Следствие по делу Воланда

Но самое интересное и главное – очень важное – можно обнаружить в Воланде как духе то, что он со своими демонами является бесполым существом. Не кажется ли очень странным или хотя бы просто непонятным, что в таком романе как «Мастер и Маргарита», в романе, наполненным демонами, духами, нечистой силой и всякой чертовщиной, в романе, где потусторонний мир сосуществует с человеческим, почему-то нет никаких демонесс, чертовок и дьяволиц? Почему их там нет? А между тем ими переполнены мифологии древних народов, мистические истории, рассказы и легенды о сношениях человека с дьяволом, а сегодня – различное фэнтези и современный кинематограф, основанные на тех же мифологиях древности. Кто не слышал, например, о суккубах – соблазнительницах мужчин? Или о Лилит, которая, по апокрифическому преданию, была первой женой Адама, а значит – человеком, но впоследствии в сознании некоторых людей стала демоном. И Михаил Булгаков об этом точно знал, и об этом можно говорить с полной уверенностью. Но при этом он почему-то не включил ни одну чертовку в свою книгу. Почему? Ведь даже Гелла, которая является таким же членом свиты Воланда, как и три демона, входящие в нее, – это не демон, а самый настоящий человек. Она такая же женщина, как и Маргарита. Это говорит о том, что в мире духов нет и не может быть полового деления. Половое деление существует только в нашем мире и было бы в нем всегда, если бы даже не была создана женщина. Просто оно было бы в нем не актуально, а потенциально. Поэтому Воланд, как мы уже говорили в 1-й главе, есть не только не человек, но еще и не мужчина. Быть мужчиной – значит уже быть человеком, и когда мы видим перед собою человека, значит, мы вместе с тем видим и мужчину (или женщину). Берлиоз и Иван – это не только просто люди, но и мужчины, а Азазелло и Коровьев – просто духи, бесполые существа. Так что напрасно Бегемот старался увидеть в своей подруге Гелле демона: «Оттащите от меня взбесившуюся чертовку! – завывал кот, отбиваясь от Геллы, сидевшей на нем верхом» (гл. 24).

Сам Воланд два раза свидетельствовал, что духи по природе – бесполые, незнающие полового деления существа. В первый раз это было, когда он говорил с буфетчиком Соковым: «Совсем худо, – заключил хозяин, – что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения. Среди лиц, садившихся со мною за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы! Итак, я слушаю ваше дело» (гл. 18). Во второй раз это было после бала, когда Воланд беседовал с Маргаритой: «Ну, что же, смелее! – поощрял Воланд, – будите свою фантазию, пришпоривайте ее! Уж одно присутствие при сцене убийства этого отпетого негодяя-барона стоит того, чтобы человека наградили, в особенности если этот человек – женщина. Ну-с?» (гл. 24). Обратим внимание, как Воланд говорит Маргарите: «…чтобы человека наградили, в особенности если этот человек – женщина». Это очень важные слова, в них надо лишний раз просто вчитаться и вдуматься. И есть еще одно место в романе, где есть свидетельство, но уже не Воланда, а Ивана, что женщина может быть только человеком: «Э, Прасковья Федоровна! Вы такой человек правдивый…», – говорил фельдшерице поэт после прощания с Мастером, сказав через несколько секунд о Маргарите следующее: «Я так и знал! Я уверяю вас, Прасковья Федоровна, что сейчас в городе еще скончался один человек. Я даже знаю, кто, – тут Иванушка таинственно улыбнулся, – это женщина» (гл. 30).

Так это что же получается? Если потусторонний мир все-таки существует, мир, в котором обитают ангелы и демоны, а также души людей, то в действительности никогда не было никаких чертовок, дьяволиц, демонесс, бесовок и суккубов как таковых? Неужели многие люди все время просто обманывались? И мы на это ответим: да. Если мы сейчас очутимся в аду, то некоторые из нас, к удивлению своему, никаких демонов женского пола там не обнаружат. Соблазнительницы из потустороннего мира, конечно, есть, и они всегда были, но это были лишь сами демоны, которые обращались в женщин, чтобы соблазнять и искушать мужчин. Поэтому не все, кто верил в суккубов, обязательно обманывались. Обманывались лишь те, кто считал, что существуют суккубы как таковые.

Поскольку Воланд и его присные – это не люди, то естественным образом так получилось, что в таком достаточно большом романе у читателя нет никакой возможности при чтении смотреть на мир или других персонажей глазами демонов, а главное – видеть их мысли, чувства, переживания и весь внутренний мир. Что творилось внутри всех четырех духов, никто из нас точно не знает. Мы можем об этом судить лишь по их поведению. Вспомнить только, что однажды говорил в Грибоедове не чаявшей беды гражданке Коровьев, указывая на голову Бегемота: «Почем вы знаете, какие замыслы роятся в моей голове? Или в этой голове?» (гл. 28). В тексте романа просто нет выражений следующего вида: «Воланд стал переживать за Бегемота», «На сердце Азазелло пришла легкая грусть», «На душе Коровьева была неслыханная радость», и: «Бегемот стал беспокоиться за своего повелителя». В романе, конечно, есть подобные выражения, но все они без исключения являются лишь прямой речью демонов. Так, по 24-й главе, Коровьев говорил о своем сердце: «Что-то сосало мое сердце!», или: «чует сердце, что придут, не сейчас, конечно, но в свое время обязательно придут», а пожаловавшись Никанору Ивановичу на интуристов, Коровьев говорил: «Верите ли, всю душу вымотали!» (гл. 9). Но ясно, что никакой души, а вместе с нею и сердца у него нет. Так он выражался лишь затем, чтобы больше казаться людям человеком.

