В 3-й главе данного «Следствия по делу Воланда» было весьма кратко и достаточно сжато сказано о том, что членов свиты Воланда связывают отнюдь не человеческие отношения – отнюдь не любовь, ни к чему, кроме как к человеку, не сводимая – отнюдь не любовь, которую здесь можно заменить словом «человечность». Любовь в любом виде и во всякой форме очеловечивает Воланда, в результате чего он перестает быть дьяволом. Князя тьмы, Коровьева, Азазелло и Бегемота действительно что-то связывает и объединяет, но об этой связи и данном единстве мы можем говорить только языком так называемой апофатики, то есть языком отрицания. Все четыре демона «Мастера и Маргариты» – это не родственники, не братья, не друзья, не приятели, не единомышленники и не товарищи, а духи, которых объединяет не кровь, а дух. Мы видим, что в своей свите Воланд главный: Азазелло, Коровьев и Бегемот всегда обращаются к Воланду на «вы», а тот к ним, напротив, всегда обращается на «ты», но это главенство не лежит ни в какой мере бременем на плечах демонов романа Михаила Булгакова. Подчинение Азазелло, Коровьева и Бегемота Воланду выглядит совершенно свободным и добровольным. Исполняя волю Воланда, они исполняют целиком, всецело свою волю. Когда Воланд дает демону какое-то распоряжение, тот уже заранее знает, что ему будет велено исполнить, то есть их всех вчетвером действительно можно назвать одной силой, «что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Это их общее настоящее имя. Не одного только Воланда так зовут. Всех троих подчиненных князю тьмы демонов можно назвать, выражаясь богословским языком, другими ипостасями Воланда. Именно поэтому о всех деяниях и проделках, осуществляемых Азазелло, Коровьевым и Бегемотом, можно говорить как о действиях, произведенных самим Воландом, о чем красноречиво свидетельствует весь роман, когда следствие возложило всю вину и ответственность на одно лицо, которое пришло в Москву под крайне редким именем Воланд (хотя искали при этом и его подчиненных). Даже в данном исследовании под именем Воланд в одних случаях подразумевается конкретное лицо, в других – вся его свита, что надо понимать по контексту сказанного и что полностью позволительно. Послал телеграмму дяде Берлиоза в Киев Бегемот, но сделал это и Воланд. Побит в уборной Варенуха был Бегемотом и Азазелло, но причастен к этому был и Воланд. Сожгли Грибоедов и торгсин Коровьев и Бегемот, но совершено это было и Воландом. Просто во всех, включая эти, случаях Воланд действовал не лично сам, а через своих помощников. Тут уместно вспомнить разговор с буфетчиком в 18-й главе:
«– Вчера вы изволили фокусы делать…
– Я? – воскликнул в изумлении маг, – помилосердствуйте. Мне это даже как-то не к лицу!
– Виноват, – сказал опешивший буфетчик, – давать сеанс черной магии…
– Ах, ну да, ну да! Дорогой мой! Я открою вам тайну: я вовсе не артист, а просто мне хотелось повидать москвичей в массе, а удобнее всего это было сделать в театре. Ну вот моя свита, – он кивнул в сторону кота, – и устроила этот сеанс, я же лишь сидел и смотрел на москвичей».
Нельзя совершенно также сказать, что Воланда и его слуг связывают профессиональные интересы или какая-то общая идея. Воланд прибыл в Москву, чтобы разобрать рукописи Герберта Аврилакского, утроить сеанс черной магии в театре Варьете и провести свой ежегодный бал в 50-й квартире. Означает ли это, что без этих целей все четыре беса разошлись бы по разным сторонам? Конечно, нет! Но опять-таки их невозможность разойтись или разъединиться нельзя объяснить некой личной привязанностью друг ко другу, которой у них нет, так как это их очеловечило бы. В свите Воланда не может быть ни ревности, ни ссоры, ни большей расположенности к одному бесу, чем к другому, так как этой расположенности вообще нет и не может быть.
На не человеческое происхождение Воланда больше всего намекает нахождение в его свите одного человека – женщины Геллы. Она-то и может кого-то полюбить или к кому-то привязаться – проявить свою человечность, из-за которой, иногда к сожалению, а иногда к счастью, происходят погрешности в профессиональной сфере – в деле, какому служит человек. Именно поэтому Воланду надежнее дать важное поручение кому-либо из бесов, а не Гелле, так как та может быть чем-то соблазнена или чем-либо искуситься и испортить назначенное дело. Любовь и подобные этому явлению чувства как проявления человечности не могут стать помехой на пути и для Азазелло, и для Бегемота, и для Коровьева.
Командой же тайной службы Афрания, напротив, движут одни профессиональные интересы и, возможно, какое-то желание угодить правителю. Ведь, если бы Понтий Пилат распустил эту команду, все слуги Афрания разошлись бы по своим сторонам и делам, и только возможная былая привязанность могла бы сохранить их верное единство, которое поддерживалось до роспуска благодаря одному долгу службы. Всех агентов команды Афрания, включая его самого и прислужницу Низу, можно охарактеризовать как людей, которые стараются всеми силами и всем желанием по долгу службы не проявлять, насколько это возможно, свою человечность. У всех тайных агентов Пилата общая задача – похоронить в себе человека и оставить от него одно только имя. С этой задачей, например, безупречно справилась Низа, которая, судя по тексту, была любовницей Иуды. Она смогла хладнокровно сыграть любящую и ласковую женщину, выманить предателя за город, и при этом не поддаться его словам об искреннем желании свидеться. Афраний мог только верить в успех Низы, но не мог этого знать. Полная уверенность тут могла бы быть, если бы на месте Низы был реальный дух, не знающий по своему происхождению любви и подобной ей человечности. Прекрасно справились со своей работой и те двое убийц, что хладнокровно зарезали Иуду в Гефсиманском саду. Тот их умолял сохранить ему жизнь, но на эту просьбу им как профессиональным убийцам даже не пришлось подавлять в себе простую жалость, возникающую у любого человека, которому поручили кого-то убить впервые в своей жизни.
В 26-й главе есть очень интересный момент, когда перед въезжавшим в город Афранием вскочили караульные солдаты, игравшие в кости: «Всадник подъезжал к южным воротам Ершалаима. Под аркою ворот танцевало и прыгало беспокойное пламя факелов. Караульные солдаты из второй кентурии молниеносного легиона сидели на каменных скамьях, играя в кости. Увидев въезжающего военного, солдаты вскочили с мест, военный махнул им рукой и въехал в город». В данных строках как раз описан случай явно проявленной солдатами своей человечности. То, что они захотели поиграть, означает, что перед нами были настоящие люди. В этой игре их уже объединяла отнюдь не караульная или солдатская служба, а обыкновенная человечность, которая называется любовью и более искренно связывает людей. Быть солдатом и быть на карауле – это профессиональный интерес, который может возникать по разным совершенно причинам, основными и наиболее частыми из которых можно назвать чувство чести или долга и желание занимать видную должность, которая дает пропитание. Но каковы бы ни были причины, по которым данные люди стали воинами, игра в кости в данном случае велась не по причине профессиональных интересов, а по причине личного общения между собою. Даже если это были далеко не друзья и не приятели, а, напротив, враждебно настроенные соперники или недруги, в любом из возможных случаев в каждом тут солдате играл именно человек, а не солдат, что, например, нельзя сказать уже о Воланде. Из того, что князь тьмы играл перед балом со своим котом в шахматы, тут нельзя уже сказать, что в каждом из них играл человек (прежде всего потому, что они бесы). Бегемот играл именно с тем Воландом, каким тот был всегда, и, наоборот, Воланд играл именно с тем самым Бегемотом, какого он знал, сколько был с ним вместе. Нельзя сказать совершенно, что тут Воланд в смысле личной связи с Бегемотом был более настоящим, чем он был собою на Патриарших прудах, где он притворялся случайно проходившим иностранцем. Друг для друга Воланд, Азазелло, Бегемот и Коровьев не бывают менее или более настоящими. Все четверо всегда друг для друга предельно одинаковы. Никакой, даже едва уловимой, фальши.
