – это Воланд, или, наоборот, в том, что начальник тайной службы – это все-таки человек, а никакой не дух.

Некоторые доводы в пользу этого тождества мы уже назвали, когда раскрывали содержание предыдущих глав. Например, Левию Матвею Воланд почему-то сказал, что тот с ним всегда говорит на разных языках, а между тем никакого свидания Левия Матвея с князем тьмы до этого мы совсем не видели, или Афраний пересказал Пилату слова Иешуа о том, что трусость – один из главных человеческих пороков, хотя в таком романе как «Мастер и Маргарита», в романе о сатане, и при такой бесконечной важности этих слов, это естественно было бы сказать именно дьяволу, а не кому-то другому. Кому, как не ему, знать, какой из пороков самый главный?

Естественно, предположение, что Афраний – Воланд, нашло себе место не только в среде читателей, но и среди исследователей. Вот что, например, пишет Борис Гаспаров: «Итак, в романе имеется три главных временных среза, заданных уже в самом начале повествования словами Воланда о том, что он присутствовал и за завтраком у Канта, и в Ершалаиме. Следовательно, присутствие Воланда должно служить определяющим фактором, связывающим все эти временные планы друг с другом. <…> сейчас в первую очередь попытаемся определить, имеются ли какие-либо следы пребывания Воланда в Ершалаиме. Никаких прямых указаний на это, однако, в романе нет, за исключением утверждения самого Воланда. Но ведь Воланд говорит, что он находился в Ершалаиме «инкогнито»; это значит, что он не был просто невидим (как можно было бы предположить), а именно присутствовал, но не в своем обычном, а в травеcтированном обличье. Значит, в романе Мастера следует искать отнюдь не прямые, а скрытые, замаскированные следы данного персонажа» [54]. А вот не менее важное замечание по этому же вопросу Александра Зеркалова: «Недаром же много раз, и очень настойчиво, Булгаков демонстрирует всеведение Афрания, его неограниченные возможности. Почему-то он знает все об Иуде (род занятий, внешность, страсти и страстишки). Ему известны тайны храмовых совещаний, он располагает всеми печатями, даже храмовыми. Город наводнен его агентами – среди них случайно оказывается подруга Иуды… Он прекрасный организатор – как быстро и безупречно он устраивает убийство того же Иуды! А как невозмутим, как умен! Он сам делает то, о чем не смеет прямо озаботиться прокуратор: Иешуа хоронит в приличной одежде; без приказа приводит Левия Матвея… По всеведению и могуществу Афраний похож на Воланда. Нет, не зря прокуратор восхищается своим подчиненным!» [55].

Как видно, и у исследователей первым основным поводом искать Воланда в ершалаимских главах служит заявление самого иностранного консультанта, который признался Берлиозу и Бездомному, что присутствовал на суде Пилата, «но только тайно, инкогнито», из-за чего оба литератора сочли его сумасшедшим. Другой повод отождествлять Воланда с Афранием – это очень похожий характер общения обоих персонажей с другими героями романа. Хотя у Афрания и высокий голос [56], а у Воланда – низкий, читатель замечает, что особенность общения с людьми у данных героев очень похожая, как будто одного и того же… персонажа (но удобнее было бы сказать: человека). И это очень хорошо замечается благодаря тому, что оба разговора Пилата с Афранием были достаточно продолжительными: в первых двух ершалаимских главах читатель ничего не слышит от загадочного человека в капюшоне, кроме одного единственного слова: «мертв», в последних же главах романа о Пилате читатель, который уже довольно хорошо знаком с Воландом, видит развернутый диалог Пилата и этого же самого таинственного человека, в котором ощущается дух московского гостя. Кроме того, в московских главах, несмотря на то, что Афраний не такой главный герой ершалаимских глав, как Пилат, Га-Ноцри и Матвей [57], сам начальник тайной службы почему-то не появляется, что заставляет читателя также отождествлять его с Воландом. Это уже третий основой повод. В самой последней ершалаимской главе мы даже видим прислужников Афрания, по количеству соответствующих числу членов свиты Воланда: смертная и замужняя Низа явно могла быть той, кому на смену пришла ведьма Гелла, которую автор несколько раз назвал девицей, ту выпрыгнувшую из-за маслины перед Иудой мужскую коренастую фигуру и ее напарника можно счесть за Азазелло и Бегемота, которые вместе побили Варенуху в уборной, а оставшаяся правая рука Воланда Фагот-Коровьев – это, видимо, тот самый помощник Афрания Толмай [58], что руководил командой погребения казненного Иешуа и двух с ним повешенных разбойников. И помимо этого, упомянутый завтрак Воланда с Кантом, не узнавшего в своем собеседнике сатану, действительно служит аргументом, что Воланд может, по слову Бориса Гаспарова, быть «не в своем обычном, а в травеcтированном обличье».