Чтобы увидеть наглядно, чьими глазами читатель смотрит на все происходящее в каждой главе, приведем третью соответствующую таблицу, где имя, выделенное жирным шрифтом, будет означать лицо, за которое наиболее сильно переживает читатель:

По этой таблице видно, что есть главы, в которых читателю не в кого вселиться своими умом, сердцем и душою, чтобы всецело переживать за описываемое. События таких глав переданы несколько отвлеченно. В 5-й главе «Было дело в Грибоедове» читатель только на короткое время видит себя на месте швейцара, которому пришлось отвечать перед Арчибальдом Арчибальдовичем из-за ворвавшегося в ресторан обезумевшего поэта. Есть, как видно, и такие главы, где читатель переключается с одного персонажа на другого, что особенно касается уникальной в этом роде 18-й главы, в которой такая смена происходит целых три раза: сначала читатель переживает за дядю Берлиоза, затем – за буфетчика Сокова, а в последнюю очередь – за профессора Кузьмина. Здесь еще стоит отметить тот очень важный факт, что события ершалаимских глав прочувствованы самими героями глав московских: суду Пилата сочувствовали Берлиоз и Иван, тот после встречи с Мастером видел во сне стенания Левия Матвея, а через Маргариту прошел тот же Пилат и обманутый Низой Иуда, когда у нее появилась первая возможность снова прочесть рукописи Мастера. А самое важное в этой таблице именно то, что в ней совсем не встречаются имена Воланда и членов его свиты. Даже та единственная в своем роде 29-я глава, где мы видим диалог Воланда в присутствии Азазелло с Левием Матвеем, а затем разговор князя тьмы с бесовской парой, не имеет в себе лица, за которое возможно читательское переживание. Демоны в романе «Мастер и Маргарита» – это, таким образом, те, за кем может наблюдать и на кого может смотреть читатель, но и те, кому тот совершенно не может сочувствовать.

Но если Воланд, Азазелло, Коровьев и Бегемот в наших глазах такие одинаковые и вызывают к себе с нашей стороны равное отношение, и при этом существуют вне полового деления, потому что не принадлежат даже к мужскому миру, а также имеют непроницаемую завесу, из-за которой нам невозможно им сопереживать и видеть их мысли, то что же все-таки делает их духами? И понять это совсем нетрудно. Как, например, понять, кто мы такие? Разумеется, для этого нужно посмотреть на нас не в отдельности, а при взаимодействии с другими людьми, чтобы обнаружить между нами что-то такое общее, за что мы и принадлежим к человеческому роду. Если же мы посмотрим не отдельно на каждого демона, а на всех четверых сразу, то мы увидим, что их связывают отнюдь не человеческие отношения, и это понятно: ведь они не люди. Чтобы между ними было человеческое общение, им необходимо быть людьми. А что такое человеческие отношения, как не сама любовь, которую можно было бы назвать человечностью? В самом деле: стоит только приписать Воланду дружбу или любовь как он тут же, тут же (!) очеловечится, то есть перестанет быть дьяволом. А в результате этого он становится целиком, полностью, всецело таким же, как Афраний, который в таком случае будет отличаться от Воланда только голосом, внешностью, одеждой и характером, в сущности же, они будут тождественны друг другу. Они будут между собою различаться только так, как, допустим, отличается Мастер от Берлиоза или Маргарита от Наташи, а не как Иван – от Бегемота или Рюхин – от Азазелло. Мы прекрасно видим, что на фоне людей из романа Воланд и его присные – это не люди, что, впрочем, нам и так известно. В итоге мы пришли почти к тому же самому выводу, который мы озвучили в 1-й главе. Только там мы сказали, что Воланд как дух не знает любви между мужчиной и женщиной. Теперь же мы уже утверждаем, что Воланд не знает любую вообще любовь и все ее разновидности, вроде дружбы, знакомства или приятельских отношений.

Вот что значит быть для Воланда духом. Дьявол, по мысли Михаила Булгакова, – это вовсе не человек, чтобы ему ведать любовь. Он всего лишь дух, который при этом для нас является сатаною.

А теперь, немного осветив образ булгаковского дьявола, перейдем к основному вопросу о цели его визита в Москву. Как мы выяснили, события романа обычно описываются так, словно их рассказывает какой-то человек – все происходящее в романе мы видим чьими-то глазами. Так, Берлиоз и Бездомный не распознали в неизвестном консультанте, явившегося на Патриаршие пруды, духа зла: «И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэтому о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек». Или глазами Маргариты читатель видит следующий облик Воланда: «Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый – пустой и черный, вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней» (гл. 22), хотя у Воланда глаза были расположены, как известно, иначе: «Правый глаз черный, левый почему-то зеленый». По этой причине, что все романе показано глазами людей, неподкованному читателю сначала кажется, что Воланд пытался убедить двух литераторов на Патриарших прудах в бытии Бога. Так кажется потому, что читатель ставит себя на место Берлиоза и собеседника Ивана. Те действительно думали, что в их разговор ввязался человек, искренно интересующийся их верой и мировоззрением. А между тем Воланд на самом деле преследовал совсем другие цели, одна из которых – поглумиться над обоими писателями. Роман «Мастер и Маргарита» сатирический, и без сатиры и насмешки автора не обошлась и самая первая глава романа. Вот с этого мы и продолжим.