Афрания и его команду, таким образом, объединяет служба, профессиональный интерес, дело, которому они себя отдали и посвятили. А Воланда, Азазелло, Бегемота и Коровьева объединяет уже нечто другое – некая одна воля или сила, но точный характер и природу их взаимоотношений и единства определить нельзя и просто невозможно, так как для этого нужно знать, что значит быть дьяволом. Грань происхождения – человечности и бесплотности (нечеловечности) – между Афранием и Воландом – это именно любовь, человечность, склонность ко греху, способность соблазниться и возможность искуситься. Если последнее приписывать Воланду, то от дьявола в нем, кроме имени, ничего не остается, и он становится для нас ровно таким же, какими мы являемся по своему происхождению. А отличие от нас в нем будет только одно: духовно-нравственное состояние и личный характер или темперамент со всеми знаниями, способностями и возможностями. Весь роман «Мастер и Маргарита» в таком случае представляет собою некий незапланированный фильм, который никто при этом не снимает: Воланд, Азазелло, Коровьев и Бегемот – это люди, четыре человека, которые играют как блестящие артисты четырех демонов и бесов, а для нас, читателей, эта блестящая игра становится реальностью. Повторимся еще раз: если Воланду, Коровьеву, Азазелло и Бегемоту (и Абадонне) приписать любовь и человечность, а также греховность и склонность к соблазну, то они на наших глазах становятся точно такими же, каким является Афраний со всеми агентами его тайной службы, существующей при Понтии Пилате. Разница между Афранием и Воландом тут будет проявляться только в их характерах и образе жизни, поскольку одинаковых людей в природе не бывает. Михаил Булгаков тут дает читателю даже подсказку в виде любимого шута Воланда – кота Бегемота. Этот демон чаще существует в виде говорящего кота, нежели в виде небольшого толстяка, и именно как кот он больше всего запомнился читательскому миру и воспринимается им. Так вот разницы, кроме видимой, то есть телесной, между толстяком Бегемотом и тем же Бегемотом-котом вообще никакой не видно, ее просто нет, ее невозможно найти. Если кот Бегемот и толстяк Бегемот не представляли бы собою телесных воплощений одного демона, а были бы настоящими, реальными людьми, то первый Бегемот был бы не менее человечен, чем второй, и в толстяке было бы не больше человеческого, чем в говорящем разумном коте, хотя вроде кажется, что нужно выглядеть как человек, чтобы быть человеком, а, оказывается, это играет не решающую и очень маленькую роль. Аналогичную ситуацию мы видим в случае с Николаем Ивановичем, который под действием волшебного крема превратился в говорящего борова. Оттого, что этот персонаж стал на время толстым боровом, Николай Иванович не стал менее человечным, чем он был до самого превращения в дикого зверя, и в облике борова он был столько же человеком, сколько им была домработница Маргариты Наташа. Заметим при этом еще, что кот Бегемот и боров Николай Иванович отнюдь не тождественны друг другу: если первый – явно демон, то второй – это уже человек. Разве можно сказать, что этот говорящий кот и этот говорящий боров отличаются друг от друга только одним воплощением и больше ничем? Если же это не так, если кот Бегемот отличается от разумного борова не только одним своим внешним видом, то почему вдруг это не переносится и на Воланда? Разве не ясно, что, став человеком, приняв телесный вид, тот человеком при этом не стал, а так и остался дьяволом?
К счастью, наш древний мир со всеми его верованиями, религиями и мифологиями переполнен разными богами и богинями. Особенно хорошо нашли свое отражение в современном кинематографе греческая, египетская и скандинавская мифологии, чем упрощается восприятие древних языческих богов. Все без исключения боги забытого прошлого, как бы они далеко ни отстояли от людей, не менее человечны, чем любой живущий или живший на земле человек. И все без исключения боги прошлого не менее греховны, страстны и сластолюбивы, чем все люди, что существуют и существовали на нашей планете. Громовержец и глава Олимпа Зевс, например, – это, без сомнения, такой же человек, как и мы. Богом же его люди называли потому, что он по своему происхождению обладал теми возможностями и способностями, которыми все люди были обделены по своей природе. Чтобы стать богом, то есть таким, как Зевс, человеку достаточно всего лишь обрести эти свойства и неотъемлемо ими обладать. Но нас интересует не столько Зевс, сколько его родной брат Аид – злой бог и злое начало в древнегреческой мифологии. Что же о нем можно сказать – он человек или все-таки дьявол? Он Афраний или Воланд? Сатана или один из нас?
По справедливому замечанию Михаила Орлова, всех как добрых, так и злых богов, и божеств древности христианство объявило бесами и демонами: «Каждый раз, когда народ меняет свою прародительскую религию на новую, наблюдается одно и то же неизменное явление: боги старой веры превращаются в демонов новой веры, и вместе с тем вся богослужебная обрядность старой веры становится чародейством и колдовством перед лицом новой веры. Так вышло с первобытной арийской религией, изложенной в «Ведах». Древние индийские божества девы превратились в злых демонов (дэвов) «Зенд-Авесты». Боги древней Греции и Рима в глазах отцов христианской церкви превратились в демонов и злых духов. Таким-то путем и наша Европа, к своему великому бедствию, унаследовала от древнего первобытного язычества с бесконечной грудой всяких суеверий и верование в нечистую силу. Новая вера, т. е. христианство, всеми мерами боролась с этими суевериями. Сущность этого враждебного столкновения между языческими и христианскими воззрениями на дьявола очень легко понять и уяснять себе. Язычник не только верит в существование злого духа, но и служит ему» [59] (кстати, одного из таких богов называют Воландом – бога-кузнеца в скандинавской мифологии, который с приходом христианства также стал духом тьмы). Однако от настоящего Аида до настоящего дьявола – дьявола как такового – лежит непреодолимое расстояние, непреодолимость которого обусловлена тем же разным происхождением. Дьявол – это бесплотный и бестелесный дух, а Аид – это в свете нашего исследования такой же человек, как и мы, правда, человек, которого называют богом, но который таковым по человечности, строго говоря, не является. Между Зевсом и Аидом лежит только духовно-нравственная, а не природная разница. Если первый – это, упрощенно говоря, добрый бог, иногда гневающийся на людей за их грехи и преступления, то второй – это бог, живущий в подземном царстве, но человеческое в обоих божествах находится в одинаковой степени. Аид тоже, как свой брат, имеет много родственников, крадет в свое царство несчастную Персефону и поддается чарам музыки Орфея, желающего спасти свою возлюбленную Эвридику. Поэтому, как бы ни был похож Аид на сатану, все равно этот бог – человек, а не дух. Даже его бесплотность, которой обладает и его брат Зевс, не является безусловной: если у сатаны бесплотность означает неведение любви, которая обрекает людей на страдания как обремененных плотью существ, то у Аида и Зевса бестелесность – это не более чем одухотворенная плоть, но все-таки плоть. «Только с величайшим трудом удается человеку, – пишет Александр Амфитеатров, – если вообще удается, составить себе понятие о какой-либо бесплотной субстанции, существенно противоположной тем, которые доступны нашему чувственному восприятию. Обыкновенно, бесплотность понимается как наименьшая плотность: такое разрежение вещества, что последнее становится подобным воздуху или огню, либо даже и их тоньше. В первом представлении, разделяемом едва ли не всеми народами земли, душа есть дыхание или легкий пар, который может быть видим под внешностью тени. Боги всех мифологий – более или менее, но всегда – телесны. Греческие боги питаются амброзией и нектаром и имеют тело, физиологически чувствительное как к удовольствию, так и к страданию. Когда они вмешиваются в битвы смертных, то не только сами наносят, но также и получают болезненные, заставляющие их плакать и выть, ушибы и раны» [60]. Таким образом, Аид, хотя и воспринимался эллинами как бесплотное и бессмертное существо, как невидимый и недоступный бог, все-таки был телесным существом, представлял собою такого же человека, как любой смертный и телесный на земле.
Итак, мы не можем даже сказать, что Воланд подобен Аиду. Все свойства, которыми обладает Аид и которыми обделены люди, делает этого бога всего лишь сверхчеловеком, тогда как в случае Воланда эти же свойства имеют другую природу – без них самого Воланда не может просто быть: если Воланд – дух, то он не может не быть при этом бессмертным, всесильным, бесстрастным и бесплотным. Если же мы все-таки припишем Воланду любовь, то тогда-то как раз он и станет ровно таким же, каким является Аид, то есть злым богом. А злой бог может стать и добрым богом, воплощение которого представлено в лице громовержца Зевса. Так что любовь начисто искоренила бы в Воланде его демонизм, без которого он не может быть дьяволом.
По традиции мы еще раз для большей ясности составим таблицы. Для этого добавим к нашим десяти ячейкам из 5-й главы нашего исследования еще дополнительные четыре:
По этой таблице видно, что Аид находится по отношению к сатане так, как по отношению к дьяволу находятся люди и гуманоидные расы. И опять-таки тут нельзя не заметить, что больше всего боги древнего мира похожи на нас именно наличием женского пола – что у них те же самые человеческие проблемы, которые неведомы духам как бесполым существам. И именно знание любви со стороны богов делает их нечеловеческие способности и возможности лишенными безусловного значения. Достаточно нам эти неземные свойства и силу обрести, как мы тут же сможем оказаться в числе богов Олимпа.