Сам лично, однако, Михаил Булгаков, скорее всего, не думал, что на службе пятого прокуратора Иудеи состоял сам сатана, поскольку такое допустить может только человек, искренно верящий, что людям в древности помогали воздвигать великие здания, особенно египетские сооружения, инопланетяне, которых потом все дружно приняли за богов. Как удобно было бы Титу во время взятия Иерусалима иметь у себя в распоряжении хотя бы трех таких тайных слуг, и тогда не нужно было бы, держа в осаде город, морить жутким голодом несчастных повстанцев. И не произошло бы столь сокрушительного поражения в Тевтобургском лесу, если бы римляне отправили заранее такого Афрания зарезать Арминия, заманившего врага в засаду. А если бы в дружине нашего князя Игоря служил такой Афраний, то не пришлось бы, наверное, святой княгине Ольге мстить древлянам за своего мужа. Конечно, тайная или, лучше сказать, темная сторона истории человечества весьма богато и насыщенно наполнена многими мифами, легендами и рассказами о сношениях сатаны с человеком. Об этом, например, говорится в тех двух самых книгах о дьяволе, которыми руководствовался Михаил Булгаков при создании своего романа («История сношений человека с дьяволом» Михаила Орлова и «Дьявол в быту, легенде и в литературе Средних веков» Александра Амфитеатрова). Тот самый чернокнижник Герберт Аврилакский, о котором Воланд упомянул в разговоре с литераторами, согласно легендам, будучи папой Сильвестром II, имел, например, непосредственное общение с самим сатаной. Но эти истории, о которых рассказывается в двух данных книгах, свидетельствуют только о случайных, не входящих в какую-то систему встречах человека с бесами. Эти явления бесов подобны именно тем явлениям дьявола, что описаны в московских главах романа Михаила Булгакова. Если же Афраний – это все-таки сатана, то мы тут имеем уже, очевидно, не случайные встречи, а сношения человека с дьяволом, которые вошли в определенную человеческую систему. Афраний находится при Понтии Пилате, как говорится, на постоянной основе, а не как прохожее лицо. Сам Афраний говорил Пилату, что начал службу в Иудее при Валерии Грате, исполняя ее уже пятнадцатый год. Не только за это время, но даже менее чем за четверть этого срока давно бы уже кто-то заметил в начальнике тайной службе и его слугах что-то странное, неземное и потустороннее. Никакая тщательная маскировка тут бы не помогла. Афрания давно бы уже разоблачили. Правда, первого свидетеля, наверно, постигла бы та же участь, что досталась Ивану, которого все, кроме Мастера, сочли за сумасшедшего человека.

Но самое главное, что служит против отождествления Афрания и Воланда, как бы они ни напоминали друг друга, – это осведомленность и границы знаний Мастера как автора романа о Пилате. Мог ли тот, спрашивается, как-то узнать или откуда-то почерпнуть, что на службе Понтия Пилата был князь тьмы? Если Афраний – Воланд, то откуда это знал сам Мастер? По роману, Мастер, выиграв деньги и бросив службу в музее, поселился в московском подвале, который был достаточно богат литературой: «<…> а в первой комнате – громадная комната, четырнадцать метров, – книги, книги и печка», – говорил лунный гость Ивану, рассказывая о себе. Здесь он и начал сочинять свой роман, в работе над которым вскоре стала помогать Маргарита, вдохновляя нового мастера. И вот что интересно: могла ли в этих условиях прийти в голову Мастера мысль, что Пилату служил не просто дух, замаскированный под человека, о чем даже не знал сам прокуратор Иудеи, а дух, существование которого скрывалось от лишних глаз, почему об Афрании, вернее, об его тайной службе, никто практически ничего не знал? Афраний даже не имеет второго личного имени – прозвища, в отличие от прочих персонажей ершалаимских глав. Понтий Пилат, Левий Матвей, Иешуа Га-Ноцри, Иосиф Каифа, Иуда из Кириафа и Марк Крысобой, относительно которого Пилат сам сказал, что «Крысобой» – это прозвище: «А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, – он – добрый?», – все они имеют второе имя, а Афраний и тот один из его помощников Толмай, руководивший командой погребения, его не имеют, потому что являются тайными агентами, состоящими на службе у прокуратора Иудеи. Кто будет давать прозвище тому, о ком никто практически не знает? Можно также заметить, что имя начальника тайной службы все время держится автором в тайне, пока прокуратор сам его не проговаривает, говоря наедине со своим слугой. Авторство Мастера решительно говорит против того, что Афраний и Воланд – это один персонаж, так как никто не смог бы этого узнать.

Как мы видим, существуют одинаковые по силе убедительности доводы в пользу и против того, что Афраний – это Воланд. И, должно быть, мы никогда точно не узнаем, как задумывал сам автор. И можно с уверенностью утверждать, что на какой бы стороне ни стоял читатель, будет ли он считать Афрания Воландом или нет, каждый раз он будет задумываться над этим вопросом, когда будет приступать к очередному чтению романа или хотя бы к просмотру к какой-либо из его экранизаций. Начальник тайной службы так и останется загадкой в читательском мире, и нас всегда будут озадачивать эти слова из 26-й главы: «и лунная ночь тотчас отступила в сад, как будто Афраний увел ее с собою». О чем говорит эта многозначительная строка, если не о том, что тот – Воланд?

Причину же, по которой Михаил Булгаков сделал Афрания похожим на Воланда, мы уже озвучили. Действительно, когда читатель приходит к мысли, что Афраний – это, может быть, Воланд, он сам спотыкается на собственных словах, видя их крайне неверную формулировку: «Мне кажется, – полагает читатель, – что Воланд и Афраний – это один и тот же… тот же персонаж». Читательская мысль здесь спотыкается, сбивается подобно Мастеру, не знавшему, «как обращаться к коту, на «ты» или на «вы», и приходит к верной идее подобно тому, как ученая мысль спотыкается, видя упавшее яблоко, и приходит к открытию физического закона. В самом деле: когда Афрания принимают за человека, мы видим в нем одного персонажа, а когда Афрания принимают за дьявола, мы видим в нем уже другого персонажа! Это отнюдь не один персонаж! Два в таком случае выходят совершенно разных романа о Пилате, но с совершенно одинаковым изложением текста! Текст один – романа два. Как будто перед нами какой-то парадокс. Но перед нами не парадокс, а вопрос, который ставит перед лицом читателя Михаил Булгаков и роман «Мастер и Маргарита»: Афраний – это человек или дьявол?