Воланд, будучи многолик, появляется на Патриаршие пруды в маске иностранца, заграничного гостя или неизвестного консультанта, который якобы нуждается в посторонней помощи для ознакомления с известными местами Москвы. При этом нотки насмешки Воланда слышны уже в первых же его движениях при встрече с литераторами: «Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей». Усевшись на скамейку, Воланд делает вид, что его будто бы заинтересовало место, на которое он пришел, причем автор замечает, что он «чему-то снисходительно усмехнулся». Воланд потому усмехнулся, что предвкушал занимательнейшую и ученейшую беседу с такими людьми, как редактор Михаил Александрович Берлиоз и поэт Иван Николаевич Бездомный. В самом знакомстве с литераторами Воланд проявил глумление над ними:

«– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться».

Глумиться же над литераторами Воланд имел все основания, поскольку эрудиция Берлиоза была поверхностная и показная: «В статье Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона отмечалось, что поскольку «Кантово доказательство утверждает бытие личного Бога, то против него восстали все пантеисты: Фихте, Шеллинг и Гегель порицают его довольно резко, и Шиллер говорит, что Кант проповедует нравственность, пригодную только для рабов, Штраус насмешливо замечает, что Кант к своей системе, по духу противной теизму, пристроил комнатку, где бы поместить Бога». Берлиоз почти дословно повторяет, что «недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством». Булгаков намеренно раскрывает перед читателями главный источник эрудиции Берлиоза – Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Писатель с иронией говорит об образованности редактора <…>, ясно давая понять, что ни Иммануила Канта, ни Фридриха Шиллера (1759–1805), ни Давида Фридриха Штрауса (1808–1874) председатель МАССОЛИТа в действительности не читал. Берлиоз утверждает, что об Иисусе Христе «никогда ни словом» не упоминал знаменитый Иосиф Флавий (37 – после 100). На самом деле, как известно, в дошедшем до нас тексте «Иудейских древностей» Флавий пишет об Иисусе, но считает его мессией, что было совершенно невозможно для правоверного приверженца иудаизма, каким был римский историк. Это обстоятельство позволяло сторонникам мифологической школы считать данное место позднейшей вставкой христианских редакторов. Однако уже при жизни Булгакова существовало доказательство подлинности сообщения Иосифа Флавия об Иисусе, что, в свою очередь, подтверждало историчность основателя христианства» [31].

Воланд потому и притворяется человеком, который мало что понимает и мало в чем разбирается, чтобы понравиться Берлиозу, потешить его мнимую солидную эрудицию или заинтересовать его: «Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли». Оттого читателю так кажется, что вся беседа на Патриарших прудах являет собой ученую дискуссию, в которой Воланд пытается показать заблуждение мыслей литераторов. На самом же деле вся беседа от начала до конца носит совсем другой характер. Незнакомец ничего не доказывал Берлиозу и Бездомному, чтобы их в чем-то убедить, напротив, он сам их спрашивал о том, чего он якобы не знает, но спрашивал затем, чтобы литераторы, если ничего не смогут ответить, сами пришли к выводу, что плохо разбираются в вопросе, из-за которого началась вся эта беседа. Воланд, можно сказать, в разговоре на Патриарших выступил в роли злого Сократа – задавал одни сбивающие с толку вопросы. Воланда можно сравнить с уже совсем старым путником доисторических времен, опирающегося на палку от хромоты, который прошел мимо первобытных собеседников и случайно услышал разговор одного из них, что якобы земля, будучи плоской, покоится на черепахах. Тогда бы Михаил Булгаков описал знаменитую беседу, возможно, следующим образом:

– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что земля покоится на черепахах?

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил литературопитек Берлиоз, – именно это я и говорил.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился путник, повернувшись вправо к бездомному неандертальцу.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.

– Хм… – задумался путник, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели земля покоится на черепахах, то, спрашивается, на чем же покоятся сами черепахи, ведь они тоже должны на чем-то стоять?

«Какая-то нелепая постановка вопроса…» – помыслил Берлиоз, а путник расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул птеродактиль.

Здесь нет надобности рассматривать всю вообще беседу, чтобы увидеть, как от души насмехался Воланд над бедными литераторами. Достаточно сказать, что он воровски оглядывался и приглушал свой низкий голос: «Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога?», делал испуганные глаза, прибавляя: «Клянусь, я никому не скажу», откидывался на спину скамейки и привизгивал от любопытства: «Вы – атеисты?!», вскрикивал: «Ох, какая прелесть!» и вертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора, и так далее. Особенно показателен этот смешной эпизод:

«– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту».

Изначально, то есть в ранних редакциях, Воланд проявлял большую шутливость, чем в поздних, потому что тогда его свита еще не выделялась – ее просто не было. В качестве примера можно привести два отрывка из «Копыта инженера»:

«– Ну, мне надо торопиться, – сказал Иванушка, – а то я на заседание опоздаю. – Не торопитесь, милейший, – внезапно, резко и окончательно меняясь, мощным голосом молвил инженер, – клянусь подолом старой сводни, заседание не состоится, а вечер чудесный. Из помоек тянет тухлым, чувствуете жизненную вонь гнилой капусты? Горожане варят бигос… Посидите со мной…

И он сделал попытку обнять Иванушку за талию.

– Да ну вас, ей-Богу! – нетерпеливо отозвался Иванушка и даже локоть выставил, спасаясь от назойливой ласки инженера. Он быстро двинулся и пошел» [32];

«На углу Ермолаевского неожиданно вспыхнул фонарь и залил улицу, и в свете его Иванушка увидел уходящего Воланда.