Принадлежность Воланда к дьявольскому миру, к миру духов и невозможность ему любить видно также из того простого факта, что читатель сам не может любить или полюбить этого персонажа. Конечно, Воланд как действующее лицо романа может оказаться предметом любви читателя, но эта любовь будет отличаться от любви к любому другому персонажу, так как Воланда нельзя любить как человека, потому что он не человек. Воланд может быть любим не как человек, а как дух. Когда мы любим какого-то человека, то наши чувства к нему носят сопереживательный и сочувственный характер. Любить человека, сопереживать и сочувствовать ему – значит ставить себя в какой-то, хотя бы и очень слабой, едва заметной степени на его место, что значит познавать его, соединяться с ним, становиться причастным его жизни или, выражаясь языком бездарного поэта Рюхина, принимать в нем участие. И чем сильнее, искреннее и интенсивнее такая любовь, тем более и ощутимее оба человека становятся, как говорится, родными душами. Отсюда появляются на свет хорошо знакомые всем слова: брат, друг, приятель, товарищ или просто знакомый. Любовь же к Воланду носит характер, который выражается обычно следующими словами: уважение, подражание, обожание, благоговение, боготворение, почтение или даже преклонение. Тут никакой приставки «со» уже нет и не может быть. Воланд, например, не может стать одним целым с Маргаритой, и он не может быть другом Мастеру в том смысле, в каком понимается обычно это слово. Дьявол не может кому-то быть родной душой или одним сердцем, так как у него нет ни души, ни сердца. Любовь к Воланду, можно сказать, подобна той связи и тому единству, которые существуют в свите этого духа зла. Именно поэтому не произошло срастания Геллы со своим повелителем, так как она не демон, а человек способный любить. В нашем мире такое тоже может быть, только не в таком строгом смысле. Так, того же самого Афрания и его агентов тоже нельзя любить сопереживательной любовью, так как он и его слуги ведут соответствующий образ жизни, не позволяющий им сочувствовать. Но если Воланда совершенно невозможно любить как человека, то Афрания так любить в некоторой степени все-таки возможно, насколько позволяет образ этого персонажа ершалаимских глав, поскольку этот персонаж – все-таки человек, а не дьявол. Правда, насчет Воланда тоже следует сделать одну важную оговорку, поставить одно необходимое «но». Сказанное о Воланде, что его совершенно невозможно любить как человека, что ему невозможно сопереживание, нужно понимать буквально лишь в том случае, когда мы целиком видим в Воланде дьявола и всецело понимаем, что он не человек (а это, как мы понимаем, невозможно). Ведь очеловечивает Воланда не один читатель, но и все герои романа, которым довелось поговорить с князем тьмы, и даже сам Михаил Булгаков. Если мы можем принять андроида будущего за обыкновенного человека, то тем более за такового будет принимать Воланда любой герой романа, так как с персонажем будет говорить дух, принявший вид человека и искусно его изображающий. Именно поэтому Маргарите в ходе непосредственного общения с бесами понравились как люди все четыре демона, особенно жуткий лицом Азазелло, которого она дважды назвала милым в телефонном разговоре.
Вот как автор описывает симпатию Маргариты к рыжеволосому демону:
«Азазелло, который сидел отвернувшись от подушки, вынул из кармана фрачных брюк черный автоматический пистолет, положил дуло на плечо и, не поворачиваясь к кровати, выстрелил, вызвав веселый испуг в Маргарите. Из-под простреленной подушки вытащили семерку. Намеченное Маргаритой очко было пробито.
– Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер, – кокетливо поглядывая на Азазелло, сказала Маргарита. У нее была страсть ко всем людям, которые делают что-либо первоклассно» (гл. 24).
Таким образом, Михаил Булгаков тут дает знать, что Маргарита видела демонов в своих новых знакомых скорее формально и искусственно, нежели своим сознанием, рассудком и чувствами. Она вела общение со всеми бесами как с людьми, что, естественно, относится и к другим героям романа. Все, как известно, кто встретился с Воландом, сперва приняли его за обыкновенного человека. Вот что, например, подумал Поплавский, увидев Коровьева: «Дядя Берлиоза был искренне поражен поведением неизвестного. «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей!» – подумал он, чувствуя, что у него самого начинают чесаться глаза» (гл. 18). А вот что говорил самому себе Иван, когда лежал в палате: «О чем, товарищи, разговор! – возражал новый Иван ветхому, прежнему Ивану, – что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом-то самое интересное и есть! Человек лично был знаком с Понтием Пилатом, чего же вам еще интереснее надобно?» (гл. 11). Даже сам Мастер, который по откровенному рассказу Ивана сразу понял, с кем тот говорил на Патриарших прудах, смотрел на Воланда и Азазелло как на обыкновенных людей.
Таким образом, Воланда, Азазелло, Коровьева и Бегемота читатель и герои романа могут любить как людей ровно в той степени, в какой происходит очеловечивание их в сознании и восприятии человека. Афрания же можно любить не как тайного агента, а как человека также только в той степени, в какой он сам открывается как человек другому лицу.
После всего этого тут остается разрешить всего один оставшийся вопрос, который может возникнуть из-за следующего обстоятельства.
Московские главы романа наполнены словами-антропоморфизмами, которые не могут применяться к духам, как не знающим любви существам: Воланд, например, признался буфетчику, что любит низко сидеть, Коровьев открыл Маргарите, что его хозяин не любит электрический свет, а Азазелло сказал Воланду, что ему больше нравится Рим, нежели Москва, на что получил известный ответ: «это дело вкуса». Также в романе иногда делается акцент на том, что Воланд не женат. Так, на вопрос Берлиоза: «А вы одни приехали или с супругой?», тот горько ответил: «Один, один, я всегда один», а Коровьев, кроме неприязни к электрическому свету, сообщил Маргарите, что Воланд холост и что именно по этой причине она и понадобилась дьяволу (прислужники которого не менее холосты). Как же это все объяснить? Дело в том, что наш язык из-за своей ограниченности иногда вынужден в качестве уступки нарекать те или иные предметы именами, которыми уже при всей строгости случая те не могут называться, хотя мы прекрасно знаем, что все следует называть своим именем, чтобы не было никаких подмен понятий. Так, Воланд спросил Левия Матвея, что бы делало добро, если бы не существовало зла, однако, по отношению к злу такой глагол как «существовать», если судить строго, использовать нельзя, так как существовать или не существовать может только что-то доброе. Именно поэтому на вопрос, существует ли зло или нет, невозможно удовлетворительно ответить – так, чтобы об этом никто снова не спрашивал. У такого вопроса просто сама постановка неверна. Что же касается Воланда, который иногда говорит, что ему что-то нравится или не нравится, то на это надо ответить, что тут уступка языка делается в сторону соотношения между собою человеческих отношений с ангельскими. Когда мы говорим, что духи не знают любви и что их отношения друг с другом нельзя называть любовью, то это надо понимать лишь по отношению к человеку. Раз то, что связывает друг с другом людей, не тождественно тому, что объединяет друг с другом уже духов, как не тождественен дьяволу сам человек, то следует констатировать тот факт, что данные личные отношения духов – это вовсе не любовь. Сами же, конечно, надо просто полагать, ангелы и демоны используют в своей речи это слово, но до тех пор, пока с ними не сталкивается уже сам человек. Оба рода отношений отличаются друг от друга, но они при этом настолько подобны друг другу, что сами ангелы и демоны могут вступать в общение с нами, то есть объединяться с нами тем же, что и их объединяет друг с другом. Но все равно то, как относится Воланд к Бегемоту, – это не то же, как он относится к Гелле, и то, как сама Гелла относится к Воланду, – это не то же, как она относится к Мастеру (о любви к Воланду мы уже сказали чуть выше). Разница тут просто очевидна и бесспорна. Так что ничего странного нет в том, что Бегемот назвал Азазелло своим другом, а тот сказал, что ему нравится Рим, и что, по словам Коровьева, Воланду не нравится электрический свет.
Тут, однако, из-за сказанного нельзя допустить следующую ошибку. То, что Воланд и его демоны могут использовать в своей речи слово «любовь», которым они называют свое единство друг с другом, не дает тем не менее нам возможности этим же словом называть данное единство. Если же мы дерзнем назвать отношения духов ангельской любовью, то по той же логике нам придется начать называть самих ангелов и демонов не человеческими людьми, а самого дьявола – не человеческим человеком. Но если кого-то устраивают такие выражения, то тот уже может говорить, что у духов ангельская любовь.
Также можно этот вопрос разрешить и с другой стороны – путем сравнения. Если мы посмотрим на Воланда на фоне человека, то мы увидим, что греха как такового для первого просто не существует. Для него существует лишь демонизм, а демонизация – это такое проявление воли духа, когда тот перестает быть в единстве с ангелами и Богом и переходит в общение с темными силами и самим дьяволом, в результате чего образуются два непримиримых лагеря, вечно борющихся за человека. Как мы помним, Азазелло во время бала застрелил барона Майгеля, а после окончания торжества вернул подкову Маргарите, когда та выронила ее в подъезде. Мы, конечно, можем сказать, что тут рыжий демон совершил убийство и доброе дело, но это до тех пор, пока не констатируется нами факт его безусловной принадлежности к духовному миру. Если же мы это констатируем, то тогда следует уже сказать, что это убийство и это доброе дело нравственно никак на него не повлияли, причем совершенно: лишение жизни, пусть и виновного, человека не сделало его хуже своего повелителя, а значит, не было для него и грехом, и возвращение потерянной подковы Маргарите также не сделало его лучше Воланда, а значит, не было для него и добром. Поэтому, когда в Священном Писании говорится, что сначала дьявол согрешил (1 Ин 3. 8), это всего лишь означает, что тут автор просто использовал антропоморфизм, чтобы человеку при чтении было более понятно. В Библии нет таких мест, где какой-то автор использует слишком сложный для простого читателя богословский язык. Там может быть сложным лишь сам смысл, само богословие, но отнюдь не речь автора и малопонятные термины [61].
Таким образом, мы можем использовать слова «любовь» и «грех» по отношению к духам, но только в качестве уступки ограниченного языка и особенно ради тех, кто еще плохо введен в тему сравнения человека с ангелами и демонами, потому что простой человек вопреки своему теоретическому знанию, как правило, воспринимает духов как людей.
Философ Владимир Эрн, раскрывая проблему свободы в одном своем сочинении, справедливо заметил, что «освободить в мелочах и оставить рабство в главном – это значит не освободить, а только с еще большей силой подчеркнуть это рабство» [62]. Михаил Булгаков делает с Воландом несколько подобную операцию: если бы у Воланда в самом деле могла, как у нас, болеть нога, и могла иметься бабушка, которая советует старинные средства, если бы мы ему приписали все человеческое, то от этого принадлежность к бесам и духовному миру в Воланде обнаружилась еще с большей силой и очевидностью! Кажется, что разболевшееся колено делает Воланда ближе к человеку, но происходит в действительности тут совсем другое: граница между Воландом и Афранием становится еще более резкой и четкой. Благодаря тому, что Воланд выглядит настолько человеком, что его практически нельзя отличить от настоящего, нам удалось провести границу между Афранием и Воландом, которая является не чем иным, как именно любовью: Воланд не есть ни человек, ни мужчина, он не знает ни любви, ни влюбленности, а вместе с ними и всех человеческих страданий. Если же бы Воланд был представлен вне человеческого обличия (правда, как себе это представить), то эту границу обнаружить было бы намного труднее. Наделение Воланда человеческими свойствами и атрибутами еще больше обнаруживает и очерчивает его принадлежность к миру демонов, хотя нам кажется, что должно быть иначе.
Самой загадочной, таинственной, спорной и вызывающей многие вопросы фигурой ершалаимских глав заслуженно является начальник тайной службы Афраний. Этот человек в капюшоне больше всего загадочен тем, что он очень сильно напоминает Воланда, участие которого в судьбе Пилата не совсем понятно для читателя. Это и многое другое невольно наводит мысль читателя на отождествление этих двух персонажей романа. Если Афраний – это все-таки Воланд, то тогда возникает естественный вопрос, как мог это узнать Мастер. А если Афраний – это все-таки не Воланд, то одной из основных причин, почему Михаил Булгаков их изобразил похожими друг на друга, служит желание автора навести читателя на мысль сравнить друг с другом эти две загадочные фигуры, потому что, когда читатель в своем уме говорит, что Воланд и Афраний – это один и тот же человек, мысль приходит в тупик, так как Воланд – это дьявол. Границей между Афранием и Воландом служит именно та самая человечность, что в нашем языке обозначается словом «любовь». В свите Воланда царит прочная связь и единство духа. Не только Воланда, но и всю его свиту и каждого входящего в нее демона, можно назвать силой, «что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Всех четырех духов зла связывает отнюдь не любовь, отнюдь не человеческие отношения. Не это их объединяет, не это их связывает. Мы не знаем, что значит быть дьяволом, кроме того, что это значит быть не человеком. Именно поэтому читатель вместе с героями романа в той или иной степени очеловечивает Воланда и его помощников, из-за чего соответственно возникает к ним любовь как к людям. В чистом же виде как Воланда, так и его слуг любить как людей невозможно, потому что любить как человека можно только самого человека. Здесь также важно знать, что бесплотность или духовность Воланда как духа нужно понимать именно как бесплотность и духовность, а не как одухотворенную плоть. Что такое бесплотность неясно, как неясно, как можно не любить. Здесь же видно только, пожалуй, одно – что эти вещи взаимосвязаны: Воланд не может любить именно потому, что он дух, и наоборот: Воланд – дух потому, что не существует для любви. Если же Воланд может любить, то в таком случае Воланд – это тоже, как и мы, человек, правда, необыкновенный человек, но все-таки человек, которого все почему-то называют дьяволом и который сам себя считает таковым и пытается всех в этом уверить. Таковой Воланд ничем от Афрания не отличается, кроме личных качеств, свойств и характера. Вот именно при сравнении Воланда с Афранием в уме читателя складывается подлинный образ задуманного Михаилом Булгаковым сатаны – силы, «что вечно хочет зла и вечно совершает благо», и духа, которого все религии, верования, мифологии, народные сознания и культуры всегда очеловечивали, наделяя дьявола несвойственными для него атрибутами и качествами и делая из него человекоподобное существо, откуда и возникает то многообразие и богатство имен сатаны. Именно по этой основной причине человек всегда имеет неверное представление о духе зла и имеет проистекающее отсюда такое же неверное к нему отношение. Михаил Булгаков попытался в своем романе «Мастер и Маргарита» очистить эту покрытую мифами, вымыслами и легендами потустороннюю личность от всех примесей человеческих предрассудков. Это, конечно, не означает, что Михаил Булгаков сумел изобразить чистого дьявола, но, что он поставил это своей основной задачей, это действительно так. И это в принципе не так особенно важно, что Воланд может не соответствовать реально существующему дьяволу, а важно здесь то, что автор сумел верно указать в своем романе видимую границу между человеком и дьяволом, между Афранием и Воландом. Автор сумел правильно раскрыть в своем произведении утверждение, что дьявол – это не человек, так как это положение можно понимать совершенно по-разному. В этом главная неоценимая заслуга Михаила Булгакова и его закатного романа, в котором автор ставит перед нами вопрос: где заканчивается Афраний и где начинается Воланд?
Вместо заключения. Последняя глава: еще раз об одном из ключевых замыслов романа
Когда мы видим в Афрании человека, мы оцениваем его одним образом, а когда – дьявола – другим. Как человек вчера он был хорошим, сегодня – плохим, завтра он будет приятным, а через неделю – чудовищем. Как дух же и вчера он был дьяволом, и сегодня он дьявол, и завтра он дьявол, и через неделю он тоже дьявол. Дух либо добр, либо зол – либо ангел, либо демон, и по-другому никак
Тот основной замысел, который здесь был раскрыт, имеет огромное значение как для понимания романа Михаила Булгакова в целом, так и для нашей реальной жизни. Его истинность подтверждается тем, что эта идея автора может быть обнаружена в любом черновом варианте романа. Если Мастер и Маргарита были в книге не с самого начала, то Афраний и Воланд были в ней всегда, просто иногда под другими именами. Когда читатель приходит к предположению, что Афраний – это Воланд, для него первый перестает быть человеком, потому что становится духом, так как Воланд – это дух. И важно здесь не столько сам вопрос, Воланд ли Афраний или нет, сколько то, что при допущении самой мысли, что Афраний – это дьявол, мы сталкиваемся с очень необычной ситуацией, с кульминационным и самым важным для нас моментом. В тот самый момент, когда мы признаем Афрания духом, мы видим своими собственными глазами, что при таком переходе с человека на дьявола в Афрании меняется не только одно просто имя (с человека на дьявола), но и вся его природа и даже сама личность. В этом переходе мы видим человека и дьявола в самом их существе, видим их четкую границу. Правда, объяснить, в чем заключается это граница, как устно, так и письменно кому-либо очень и очень сложно, поскольку мы тут сталкиваемся с неподдающимися никакому определению вещами. Но несомненно то, что при переходе с человеческого мира на ангельский Афраний утрачивает начисто вместе со своею человечностью и самую любовь, которая и дает начало этой же человечности, во всех ее смыслах и видах, в результате чего от него остается один дух или дьявол. Причем в этом переходе прекрасно видно, что сами по себе как внешние, так и внутренние свойства действительно меняются с человеческих на духовные, но играют тут отнюдь не первичную и отнюдь не самую важную роль. Можно представить, что в наших руках имеется необычный пультик, с помощью которого мы можем переключать в романе о Пилате задумку Михаила Булгакова. В нашей власти сделать так, чтобы в одном случае Афраний был обыкновенным человеком, а в другом – дьяволом. И что же мы получаем? Когда загорается красная лампочка при нажатии кнопки на пультике, Афраний становится в глазах автора демоном. Когда же загорается зеленая лампочка благодаря тому же нажатию, Афраний становится уже человеком. В результате этого мы получаем уже не один, а два романа о Пилате – совершенно два разных произведения с одинаковым заглавием, с одинаковыми буквами и текстом, а самое главное – с одним и тем же автором. Все в обеих книгах одинаково и тождественно, но при этом они не становятся одной книгой, сливаясь в одно произведение, как не может сам сатана слиться с человеком. Это именно два романа, а не один.