– Стой! – прокричал Иванушка и одним взмахом перебросился через ограду и кинулся догонять.

Весьма отчетливо он видел, как Воланд повернулся и показал ему фигу» [33].

Можно ли после всего этого думать, что Воланд серьезно беседовал с литераторами?

Но Воланд, если ему так хотелось, мог бы повеселиться и в другом месте и с другими жертвами своих дьявольских проделок. Почему же его так потянуло на Патриаршие пруды? И вот как раз в этом пункте мы обнаруживаем ту очень важную роль, которую уготовал Михаил Булгаков Воланду в судьбе Ивана Бездомного. Раз Иван стал учеником Мастера, как мы говорили, то можно догадаться, что причиной визита в Москву сатаны стал именно сам Иван. Именно Иван особого участия в разговоре не принимал, а больше слушал Берлиоза с сумасшедшим иностранцем. И именно Иван мог подвергнуться большему психологическому воздействию, нежели его приятель Берлиоз.

Считается, что недостаток, особенно физический, зачастую восполняется какой-то способностью или преимуществом в чем-либо. У Ивана и был недостаток в знаниях, который был незаметен благодаря его большому писательскому таланту. Так, для Ивана все, что сообщалось «редактором, являлось новостью». Иван даже не знал, что Кант давно уже умер, а потому нельзя было отправить его в Соловки. Не знал Иван, что такое и шизофрения, и свою невежественность перед Мастером он даже не отрицал:

«– <…> ведь, я не ошибаюсь, вы человек невежественный?

– Бесспорно, – согласился неузнаваемый Иван» (гл. 13).

Эта невежественность Ивана (один из многих его прототипов – Иванушка дурачок) стала удобной почвой для осуществления Воландовых планов: «И вы и я – сумасшедшие, что отпираться! – говорит Мастер, – Видите ли, он вас потряс – и вы свихнулись, так как у вас, очевидно, подходящая для этого почва». Воланд нарочно располагает наивного молодого поэта к себе враждебно, чтобы Иван не проронил ни одного слова, запомнил всю беседу до мелочей. Образ ненавистного иностранца должен был врезаться в его память. Берлиоз же был только пешкой Воланда. Воланд вообще не явился бы на Патриаршие пруды, если бы Берлиоза там не было, который нужен был дьяволу лишь для того, чтобы пленить память молодого поэта. Таинственному незнакомцу нужен был не редактор, а поэт. Воланд даже этого не скрывает:

«– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта».

Воланд все время держал газету в своем кармане, которая была выпущена за день до страшного вечера, когда трагически погиб Берлиоз. Значит, Воланд уже знал, с кем он беседует, но делал вид, будто бы ни с кем из литераторов не был знаком. Очевидно, увидев изображение талантливейшего поэта на первой странице «Литературной газеты», Воланд заинтересовался Иваном. Раз Мастер не мог завершить роман, то за него должен был сделать это поэт Иван Бездомный. Поэтому, естественно, тому необходимо было стать его учеником. И для этого Воланд решает поэта свести с ума: «Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!», чтобы он в конечном итоге, оказавшись в психиатрической клинике, встретился с Мастером.

В первую очередь неизвестный консультант вводит Ивана своим рассказом о Понтии Пилате в некое полубессознательное, полусонное состояние. Находясь в таком полусонном состоянии, Иван воочию видит суд Пилата, словно лично присутствуя на нем. Впоследствии, чтобы вернуть поэта к реальности, Воланд повторяет заключительные слова своего рассказа «Было около десяти часов утра» (гл. 2): «Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, – сказал профессор» (гл. 3). После слова «да» поэт просыпается: «Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер. <…> «Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. – подумал Бездомный в изумлении, – ведь вот уже и вечер! А может, это и не он рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?». Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу». Если бы Иван не видел Понтия Пилата в сновидении на Патриарших прудах, то он бы тогда не пытался его изобразить на бумаге, когда писал заявление в милицию: «Иван работал усердно и перечеркивал написанное, и вставлял новые слова, и даже попытался нарисовать Понтия Пилата, а затем кота [34] на задних лапах. Но и рисунки не помогли, и чем дальше – тем путанее и непонятнее становилось заявление поэта» (гл. 11).

Окончательное помешательство у Ивана происходит после того, как он стал очевидцем страшной смерти Берлиоза, а также после того, как столкнулся с загадочными спутниками Воланда, которых никак нельзя было догнать. Особенно его поразил ходячий кот, который мог расплачиваться за проезд. Иван до того был поражен всем произошедшем на Патриарших прудах, что пытался всем это во что бы то ни стало сообщить, принести всем весть об явлении странной шайки в Москву. И этот «первый вестник несчастья Иванушка», искупавшись в московском Иордане (Москве-реке) и облачившись в кальсоны и рваную толстовку, спешит в литературный храм [35] (дом Грибоедова), от которого впоследствии не осталось камня на камне, чтобы донести до всех важную, как ему казалось, весть:

«<…> тут Иван Николаевич поднял свечу и вскричал: – Братья по литературе! (Осипший голос его окреп и стал горячей.) Слушайте меня все! Он появился!

Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!

– Что? Что? Что он сказал? Кто появился? – понеслись голоса со всех сторон. – Консультант! – ответил Иван, – и этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза» (гл. 5).