Роман «Мастер и Маргарита» писался около десяти лет и имеет несколько редакций, несколько черновых вариантов, но при этом данные редакции, сколько бы они ни отличались друг от друга: текстом, буквами, стилем, сюжетом, сценами и героями, являются одним и тем же романом, одной и той же книгою! Было время, когда Воланд был несколько другой, было время, когда у Воланда не было никакой свиты и когда тот появлялся под другими именами, было время, когда не было Мастера с Маргаритою, и чего только не менялось в романе в ходе правок автора, но роман оставался при этом тем же самым романом. А в случае с Афранием уже другая ситуация: как только загорается красная лампочка, мы уже имеем в руках совсем другой роман с другим замыслом. Но чем же так принципиально отличается смертный Афраний от бессмертного Афрания? Почему смена одного персонажа другим влечет за собою вообще смену одного романа другим? Ответ таков: когда мы переключаем в Афрании одну личность на другую, то в результате этого мы получаем двух персонажей с одним именем – тезок. Кроме сферы деятельности, внешности и имени, между ними ничего общего нет. Тут не только не количественная, но даже не качественная разница. Тут скорее разница иноприродная. Если говорить проще – перед нами два разных существа. Но это мы и так знаем. Всякий знает, что дьявол – это не человек и что человек – это не дьявол. Так вот спрашивается: а какова человеческая основа смертного Афрания? Когда тот перестает быть человеком? Где грань между смертным Афранием и бессмертным Афранием? Что так непреодолимо мешает нам в сознании представить обоих героев одним персонажем? И мы благодаря анализу взаимоотношений бесов свиты Воланда узнали, что это грань – любовь. Что бы мы ни отсекали человеческого в Афрании, тот никогда не станет духом, пока мы не отсечем любовь. Любовь и только любовь отличает одного Афрания от другого. Видно же, причем очень сильно и резко, что при добавлении человеческих атрибутов и свойств к Воланду, тот не только не становится более человечен, более близок к нам, а еще более обнаруживает свое природное отличие от нас, людей. При наделении Воланда человеческими атрибутами, кроме любви, в булгаковском герое еще сильнее, еще с большей силой обозначается дьявол, бес, дух, то есть не человек. Что-то бесконечно и непреодолимо мешает ему слиться с нами. У Воланда может болеть не только одно, но и другое колено, у Воланда может быть хромота, у Воланда могут быть проблемы с зубами, но ничто из этого отнюдь не делает его человеком.
Граница между духами и людьми, как мы можем уже увидеть, двусторонняя: со стороны духов – это демонизм или деление на ангелов и демонов, а отсюда – возможность существования дьявола, который представлен в романе в образе Воланда, со стороны же человека – это любовь, из-за которой возможна нравственность, нарушения которой ведут к одним страданиям. Но если первую сторону не нужно искать, так как она уже дана самим автором в романе: Воланд есть дьявол, а его слуги – черти, то вторая предполагает возможность поиска и разных ответов. Духи, таким образом, однозначно начинаются с возможности деления на злых и добрых сил, тогда как, начинаются ли люди с любви, до этого еще надо дойти. Вот что однозначно меняется в начальнике тайной службы, если читатель перестает считать его человеком: для него появляется возможность осатанения, которое, правда, в нем уже осуществлено, потому что Воланд – сатана, а вместе с появлением этой возможности Афраний перестает ведать любовь, из-за которой до этого был по отношению ко всем женщинам мужчиной и мог переступать нравственные границы, переходя которые он вкушал зло.
Вот с какой целью Михаил Булгаков пытался воссоздать подлинный образ духа зла и повелителя теней. Он хотел показать Воландом, кто такой человек или что такое человек по сравнению с демонами. Вложенный смысл в произведение должен всегда иметь какое-то значение для человеческой жизни, и поэтому неверно из сказанного было бы заключить, что Михаил Булгаков сумел сказать, кто такие духи. Разумеется, он не знал, кто такой дьявол, и, разумеется, что Воланд необязательно совпадает с реально существующем сатаной. Но, что Воланд совпадает с настоящими духами по незнанию любви, это уже не вызывает сомнений в свете данного исследования.
Наше «Следствие по делу Воланда» началось с рассмотрения того необычного факта, что роман «Мастер и Маргарита» вызывает к себе отношение читателя, какое тот имеет к любви между мужчиной и женщиной. Поэтому можно сказать, что причиной или одной из причин, почему автор взялся за столь «странную» тему, был отнюдь не дьявол, а именно эта любовь как единственная в своем роде тема. Роман, конечно, написан о сатане, но все же в глазах автора Воланд выступает в роли его орудия, которым писатель пытается донести до читателя свою мысль, на что-то открыть глаза. Тщетны попытки изобразить того, кем мы по происхождению не являемся. Воланд как персонаж лишь показывает, в чем проявляется человечность в человеке и чем тот от него отличается. И мы выяснили, что дьявол – это дух, который 1) бесплотен, 2) не имеет пола и 3) не может любить, а человек – это человек, который 1) телесен, 2) имеет пол и 3) может любить. Вот это труднее всего для понимания, потому что все перечисленные вещи неделимы, взаимосвязаны и только в нашем умопредставлении подвержены делению на три пункта. И это проще всего, как сделал сам Михаил Булгаков, понять снова на примере дьявола. На примере последнего хорошо будет видно, что, убирая или добавляя в духах один пункт, мы тут же убираем или добавляем в них другие два, не имея возможности с этим ничего поделать. Если мы представим, что духи имеют половое деление, что в мире духов есть демонессы, чертовки и суккубы, то в таком случае окажется, что вся бесплотность дьявола призрачна, условна и что дьявол – обыкновенный человек с мужским началом, которое способно на любовь и привязывание. Если же мы положим, что духи могут любить, то дьявол снова окажется человеком, бестелесность которого бесплотна только в том смысле, что его не видно. И если мы допустим, что дьявол имеет плоть, то к нему автоматически, тут же приписываются 2-й и 3-й пункты. Отсюда следует, что человек телесен, потому что имеет пол и может любить, и что человек имеет пол, потому что телесен и может любить, и что, наконец, человек может любить, потому что телесен и имеет пол. А Воланд, таким образом, есть тот, кто ненастоящий человек: тот, кто ненастоящий мужчина, тот, кто не по-настоящему телесен, и тот, кто не по-настоящему любит. И все это подтверждается простыми примерами.
В предыдущей главе мы упомянули о богатой мифологии древних времен, особенно о греческой мифологии. Александр Амфитеатров глубоко прав, что бестелесность языческих божеств все-таки телесная. Она бестелесна только в том смысле, что она представляет некую воздушную, прозрачную, миражную, маревную и недоступную для наших чувств субстанцию, и можно даже ее назвать в современных представлениях виртуальной. Ее можно уподобить той прозрачной телесности, в какой был Коровьев, когда явился испугавшемуся Берлиозу: «И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая. Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..». Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо» (после рассказа Воланда: «Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский…»). Поэтому нет ничего удивительного в том, что языческие боги занимались человеческими делами и имели романы с людьми, ничем от нас, в сущности, не отличавшись. Если бы современная девушка вышла замуж за Зевса, это бы вызвало либо всеобщий смех, либо всеобщее неодобрение, но ничего противоестественного в этом браке не было бы, потому что греческий Зевс – это не более чем человек, которого за свои способности и могущество прозвали богом. Получи мы сейчас все эти возможности, мы от этого, с бесспорной очевидностью, не станем богами. Что касается любви как человечности, то с беспристрастной точки зрения, с точки зрения современного взгляда на мифологию, Зевс не более свят, чем его злой брат Аид, царствовавший под землей, а тот не более дьявол, чем его олимпийский брат-громовержец. Зло Аида можно сравнить со злом мага Сарумана из первых двух частей фильма Питера Джексона «Властелин Колец» (2001, 2002), снятого по одноименной книге Джона Толкина, или со злом гордого отца Ферапонта из «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского. В нашем восприятии эта ситуация вражды Олимпа с царством мертвых есть не более чем серьезная ссора обычных братьев, которые нуждаются в примирении. Можно было бы просто вызвать доктора Стравинского, который бы сел напротив Аида и, коснувшись его колена, стал бы ему говорить что-то вроде этого: «Почему же вы так не любите Зевса? Он же ваш брат». И все – непримиримой борьбе был бы положен конец. В таком именно смысле Иешуа Га-Ноцри не ошибся, когда говорил Пилату, что «злых людей нет на свете». Возможно, он это имел в виду. Аид, как Марк Крысобой, – это просто несчастливый человек, которому просто досталась во власть самая жуткая и безрадостная часть вселенной, в то время как Зевс и Посейдон стали наслаждаться в своих обителях. Злым человека можно назвать только в том значении, в каком мы называем злыми некоторых собак, охраняющих дом от посторонних людей и незваных гостей, но, в сущности, злых собак же тоже нет на свете.
А вот еще один пример, который мы не можем не привести, – из очень темного места в Книге Бытия, а именно – из первых четырех стихов в 6-й главе: «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь [Бог]: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками [сими], потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди». Как пишет Александр Лопухин в своем комментарии, «это – одно из труднейших для толкования мест из Библии», «главная трудность его заключается в определении того, кого здесь должно разуметь под «сынами Божиими» [63]. Мы не будем толковать это место, так как это не наша задача (или это сыновья знатных вельмож, или это в самом деле ангелы, и тогда вся история сношений человечества с дьяволом – это сплошное театральное выступление со стороны последнего, или это потомки Сифа – третьего из сыновей Адама, или это пришельцы из космоса, или это неандертальцы, или это какие-то еще человекоподобные существа, или еще кто-то). Мы просто дадим ему комментарий одному из его толкований, согласно которому данные сыны Божии – это небесные ангелы. Тут сразу понятно, что надо сказать насчет такого мнения. Если это действительно так, если действительно было время, когда к дочерям людей ходили знакомиться незнакомцы с небес, то в таком случае выходит, что ангелы – это не более чем люди, которых именуют ангелами и которых возможно прельстить земной красотой человеческих дочерей. Выходит, что ангелы имеют нужду жениться, а это значит, в свою очередь, что 1) их бестелесность условна, 2) являются половыми существами, которые однополы по причине того, что из них не вывели женщин – потенциальных чертовок и дьяволиц, и 3) могут любить. В итоге они отличаются от людей лишь тем, что их не видно, то есть недоступны нашим чувствам, и что у них, возможно, имеются крылья (крылья – это иконографический образ, который символизирует быстроту и молниеносность ангелов в исполнении воли Божией, и вообще все иконографические изображения ангелов и демонов символические, то есть не соответствуют реальным первообразам). Кроме того, благодаря наличию любви в человеке существует возможность влюбляться, а что это такое, знают почти все. Влюбленность – это такое чувство, когда человек испытывает к предмету своего обожания очень сильное влечение и в определенной степени идеализирует его, причем в большинстве случаев человек, будучи в кого-нибудь влюблен, думает, что на самом деле любит предмет своего влечения, а такое ошибочное отождествление любви и влюбленности может быть только в том случае, когда вторая обязана своим происхождением и существованием первой. И вообще вовсе не трудно заметить, что блудники теряют вместе со способностью любить в том числе и способность влюбляться, откуда следует их неразрывная, самая прямая связь. А если это так, то в таком случае, совершенно очевидно, выходит, что ангелы, по вышеупомянутому толкованию темного места из Книги Бытия, тоже способны влюбляться. Но, спрашивается, способен ли кто-либо из них влюбиться в какого-нибудь мужчину? Тут скажут, что нет, поскольку это было бы содомизмом, правильное название которого не просто озвучить, но даже написать противно. А ведь тогда получается, что ангелы имеют пол, раз для них противоестественно вступать в браки с мужчинами! Разве влюбленность не доказывает, что духи – это бесполые существа и что человек начинает свое бытие, свое существование с любви и пола – что человек представляет собою либо какого-то мужчину, либо какую-нибудь женщину? Кстати, у такого толкования есть огромный плюс, поскольку нет, как говорится, худа без добра. Это толкование очень хорошо и наглядно иллюстрирует суть человеческого бытия, сущность самого человека. Действительно, только человека невозможно поместить в какие-либо рамки, которые он не смог бы переступить, хотя бы мыслью или простым желанием. То, что эти небесные юноши, по такому толкованию, сошли к земным девицам, произошло по причине того, что эти юноши являлись не кем иными, как именно людьми. Вот эта самая возможность согрешить, переступить недозволенное, соблазниться и есть то, что отличает нас всех от бесплотных духов. Именно такие небесные юноши не могут осатанеть, не может произойти их демонизация как таковая. Такое толкование, по которому эти сыны Божии – ангелы, таким образом, неизбежно приводит к тому, что в наших глазах граница между ангелами и демонами начинает начисто и бесследно размываться, потому что человек не может быть демоном.
По нашему толкованию вообще выходит, что, когда мы спрашиваем, что такое пол, мы спрашиваем, что такое человек. Когда мы говорим, что Воланд – бесполый дух, то мы этим хотим сказать, что в нем человеческое, мужское, половое начало призрачно: раз он не человек, то он вместе с тем и не мужчина. Воланд не есть тот, кто может потенциально иметь дьяволицу. Вовсе не случайно Гелла как представитель женского пола в его свите является единственным настоящим человеком. Ею автор как бы говорит, что нет никаких чертовок и бесовок как таковых, и поэтому приходится их заменять всякими ведьмами, колдуньями, Геллами, Низами и Маргаритами. Ею автор показывает, что все четыре беса романа – ненастоящие люди и ненастоящие мужчины. Именно поэтому трое демонов так безукоризненно исполняли волю Воланда и все его поручения – их нельзя было на что-то соблазнить, они не могли чем-то прельститься. Того же Афрания Воланд мог бы нанять в свою свиту, и первый, должно быть, не хуже справлялся бы со своей работой, чем его коллеги-демоны. Но Афраний – это все-таки человек, чисто в гипотетическом смысле он мог бы привязаться к Гелле, а перед комплиментами и кокетством Маргариты мог бы и не устоять. Афраний безупречно и безукоризненно исполняет волю прокуратора Иудеи, но эта безукоризненность на данной службе потенциальна может быть нарушена, так как Афраний – это не более чем человек, вызывающий за свою добросовестную работу бесконечное уважение и восхищение. Природа – это то, что сложнее всего победить, против нее нельзя идти. Еще раз повторим: только одна любовь как человечность отличает Афрания от гипотетического Афрания, под капюшоном которого скрывается Воланд. Какую-то другую тут черту провести нельзя и невозможно.
В заключение надо сказать, что на одной вещи мы не акцентировали никакого внимания, а стоило бы. Должно быть, ни для кого не секрет, что человек принадлежит к животному миру, причем это убеждение разделяется одинаково как религиозным сознанием, так и естествознанием, большинство представителей из которого при этом считает, что мы произошли от приматов, – так называемая теория эволюции. Все животные подобны нам во всем, кроме духа. Мы их даже часто называем братьями нашими меньшими. Сам Николай Данилевский в своем критическом исследовании дарвинизма пишет, что человек, «как бы мы на себя ни смотрели, все-таки – несомненно зоологический вид» [64]. По причине родства с нами, по причине подобия происхождения или природы всем животным тоже ведома любовь, родство, привязанность и страдания. Но поскольку такая любовь не имеет индивидуального характера, лишена его, то она не дает зверям и скотам бессмертие и по сравнению с человеческой любовью не может носить свое имя «любовь» без уточняющего эпитета «животная». По той же самой причине их грехи и проступки не называются своим именем по сравнению с нашими грехами и проступками и не являются таковыми (то есть нет нравственности). А духов-то как раз никто вообще никогда не относит и не относил к животному миру. В том-то и дело, что человек – родня всем зверям, над которыми он стоит царем. И в романе Михаила Булгакова, естественно, эта деталь не упущена. Так, Пилат поместил всю свою привязанность в свою собаку Бангу, в чем его упрекнул Иешуа. Он никого по-настоящему не любил, кроме своего пса, который разделял чувства своего хозяина, что даже тоже стал вечным заложником полной луны. Нечего говорить и о том, что Воланд никакого родства с этим псом не имеет. Воланд – это не разумный и не свободомыслящий зверь. И вообще Воланд существует, как мы выяснили, вне всех категорий родства, любви и прочей человечности. Воланд – в такой же мере настоящий человек, в какой кот Бегемот – настоящий кот.
Основной способ или метод, который применил Михаил Булгаков для того, чтобы сделать Воланда чистым духом, – это избавить последнего от возможности читателю войти в его внутренний мир. Мы привели таблицу, по которой хорошо видно, что ни в одной главе невозможно сопереживание Воланду, так как от лица демонов не ведется ни одна глава, и это даже касается тех случаев, где Воланд и его приспешники говорили и действовали при полном отсутствии самих людей. При чтении любой главы романа за демонами можно только наблюдать, смотреть на них глазами определенных героев, за которых как раз возможно переживать и которым возможно сочувствовать, будто мы сами становится участниками событий. Вспомним, что, по 24-й главе, Коровьев дважды говорил о своем сердце, когда Маргарита вспомнила о фигурах, которые следили за 50-й квартирой: «Что-то сосало мое сердце!», и: «чует сердце, что придут, не сейчас, конечно, но в свое время обязательно придут». В этом случае Коровьев как демон говорил от себя, это была не речь автора. Поэтому тут сопереживание Коровьеву читателя имеет место быть лишь в той степени, в какой тот его очеловечивает в своем сознании, забывая об его дьявольском происхождении. А если бы сам Михаил Булгаков вставил такую строчку: «Коровьеву сосало сердце», или: «Сердце Коровьева чуяло», то это бы испортило данную главу или хотя бы это место в романе. Точно так же недопустима в романе и такая вставка: «В душе Коровьев почувствовал», или: «Душу демона (даже не звучит) вымотали», поскольку души у того нет, как и сердца. Но как играющий человека о своей несуществующей душе Коровьев говорил, когда пожаловался Никанору Ивановичу на интуристов: «Верите ли, всю душу вымотали!» (гл. 9). Таким образом, Коровьеву, как и другим демонам, возможно переживать только в той степени, в какой мы его очеловечиваем, но в строгом смысле любить его как человека при всем желании нельзя. Этот же метод Михаил Булгаков использовал и в ершалаимских главах, а именно – на Афрании. Прежде всего, по этой причине возможно его отождествление с Воландом. В романе о Пилате нет возможности где-либо сопереживать Афранию или проникнуть в его внутренний мир, он полностью закрыт от читателя, оставаясь в силу этого загадкой. Сам капюшон символизирует его бесконечную таинственность. Единственное, пожалуй, место, где он, возможно, выдает свое человеческое происхождение, – это тот случай, когда, въехав в Ершалаим, Афраний насвистывал тихую песенку. Но эту песенку можно счесть и за очередной отвод от посторонних глаз, поскольку он проходил мимо жилых домов, где люди сидели за праздничными столами, а не по пустынной и безлюдной улице, где не было ни одной души. Лишняя страховка не помешает. Так или иначе, этот метод автора применен и в ершалаимских главах, а это означает, что Михаил Булгаков лишний раз хотел вызвать в читателе мысль, что Афраний – это Воланд, на которой мы должны споткнуться, будучи неподкованными. Чего-то, что действительно выдало бы в Афрании человека, в романе просто нет. Можно даже без знакомства с московскими главами при чтении ершалаимских прийти к тому самому вопросу, который поставлен в эпиграфе: «так кто ж ты, наконец?». Кто же такой Афраний? И в этом даже тот сходится с Воландом. Именно так: как московские, так и ершалаимские главы, являясь одним романом «Мастер и Маргарита», должны приводить читателя к одному и то же вопросу, к которому Иван пришел вследствие личного участия в тех странных событиях, происходивших из-за Воланда в Москве, и на который должен последовать ответ Воланда: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
***
Итак, когда нас спрашивают: «понял ли я роман Михаила Булгакова?», отвечаем: «если тебя твое толкование привело к вопросу Ивана: «так кто ж ты, наконец?», то ты на верном пути».