Важную весть, к разочарованию Ивана, никто не слышит, и сумасшедшего поэта увозят в психиатрическую клинику, где ему ставят диагноз шизофрения. Происходит раздвоение Ивана. Первый Иван – поэт Бездомный – умирает вместе со своим первым учителем – редактором Берлиозом (поэтому Правдивый Повествователь так смело себя высмеивает в начальных главах, после же раздвоения Ивана он уже этого не делает). Второй Иван – Иванушка – становится учеником Мастера, при знакомстве с которым добивается Иван старый: «Да ведь он тут черт знает чего натворит! Как-нибудь его надо изловить? – не совсем уверенно, но все же поднял голову в новом Иване прежний, еще не окончательно добитый Иван» (гл. 13).

Знакомство Ивана с Мастером ознаменовалось отречением поэта от поэзии, которую Иван возненавидел под влиянием потрясшего его сознание рассказа о Пилате:

«– Ну, что ж тут такого, – ответил гость, – как будто я других не читал? Впрочем… разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?

– Чудовищны! – вдруг смело и откровенно произнес Иван.

– Не пишите больше! – попросил пришедший умоляюще.

– Обещаю и клянусь! – торжественно произнес Иван.

Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и голоса».

Ивана после уникального в своем роде рассказа неизвестного консультанта ничего уже не интересовало, кроме Пилата, историю которого он хотел с кем-то разделить: «Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат… Пилат…» (гл. 6), – бормотал уже в клинике поэт после укола. Поэтому ему так стала противна собственная его же поэзия, от которой он, совершенно не колеблясь, отрекся:

«– Славно! – сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обратился к Ивану: – Вы – поэт?

– Поэт, – мрачно ответил Иван и впервые вдруг почувствовал какое-то необъяснимое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же собственные его стихи показались почему-то неприятными» (гл. 8).

За клятвой Ивана и его рассказом о загадочном консультанте следует откровенная романтическая история самого Мастера, после которой бывший поэт просит продолжить рассказ иностранца: «Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, – попросил Иван, – умоляю, я хочу знать». Но измучившийся Мастер решительно отказывается от этого и советует за этим обратиться к Воланду: «Ах нет, нет, – болезненно дернувшись, ответил гость, – я вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших прудов сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До свидания». Воланд, действительно, отзывается на просьбу Ивана и наводит на него впоследствии сон, в котором тот видит казнь Иешуа Га-Ноцри. Само собою Ивану такое присниться не могло, поскольку сны складываются только из переживаний человека, а Ивана, как известно, «при Понтийстем Пилате» [36] никогда не было, чтобы сложиться соответствующему сновидению. К тому же ему пригрезилось именно то, чего он больше всего и хотел услышать. При самом великом желании поэта увидеть желанное это слишком большое совпадение. И, как правило, сны беспорядочны и непоследовательны, что видно на примере Никанора Ивановича Босого, кошмару которого посвящена 15-я глава, а в видении Ивана ничего не обрывалось и не путалось, чтобы его назвать обыкновенным сном.

Но, чтобы навести сон на Ивана, Воланду нужно было оказаться в клинике. Это и происходит во время известного спектакля. Хотя 12-я глава, где повествуется о сеансе черной магии в Варьете, и помещена автором между 11-й и 13-й главами, в коих и выходит впервые на арену повествования долгожданный герой – Мастер – и из-за коих кажется, будто сеанс шел хронологически параллельно с диалогом душевнобольных в 117-й палате, все равно номер Воланда начался гораздо раньше, чем к Ивану явился лунный гость.

Автор отмечает, что в десять часов вечера Римский снял трубку, чтобы «позвонить туда, куда отправился Варенуха», но у него ничего не вышло. Значит, он встретил Воланда в начале одиннадцатого, а само представление началось где-то в половине того же часа, поскольку обычно такие неожиданные мероприятия назначаются на круглое время суток. Получается, что явление героя произошло за несколько минут до того, как Бенгальскому вернули на место его голову, а Воланд после того, как добился желаемого на спектакле, переместился в палату Ивана. Помощники Воланда сумели управиться за час, завершив волшебный сеанс, так как столпотворение публики на улице поредело к полночи, поскольку Варенуха вернулся к Римскому в первом часу ночи: «А тут еще ударили неожиданно часы и стали бить полночь. <…> Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в кабинет бесшумно вошел Варенуха». Беседа же душевнобольных закончилась тогда, когда прошло некоторое время пополуночи. Таким образом, знакомство Ивана с Мастером началось во время середины представления в театре Варьете, а значит, Воланд имел полную возможность переместиться к ним.

Мастер, зайдя к Ивану, сел, как и Воланд в театре, в кресло: «Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом осведомился: «Можно присесть?» – и, получив утвердительный кивок, поместился в кресле». Причем до этого доктор Стравинский сел не в кресло, а на табурет. Этим Михаил Булгаков намекает, что загадочное и, как кажется, бесцельное исчезновение Воланда с креслом обусловлено его перемещением на начало откровенной беседы Мастера и Ивана. И можно заметить, что разговор последних шел рядом с балконом. Что мешало Воланду там лично присутствовать, «но только тайно, инкогнито» [37]?

Так Иван, встретив Мастера, стал совсем другим человеком, отрекся от поэзии и своего псевдонима Бездомный, вернув себе прежнюю фамилию. Профессор истории и философии Иван Николаевич Понырев становится автором знаменитого романа. Все сложилось, можно сказать, удачно. Правда, Иван, найдя всему произошедшему убедительные объяснения, все не может успокоится от вопроса, кто же такой Воланд, потому что Ивану все понятно в описанной в его романе истории: кто такой Мастер, кто такая Маргарита, кто такой Берлиоз и все остальные. Но кто же такой Воланд? Он-то откуда взялся? Чего же он добивался, когда свел Ивана с Мастером? Всего один вопрос не дает Ивану ни минуты покоя. Всего один вопрос не дает ему возможность завершить роман: «…так кто ж ты, наконец?». И ему в душевных муках и переживаниях слышится ответ Воланда: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Нечто подобное Иван испытал и раньше:

«Подремав немного, Иван новый ехидно спросил у старого Ивана:

– Так кто же я такой выхожу в этом случае?

– Дурак! – отчетливо сказал где-то бас, не принадлежащий ни одному из Иванов и чрезвычайно похожий на бас консультанта» (кстати, этот пример – самое лучшее объяснение того, как Иван стал постоянно «слышать» ответ Воланда на тот самый вопрос всей своей жизни).

Вот с какой целью Воланд посетил Москву – ему нужен был Иван, чтобы познакомить его с автором романа о Пилате. Каждый из нас, встретившись с Мастером и имея творческий дар, засвидетельствовал бы это знакомство на бумаге. Иван пишет роман о своем соседе и его возлюбленной, которую зовут Маргарита. Включает бывший поэт в свою книгу и историю на Патриарших прудах, с которой все началось и благодаря которой произошла встреча с Мастером в психиатрической клинике. По такому пониманию «Мастера и Маргариты» выходит, что в книге Михаила Булгакова беседа на Патриарших и знакомство с автором романа о Пилате – являются ключевыми, а все остальное, что описано автором, есть только следствие этих двух самых важных событий, вокруг которых все происходит и разворачивается.

У Ивана Понырева, этого бывшего поэта Бездомного, есть все, что свидетельствует в пользу его авторства «Мастера и Маргариты»: талант есть, знания есть, образование есть, мотив есть, искреннее желание есть, сведения о событиях Москвы от свидетелей, очевидцев и пострадавших есть, ревность есть, инфернальный лунатизм есть, причинно-следственная связь к этому есть, все основания так полагать есть. Все есть! А противоречий при этом никаких нет. Что же можно сказать против того, что Иван – это Правдивый Повествователь? Ровным счетом ничего! Все говорит громко и основательно за него! Ничто ровным счетом не мешает ему на свете написать этот злополучный роман! Что еще тут нужно? Даже возможность написать роман о Мастере и Маргарите тоже есть! Вот зачем в первую очередь Воланд навестил Москву – свести Ивана с Мастером, а прочие его цели уже вторичны.

***

Итак, когда нас спрашивают: «верно ли я понимаю роман «Мастер и Маргарита»?», отвечаем: «если тебя твое толкование приводит к вопросу Ивана: «так кто ж ты, наконец?», то ты находишься на верном пути».

4. Старый софист: всякий вопрос содержит в себе какое-нибудь признание

В чем признается человек, когда спрашивает другого, что бы делало добро, если бы не существовало зла? В чем человек обличает себя самого перед другим, когда ставит такой вопрос? Что можно прочесть между словами в этом вопросе?

В 29-й главе «Судьба мастера и Маргариты определена» в разговоре Воланда и Левия Матвея с какой-то не совсем понятной целью затронута тема наличия зла в мире. Ведь бывший сборщик податей явился к дьяволу лишь затем, чтобы передать просьбу Иешуа взять с собою Мастера и Маргариту и даровать им покой, а не затем, чтобы вести спор с сатаной. А тот трудный вопрос, который был задан Левию Матвею, Воланд задал лишь потому, что выпал удобный и удачный для этого случай. Этого вопроса могло и не быть, Михаил Булгаков мог его и не ставить, однако он его зачем-то все-таки ввел в разговор сатаны и посланника света. Вот что здесь непонятно и не совсем ясно. Неужели мы должны приветствовать сатану и не бороться со злом, чтобы не было одного голого добра? Разве мы должны примириться с тем, что на земле царит насилие, беззаконие и несправедливость? Или все-таки автор ввел эту софистику с какой-то другой целью?

Этот вопрос поставлен в первой части диалога. Вот как она выглядит:

«Но тут что-то заставило Воланда отвернуться от города и обратить свое внимание на круглую башню, которая была у него за спиною на крыше. Из стены ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый.

– Ба! – воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего, – менее всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но предвиденный гость? – Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.

– Если ты ко мне, то почему же ты не поздоровался со мной, бывший сборщик податей? – заговорил Воланд сурово.

– Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, – ответил дерзко вошедший. – Но тебе придется примириться с этим, – возразил Воланд, и усмешка искривила его рот, – не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил нелепость, и я тебе скажу, в чем она, – в твоих интонациях. Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

– Я не буду с тобой спорить, старый софист, – ответил Левий Матвей.

– Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже упомянул, – ты глуп, – ответил Воланд».