Когда же нас спрашивают: «понял ли я роман о Пилате?», отвечаем: «если чтение романа Мастера приводит к тебя вопросу: «Да кто же он, наконец, такой», этот Афраний – человек или дьявол?», то ты тоже находишься на верном пути».
Примечания
1) Пример эффекта неподкованного читателя приводит Борис Соколов, говоря об имени Воланда: «Редкое имя нужно было для того, чтобы не искушенный в демонологии рядовой читатель не сразу бы догадался, кто такой иностранный профессор, беседующий с литераторами на Патриарших. Е. С. Булгакова запечатлела в дневнике чтение начальных глав последней редакции «Мастера и Маргариты» 27 апреля 1939 г.: «Вчера у нас Файко – оба (драматург Александр Михайлович Файко с женой. – Б. С.), Марков (завлит МХАТа. – Б. С.) и Виленкин (Виталий Яковлевич Виленкин, коллега Павла Александровича Маркова по литературной части МХАТа. – Б. С.). Миша читал «Мастера и Маргариту» – с начала. Впечатление громадное. Тут же настойчиво попросили назначить день продолжения. Миша спросил после чтения – а кто такой Воланд? Виленкин сказал, что догадался, но ни за что не скажет. Я предложила ему написать, я тоже напишу, и мы обменяемся записками. Сделали. Он написал: сатана, я – дьявол. После этого Файко захотел также сыграть. И написал на своей записке: я не знаю. Но я попалась на удочку и написала ему – сатана». Булгаков, несомненно, экспериментом был вполне удовлетворен. Даже такой квалифицированный слушатель, как А. М. Файко, тайну Воланда сразу не разгадал. Следовательно, загадка появившегося на Патриарших прудах иностранного профессора с самого начала будет держать в напряжении большинство читателей «Мастера и Маргариты» (Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 265-266).
Все, что выделено в цитатах курсивом и полужирным шрифтом, сделано автором исследования (Кряжевских К. К.).
2) «Само имя Воланд взято из поэмы Гете, где оно упоминается лишь однажды и в русских переводах обычно опускается. Так называет себя Мефистофель в сцене Вальпургиевой ночи, требуя от нечисти дать дорогу: «Дворянин Воланд идет!». В прозаическом переводе А. Соколовского (1902), с текстом которого Булгаков был знаком, это место дается так: «Meфистофель. Вон куда тебя унесло! Вижу, что мне надо пустить в дело мои хозяйские права. Эй, вы! Место! Идет господин Воланд!» (Соколов Б. В. Булгаков. Энциклопедия. – М.: Эксмо, Алгоритм-книга, Око, 2005. С. 249).
3) Это действительно интересно: почему Берлиоз всматривался в лицо Воланда, причем внимательно? Оно показалось ему знакомым или он хотел в нем кого-то узнать?
4) Зеркалов (Мирер) А. И. Этика Михаила Булгакова. Сайт «Электронная библиотека ModernLib.Ru». URL: http://modernlib.ru/books/mirer_aleksandr_isaakovich/etika_mihaila_bulgakova/read/.
А вот что пишет Борис Соколов: «Воланд многолик, как и подобает дьяволу, и в разговорах с разными людьми надевает разные маски, дает совсем несхожие ответы о целях своей миссии. Между тем все приведенные версии служат лишь для маскировки истинного намерения – извлечения из Москвы гениального Мастера и его возлюбленной, а также рукописи романа о Понтии Пилате. Сам сеанс черной магии отчасти понадобился Воланду для того, чтобы Маргарита, прослышав о происшедшем в Театре Варьете, уже была бы подготовлена к встрече с его посланцем Азазелло. При этом всеведение сатаны у Воланда вполне сохраняется: он и его люди прекрасно осведомлены как о прошлой, так и о будущей жизни тех, с кем соприкасаются, знают и текст романа Мастера, буквально совпадающего с «евангелием Воланда», тем самым, что было рассказано незадачливым литераторам на Патриарших. Не случайно Азазелло при встрече с Маргаритой в Александровском саду цитирует ей фрагмент романа о Понтии Пилате, чем и побуждает в конце концов возлюбленную Мастера согласиться отправиться к могущественному «иностранцу» – Воланду. Поэтому удивление Воланда, когда после Великого бала у сатаны он «узнает» от Мастера тему его романа, – всего лишь очередная маска. Он давно уже самым превосходным образом осведомлен и о Мастере, и об его романе. Действия Воланду и его свиты в Москве подчинены одной цели – встрече с извлекаемым из лечебницы творцом романа об Иешуа Га-Ноцри и Понтии Пилате и с его возлюбленной для определения их судьбы» (Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 285-286).
5) Интересное обстоятельство: Михаил Булгаков, сочиняя роман о Пилате, не мог не знать (сохранилась даже его выписка), что Ершалаим, в котором пил вино прокуратор, сровняли с землей, не оставив от него камня на камне (Мф 24. 2), римляне в том же самом веке, в каком жил Пилат, и поэтому следующая фраза не может быть в романе: «над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом». Как же тогда понимать ссылки Берлиоза на исторические книги, что перечисляются в 1-й главе? О выписке же пишет Борис Соколов: «Угроза Понтия Пилата Каифе в одном очень конкретном источнике – работе французского историка Эрнеста Ренана «Антихрист» (1866), где рассказывается о взятии и разрушении Иерусалима войсками будущего римского императора Тита в 70 году. В архиве Булгакова сохранилась выписка из этой книги с перечислением легионов, участвовавших в осаде и штурме города. Ренан писал, что «с Титом были четыре легиона: 5-й Macedonica, 10-й Fretensis, 12-й Fulminata, 15-й Apollinaris, не считая многочисленных вспомогательных войск, доставленных его сирийскими союзниками, и множества арабов, явившихся ради грабежа». Прокуратор же предрекает первосвященнику: «Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания!» (Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 527).
6) Амфитеатров А. В. Дьявол в быту, легенде и в литературе Средних веков. Сайт «Студопедия». URL: https://studopedia.ru/22_117920_gosudarstvo-sili-i-sredstva-dyavola.html.
7) Не исключено, что, кроме перечисленных темных мест в романе, есть еще и другие. Так, Альфред Барков пишет следующее, анализируя вводную часть 19-й главы: «Парадоксальность глав, повествующих об идиллической любви этих персонажей, бросается в глаза при сравнении хотя бы этих двух отрывков: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат», и: «Маргарита Николаевна никогда не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире». При их сравнении читатель, не знакомый с романом, наверняка стал бы утверждать, что они принадлежат перу разных авторов – настолько они отличаются по стилю. И, осмелюсь добавить, по уровню владения пером. Действительно, первый, охотно цитируемый исследователями отрывок, является образцом высокохудожественной прозы, его достоинства не раз становились предметом восхищенного анализа специалистов. <…> Второму же явно не повезло – не обнаружив в нем никаких художественных достоинств, исследователи упорно обходят его вниманием, как бы великодушно прощая Булгакову неровную манеру письма, пассаж, достойный разве что весьма нерадивого третьеклассника. Примечательно, что этот отрывок был вставлен Булгаковым уже на заключительной стадии работы над романом – во всяком случае, во второй полной рукописной редакции, с которой роман летом 1938 года диктовался на машинку, он отсутствует. Давайте все-таки вдумаемся, что Булгаков мог иметь в виду, – ведь авторская небрежность здесь явно исключена» (Барков А. Н. Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: альтернативное прочтение. Официальный сайт Альфреда Баркова, 1994-2003. URL: http://www.menippea.narod.ru/master04.htm).
Кроме того, какого бы мировоззрения и религии читатель ни был, тот так или иначе что-то знает об истории Господа Иисуса Христа, как и любой человек на земле что-то слышал о пророке Мухаммаде, почитаемого в исламе. Все слышали и знают, что Христос был распят на кресте, и поэтому неподготовленного читателя может смутить то обстоятельство в ершалаимских главах, что в них кресты почему-то называются столбами, а распятие – повешением:
«Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова:
– Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни – повешению на столбах!» (гл. 2).