Заметим мимоходом, что Воланд опять использует свой излюбленный прием: он ничего не доказывает, хотя в его словах есть собственные рассуждения по предмету, а ставит очень умело вопросы, сбивающие собеседника с толку. В этом его основная сила, благодаря которой ему удалось одержать верх в разговоре с литераторами на Патриарших прудах и заставить замолчать бывшего сборщика податей, а также озадачить этим оправданием зла будущего читателя Правдивого Повествователя. Заметим также здесь одну странность, обусловленную, возможно, незавершенностью самого романа: Левий Матвей говорил с Воландом почему-то не на арамейском, а на русском языке. Кроме того, должно быть, незаконченность произведения сказалась также и на том обстоятельстве, что автор даже не дал читателю простой возможности понять, как в руки Иешуа попал роман Мастера, чтобы его прочесть, поскольку возникшие из пепла рукописи были в единственном экземпляре. Этот факт никак не объясняется автором. А если тут никакой нестыковки нет, то в таком случае не должно быть того самого вопроса, как нашел и Иван этот же роман, чтобы включить его свою книгу о Мастере и Маргарите. Также необычен этот диалог еще и тем, что это вообще единственное место в романе, где к Воланду обращаются на «ты», место, где к нему обращаются именно как к дьяволу как таковому: «Я к тебе, дух зла и повелитель теней» (совершенно понятно, в каких интонациях это сказано). Даже три «малых» дьявола обращаются к своему повелителю на «вы», чаще всего называя его мессиром. Михаил Булгаков этим, должно быть, лишний раз хочет навести читателя на мысль, что Левий Матвей будто бы явился к самому Афранию – к своему старому знакомому, с которым он виделся перед разговором с Пилатом. То есть автор хочет ввести читателя в некий самообман – тот должен подумать, что эта уже вторая встреча бывшего сборщика податей с начальником тайной службы после двухтысячелетней разлуки (об Афрании в последней главе): «Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, – отозвался Воланд, – но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются» (гл. 29). И последнее, что тут следует отметить в этом диалоге, это то, что в романе Михаила Булгакова нет того традиционного в некоторой философии разделения добра и блага между собою. Бывает, что благо ставят выше добра и тем самым говорят, что это не одно и то же. Тождество почти есть, но все-таки это разные вещи. На благо нередко смотрят как на нечто смежное истине и красоте и как на нечто, что чисто от всего земного и греховного. На добро же смотрят как на обещающий вечную скуку антипод зла, который причем нередко сам в себе заключает некоторое зло и тем самым как бы оказывается ничем не лучше обыкновенного зла или немного смешанным с ним. Но мы видим, что Воланд говорит Ивану о себе: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Эти слова часто упоминаются при анализе диалога Левия Матвея и Воланда. Тут как раз зло оказывается полной противоположностью добра, так как добро тут заменено на слово «благо» и тем самым является здесь тем же, чем является благо. А слова Воланда в контексте нашего вопроса можно вполне перевести так: «Я хочу одно, но совершаю прямо противоположное желаемому», то есть: «Я хочу зла, но совершаю добро». Так что Воланд противопоставлял в своих словах злу добро, которое является благом, а не отделено от него.

Итак, Левий Матвей назвал Воланда старым софистом. Ясно, что здесь под словом «старый» следует понимать не саму старость и какой-то возраст, потому что Воланд бессмертен, а огромный опыт в софистике, с которой теперь пришлось столкнуться самому Левию Матвею. Воланд – это опытный или древний софист. Левий Матвей, не желая приветствовать дьявола, назвал Воланда духом зла и повелителем теней, потому что все равно к князю тьмы надо как-то обратиться, а не с порога объявлять ему свою просьбу, а старому софисту ничто не помешало вложить в слова посланника света угодный себе смысл. Ведь ясно, что Левий Матвей назвал Воланда повелителем теней, имев в виду под своими словами властителя всех зол и имев в виду под своим обращением равносильное ему наименование князь тьмы, встречающееся в самом романе. Левий Матвей назвал Воланда так, чтобы усилить смысл своего первого обращения «дух зла» и подчеркнуть его значение. Поэтому наименования Воланда «дух зла» и «повелитель теней» означают одно и то же и имеют общий смысл. Воланд повелевает не обыкновенными тенями, а подобными ему духами. Повелеть – значит изъявить свою волю, а волю исполняют только живые существа: «Будь милосерден, Азазелло, – ответил ему кот, – и не наводи моего повелителя на эту мысль» (гл. 24). О том же Азазелло как о слуге Воланда говорится в разбираемой нами главе: «Азазелло, расставшись со своим современным нарядом, то есть пиджаком, котелком, лакированными туфлями, одетый, как и Воланд, в черное, неподвижно стоял невдалеке от своего повелителя, так же как и он не спуская глаз с города». Но старый софист нарочно искажает первоначальный смысл слов бывшего сборщика податей, объявив себя повелителем всех видимых в мире теней. Это дает ему возможность заставить замолкнуть непрошеного гостя. Разве может кто-то, кроме человека, быть виновником зла? И неужели деревья могут творить зло? Михаил Булгаков в лице Воланда, говоря: «Вот тень от моей шпаги», подсказывает же (!), просто намекает читателю представить перед собою шпагу, которая не может быть злою. Если уж и следовать логике Воланда – отождествлять обыкновенную тень со злом, то «ободрать весь земной шар» не нужно, чтобы наслаждаться светом (или добром), нужно будет только истребить с лица земли одного человека.

Поскольку таблицы, схемы и рисунки лучше всего проясняют все вопросы и задачи, то мы напишем, как Михаил Булгаков мог бы показать, в чем Воланд проявил свою софистику, когда к нему Левий Матвей выразил свое недоброжелательное отношение. Просто нужно поменять местами слова «зло» и «тени»:

Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делал твой свет, если бы не существовала тьма, и как бы выглядело добро, если бы исчезло зло? Ведь зло получается от людей. Вот зло от тебя, бывший сборщик податей. Но бывает зло от остальных людей и от всякого человека. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь всех людей и каждого человека из-за твоей фантазии наслаждаться голым добром? Ты глуп.

Возникает тогда естественный вопрос: а как быть в таком случае самому человеку, отбрасывающему тени? Очевидно же, что земной шар без человека отнюдь не лучше, чем полностью ободранный земной шар, на котором можно только «наслаждаться голым светом». Вопрос, поставленный Воландом: «что бы делало твое добро, если бы не существовало зла?», требует ответа. Но пусть читатель отвечает на него сам. Он должен ответить, в чем сознается человек, когда спрашивает, что бы делало добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени… Это и есть та самая главная цель, ради которой Михаил Булгаков сочинил эту софистику, введя в диалог человека и дьявола не состоявшийся спор. Писатель хотел показать, что своей озадаченностью перед рассуждением Воланда человек в чем-то признается, самого себя обличая в этом. Но в чем?

Чтобы это понять, приведем для сравнения аналогичный этому случай. В христианской среде нередко возникают споры по поводу вечных мук, ожидающих нераскаянных грешников. Человек не может примириться с мыслью, что кто-то из его близких и родных навечно окажется в аду. И сам никто не хочет попасть в это лишенное всякой надежды место. На почве таких вопросов естественным образом возникают так называемые эсхатологические настроения «оптимистического» характера, которые, как правило, тут же встречают осуждения и обвинения в свой адрес. И некоторые их числа таких обвинителей спрашивают, зачем вообще спасаться, если спасение для всех неизбежно. Зачем прилагать усилия к очищению своей души, если в конечном итоге все зло будет истреблено? Не бессмысленно ли это? Может быть, это и бессмысленно, но лишь для тех, кто спасается только ради того, чтобы избежать вечного мучения. Дело в том, что любой вопрос по своей психологии – это всегда признание. И когда человек спрашивает, зачем спасаться, если ада не будет, то тот признается в том, что вся его христианская жизнь – это всего лишь стремление его избежать. Если же этой причины не было бы, то тогда бы он совсем не спрашивал, зачем жить по-христиански, потому что он бы понимал, что он так живет ради любви к Богу, которая не знает подобных вопросов.

Вот таким образом человек бывает своими вопросами сам против себя свидетельствует, сам себя обличает, признается и сознается в чем-либо перед другими. Так в чем же человек признается, когда спрашивает других и самого себя: «что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?».

5. Где находится вечный приют Мастера и Маргариты?

Вечный приют Мастера и Маргариты нельзя найти так же, как нельзя найти Эдемский сад, откуда были изгнаны Адам и Ева

Загадка местонахождения вечного приюта Мастера и Маргариты действительно в романе одна из самых сложных. Должно быть, каждому читателю хотелось бы узнать, что это за место. Особенно интерес к данному приюту возрастает на почве не менее загадочной смерти главных героев, наступившей в результате их отравления. Может быть, кому-нибудь когда-то удастся найти обе разгадки и укажет нам, где стали жить Мастер и Маргарита и что с ними все-таки произошло в их бывшем убежище. Мы же здесь будем искать местонахождение вечного приюта не в географическом, а в символическом смысле. Не исключено, что тут допустимо как то, так и это толкование. Ведь, в самом деле, какая разница, где жить Мастеру и Маргарите? Если люди любят друг друга, то не все ли им равно, где будет их приют, в подвале ли, в лесу ли, в горах ли? Это волнует лишь тех, у кого нет никакой любви. А те, у кого она есть, совсем не мечтают ни о каком вечном приюте – они хотят лишь быть друг с другом. Это же для них главное. Случай с Маргаритой и Мастером можно уподобить истории об Адаме и Еве, которые были изгнаны из своего райского приюта. Ясно же, что изгнание Адама и Евы из райского приюта было не столько изгнанием из этого Эдемского сада, сколько тем, что с ними произошло в результате вкушения запретного плода. Что-то такое произошло с их любовью, что это можно даже счесть за само изгнание из Эдемского сада. Но если Адам и Ева были из него изгнаны, то следует ли отсюда, что они перестали любить друг друга? Или их любовь продолжилась? Или, быть может, она даже стала еще лучше? Так что загадка вечного приюта, в который были отправлены Мастер и Маргарита, касается не столько вопроса, где он расположен, сколько вопроса, что за любовь существует между обоими героями.

Как же нам повезло, что у нас в руках имеется роман «Мастер и Маргарита». Ведь мы пришли к выводу, что духам неведома любовь. Но можно себе представить, что бы было, если бы при таком выводе не было самого романа. Как же бы тогда человек смог кому-то объяснить, что ангелы и демоны, если они не знают любви, – это вовсе не бездушные роботы, а подобные нам существа, которым ведомо что-то очень похожее на любовь? Когда же у нас появляется роман Михаила Булгакова, все проясняется и вопрос сам собою снимается, потому что достаточно сказать, что все духи существуют приблизительно или примерно так, как существуют Воланд, Азазелло, Коровьев и Бегемот. Их межличностная связь ведь тоже настоящая. Их единство так же естественно, как наше, но его, правда, нельзя назвать любовью, как мы не называем и их самих людьми. Ангелы и демоны тоже, получается, подобны носцентрическому Богу, но это не та половая носцентричность [38], которая присуща человеку, как существу, созданного для любви. Бытие духов такое… более простое, чем бытие человека, который живет для того, чтобы кого-то любить и с кем-то дружить. Надо полагать, что, должно быть, они Бога называют каким-то другим именем – не Любовью, а как-то иначе. Стало быть, Бог для них не Любовь, а кто-то Другой. А как они Его называют, для этого они и созданы, для того они и существуют, и это же служит единством между ними.