Это темное место становится более заметным на фоне того обстоятельства, что в московских главах есть случаи, когда демоны избегают крестного знамения (буфетчик Соков, которого изранил котенок, и кухарка, руку которой грозил отрезать Азазелло), словно в романе нечистая сила имеет противоположную. А если читатель еще и знакомится с черновиками романа, то это темное место становится еще более явным, так как в ранних редакциях как раз как сама казнь, так и оружие казни Иешуа названы привычными для всех именами. Раз автор поменял эти имена, то это должно же иметь какую-то конкретную причину.
8) Чехов А. П. О любви. Сайт «Интернет-библиотека Алексея Комарова». URL: https://ilibrary.ru/text/461/p.1/index.html.
9) Барков А. Н. Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: альтернативное прочтение. Официальный сайт Альфреда Баркова, 1994-2003. URL: http://www.menippea.narod.ru/master01.htm.
10) Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 5.
11) Там же. С. 478.
12) В романе о Пилате главных героев всего три: Понтий Пилат, Иешуа Га-Ноцри и Левий Матвей. Из всех остальных персонажей они единственные, кто вышел за рамки ершалаимских глав, в атмосфере которых они живут.
13) Барков А. Н. Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: альтернативное прочтение. Официальный сайт Альфреда Баркова, 1994-2003. URL: http://www.menippea.narod.ru/master03.htm.
14) Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 580-581.
15) Сущность перевода хорошо выразил священник Павел Флоренский: «Нельзя сказать, чтобы перевод непременно ухудшал подлинник: напротив, он может даже его обогатить (например, переводы Пушкина, Лермонтова, Жуковского). Но перевод неизбежно видоизменяет переводимое: если строго соблюдаются оттенки смысла, то необходимо изменить либо корневой состав, либо – звуковую инструментовку, ритмику и т. п.; невозможно быть верным сразу всем трем моментам речи, ибо тогда двум языкам пришлось бы иметь во всех отношениях одну и ту же природу, т. е. быть одним языком. Поэтому при переводе приходится удерживать что-нибудь одно и жертвовать всем остальным, а тогда произведение перестает быть органическим. В силу этого и ради органичности произведения необходимо до известной степени пожертвовать всеми тремя сторонами речи, смысловой, грамматической и звуковой, и заново создать на другом языке некоторое новое произведение, – ответ духа данного народа на идеальную тему, воплощенную другим народом. В этом новом произведении мы узнаем идеальную сущность того, переведенного, тогда как в переводе более как будто верном не чувствуем самого главного, органического единства. Через конкретные и частные средства воплощения мы приходим к изначальной духовной форме» (Флоренский П. А. Имена: Сочинения. – М.: Эксмо, 2006. С. 505).
16) Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 591.
«Мастер и Маргарита. – Установить точно, когда за романом окончательно закрепилось это название, мы пока не можем. Г. А. Лесскис в комментариях к «Мастеру и Маргарите» пишет: «Это название… появилось в записи Е. С. Булгаковой 12 ноября 1937 г.; оно знаменовало окончательное переосмысление всего произведения, изменение «удельного веса» и значения его персонажей: Воланд уступает место мастеру, сатирическое разоблачение – всечеловеческой трагедии» (С. 64). Б. С. Мягков высказывает иную точку зрения: «…роман получил свое окончательное название весной 1938 года…» (См.: Булгаков М. Избр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1997. С. 806). Ближе к истине, на наш взгляд, Б. С. Мягков. <…> Во второй редакции дневника (отредактирован в 50-е г.) запись от 1 марта выглядит несколько иначе: «У М.А. установилось название для романа – «Мастер и Маргарита»». Итак, окончательное название романа определилось к 1 марта 1938 г» (Булгаков М. А. «Мой бедный, бедный мастер…»: Полное собрание редакций и вариантов романа «Мастер и Маргарита»; издание подготовил В. И. Лосев. Сайт «Электронная библиотека BooksCafe.net». URL: https://bookscafe.net/read/bulgakov_mihailmoy_bednyy_bednyy_master-210283.html#p493).
17) См. Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 581.
«Существует немало переводов «Фауста» на русский язык. <…> Булгаков сам делал перевод этого текста, используя, конечно, другие переводы, но ориентируясь прежде всего на перевод Д. С. Мережковского, при веденный в его книге «Иисус Неизвестный» (1932):
Я – часть той Силы,
Что вечно делает добро, желая зла.
В книге Мережковского был приведен и немецкий оригинал этого места из «Фауста»:
Ein Teil von jener Kraft
Die stets das Boese will und stets das Gute schafft.
В подготовительных материалах 1938 г. Булгаков выписал именно эти немецкие слова. <…>
Изменения в текст эпиграфа писатель внес 24 июня 1938 г» (Булгаков М. А. «Мой бедный, бедный мастер…»: Полное собрание редакций и вариантов романа «Мастер и Маргарита»; издание подготовил В. И. Лосев. Сайт «Электронная библиотека BooksCafe.net». URL: https://bookscafe.net/read/bulgakov_mihail-moy_bednyy_bednyy_master-210283.html#p494).
18) Чтобы этот лунатизм отличать от лунатизма обыкновенного, дальше первый будет называться нами инфернальным лунатизмом (за неимением в романе подходящего термина).
19) Зеркалов (Мирер) А. И. Евангелие Михаила Булгакова. Опыт исследования ершалаимских глав романа «Мастер и Маргарита». Сайт «CoolLib.net (КулЛиб)». URL: https://coollib.com/b/188005/read.
20) Яновская Л. М. Главы из новой книги о Михаиле Булгакове. Сайт «Журнальный зал», 1996-2017. URL: http://magazines.russ.ru/urnov/2004/20/ian10.html.
21) Там же.
22) Заметим, что, несмотря на уничтожение рукописей Мастера вместе с подвалом огнем, Михаил Булгаков не мог в принципе допустить, чтобы работа его героя никогда не попала в руки в своих читателей. Ведь в таком случае выходит, что вся работа Мастера оказалась совершенно бессмысленной. С его романом о Пилате никто так и не познакомился. Никто его не прочел. Этот вывод решительно говорит в пользу того, что этот роман как-то попал в число книг того вымышленного Михаилом Булгаковым мира.
23) Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 245.
24) Яновская Л. М. Творческий путь Михаила Булгакова. Сайт «Электронная библиотека BooksCafe.net». URL: https://bookscafe.net/read/yanovskaya_lidiyatvorcheskiy_put_mihaila_bulgakova-165134.html#p108.
25) Чудакова. М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. – 2-е изд., доп. – М.: Книга, 1988. С. 629.
26) Там же. С. 393.
27) Булгаков М. А. Князь тьмы: Редакции и варианты романа «Мастер и Маргарита». – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. С. 143.
28) Там же. С. 78.
29) «И в «евангельских», и в «демонологических» линиях романа «Мастер и Маргарита» Булгаков предпочитает не придумывать, а подбирать имена, порою лишь обновляя их звучание (Иешуа Га-Ноцри, Азазелло). Имя Воланд оказалось такой удачей, что изменять его не пришлось. Почти не связанное в читательском восприятии ни с одним из образов большой литературы и вместе с тем традиционное (точнее, скрыто традиционное) благодаря Гете, оно чрезвычайно богато звуковыми ассоциациями: в нем слышны имя Вотана, и средневековые имена дьявола – Ваал, Велиал, и даже русское «дьявол»… Единственно, что сделал Булгаков, – заменил в этом имени букву «фау» (V) – на букву «дубль-ве» (W). В трактовке Булгакова – в романе Булгакова – это имя становится единственным именем сатаны, как бы не литературным, а подлинным. Под этим именем его знает Мастер. Именно так он называет сатану сразу. «Конечно, Воланд может запорошить глаза и человеку похитрее», – говорит он Ивану, впервые слушая о загадочном происшествии на Патриарших. «Как? – вскрикивает Иван и вдруг догадывается: – Понимаю, понимаю. У него буква «В» была на визитной карточке…» (Яновская Л. М. Творческий путь Михаила Булгакова. Сайт «Электронная библиотека BooksCafe.net». URL: https://bookscafe.net/read/yanovskaya_lidiyatvorcheskiy_put_mihaila_bulgakova-165134.html#p108).
30) Смотрите 1-ю главу данного исследования о личном и общечеловеческом отношениях, которые человек имеет к тому или иному предмету.
31) Соколов Б. В. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Яуза, Эксмо, 2006. С. 541-542.
32) Булгаков М. А. Князь тьмы: Редакции и варианты романа «Мастер и Маргарита». – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. С. 82.
33) Там же. С. 83.
34) Автор дает знать читателю, что для памяти Ивана Пилат и кот (Бегемот) были фигурами одной действительности. К тому же перед явлением героя (Мастера) Ивану в полусне стала мерещиться «пальма на словной ноге», которая упоминалась и в рассказе Воланда: «площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах». Эти пальмы прочно врезались в память бедного поэта, почему и стали ему грезиться: «Да-с, – продолжал Иван, – знается! Тут факт бесповоротный. Он лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно говорю! Все видел – и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь».
35) Дом Грибоедова можно по справедливости назвать священным местом писателей или литературным храмом, поскольку автор о нем отзывается достаточно лестно, посвятив ему вводную часть 5-й главы: «Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам – членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, – известным всей Москве билетом».
