Уносимые ветром

Заводишко его не был ни самым крупным в отрасли, ни самым рентабельным. Так, середнячок. Кабачковую икру гнал, томатный сок, огурцы маринованные… Лихорадило его, как и всю нашу консервную промышленность, из-за тары. Но даже о ней Танцорин говорил нехотя, хмурился да беспрестанно курил дешевые сигареты. А «газон» свой имел привычку загонять в такую грязищу, что мне не выйти было в своих городских штиблетах. Но ему хоть бы хны. Хлопал дверцей и уходил не оглядываясь. Лишь жижа насмешливо чавкала под ногами.

И вот этого угрюмца, этого медведя вытащили из его глубинки и поставили во главе объединения. Восемь консервных заводов входило в него, в том числе и его бывший. По всей области были разбросаны они — кто ближе, кто дальше, но незримые нити от всех них сходились в одном месте. То был трехэтажный, гудящий, как улей, особняк в центре областного города. Все восемь заводов управлялись отсюда.

Строго управлялись. Жестко. Ни на шаг не отпуская от себя. Даже своих расчетных счетов в банке у заводов не было. Не было бухгалтеров, не было плановиков… Чтобы узнать, как обстоят дела на собственном предприятии, приходилось связываться по междугородному телефону с «ульем».

— Ну, что там у нас?

Это все равно, что вы позвонили б приятелю в соседний город, сказали б, что говорите из дому, и осведомились, что у вас дома новенького. Представляете, что подумал бы о вас ваш приятель! А тут — ничего. Пошелестев бумажками, отвечали, что объединение в целом с планом справляется.

Объединение в целом! Вы из кожи вон лезете, трудовые совершаете подвиги, но где-то на родственном предприятии бьют баклуши, и все ваши старания псу под хвост.

На одном из таких бесправных заводиков и мыкался Алексей Дмитриевич Танцорин. И вот круто вверх взлетел. Во главе того самого трехэтажного улья поставили…

Кто первым поздравил его? Разумеется, Пал Палыч. Один из многочисленных Пал Палычей, что населяли улей. В Москву позвонил, куда Танцорин отбыл в командировку, в гостиницу, но Алексей Дмитриевич принять поздравление отказался.

— Еще ничего неизвестно, — буркнул он.

— Известно, — возразил, не повышая голоса, (а расстояние полторы тысячи километров!) Пал Палыч. — Приказ подписан десять минут назад. Вам сообщат сейчас.

И действительно. Не успел Танцорин положить трубку, как раздался звонок из министерства. Просили срочно явиться…

Вот каким ясновидцем был один из будущих подчиненных новоназначенного генерального директора. А уж как специалист равных не знал себе. Наизусть помнил все кодексы, все инструкции, все приказы и положения. Беря кипу актов, коими заваливал клиент из-за плохой в основном тары, не спеша перелистывал их и откладывал в сторону. Там формулировочка неправильная, здесь подписи не хватает… И на этом, между прочим, экономил тысячи рублей. В трубу вылетели б на одних только штрафах…

Отправляясь в вышестоящие организации, предшественник Танцорина обязательно прихватывал с собой кого-нибудь из Пал Палычей. Тот скромно держался сзади. Но чуть что, и он тут как тут.

— Позвольте дать справочку?

И на полированный стол выкладывалась бумажка, которая мигом снимала все вопросы. Не было случая, чтобы такой спасительной бумаги не нашлось в кожаной, с молниями и монограммой папочке Пал Палыча.

Ни один мало-мальски существенный вопрос не решался без его участия. Распределение ли квартир, путевки ли, дефицитный ширпотреб для поощрения добросовестных работников… А так как, если на круг брать, добросовестно работали, в общем, все, то все рано или поздно могли приобрести, например, ковер (ковры еще были по записи) или купить на ярмарке, которая устраивалась для управленческого аппарата, разные модные вещички.

Все, повторяю, работали хорошо, но что ж кабачковая икра пропала (к тому времени она уже пропала)? Где маринованные огурчики? Почему деликатесный персиковый компот, изготовленный не из зеленых, а из зрелых, без-кожуры, персиков, продается лишь с нагрузкой? А ведь персиков у нас пруд пруди.

Танцорин тогда еще просто директор, рядовой и бесправный, клялся, что завалит магазины этой чертовой икрой. Что договорится — неважно с кем, — и ему сварганят машину для очистки персиков. Будет персиковый компот не хуже болгарского. Все будет. Только дайте, умолял, воли! Статус предприятия дайте! Чтобы свой счет в банке… Своя бухгалтерия. Развяжите руки!

Генеральный директор, тот самый, место которого Танцорин занял позже, ерзал и разводил руками. Не все, дескать, в моей власти.

Ах, не все? И Танцорин ничтоже сумняшеся дальше топал, в иные кабинеты.

Его всюду выслушивали со вниманием. Но тоже руками разводили. Ибо тоже, оказывается, не все было в их власти.

Однако оценили: с размахом мыслит мужик. И хватка вроде есть. И грамотный. Почему бы и в самом деле не дать ему воли?

Дали…

Все в тресте (то бишь трехэтажном улье) улыбались и переглядывались. Ну-с, думали, что дальше? Небось с дисциплины начнет?

Угадали. Но не только с дисциплины начал новый начальник, еще недавно слонявшийся по комнатам с разными просьбами для своего захудалого заводика. В первую же неделю выкинул он штуку, от которой управленческий аппарат впал в легкий шок.

Знаете ли вы, читатель, что бывает за нарушение ГОСТа? Даже случайное… Знаете. А уж если руководитель попрал его умышленно, и не раз, не два, а в промышленном, так сказать, масштабе?

Так вот, ГОСТ разрешал выпуск овощных и фруктовых консервов для детского питания лишь в 250-граммовой таре. А она — острейший дефицит. Зато полным-полно баночек 200-граммовых. Но изменить государственный стандарт — дело нешуточное. Тут не месяц и не два требуется. А конвейер простаивает… А сырье портится… И тогда-то Алексей Дмитриевич взял да и запузырил на свой страх и риск эти самые незаконные 200-граммовые склянки.

Пал Палыч, лицо собирательное, классифицировал данный шаг как акт административной отваги. С чувством пожал он руку дерзкого руководителя.

— Корсар! — протянул восхищенно. — Ну-у, корсар!

Когда же того вызвали на ковер, увязался следом и папочку, ту самую папочку с монограммой и молниями, прихватил. В самый критический момент она раскрылась — как бы сама по себе — и выпустила на волю пяток документов. Да, Алексей Дмитриевич нарушил букву закона, но ради чего? Ради общего дела. Вот, пожалуйста, цифры. И вот еще. И еще…

Выговор все же Танцорин схлопотал. Зато все три этажа зауважали своего лидера. Чуток, правда, не по себе стало, но Пал Палычи бодрились и друг перед дружкой тревоги своей не выказывали.

— Ничего! Мы тут закостенели малость. Надо, надо растормошить нас.

Вот! Пал Палычи, как видите, народ сознательный. Они не против инициативы, не против нового и вообще прогресса. За! О чем нередко заявляют и публично и в обстановке приватной.

Ветер перемен гулял по управленческим коридорам. Одних он освежал, и они, растормошенные, генерировали идеи. Другие, поумудренней, с опаской вопрошали, не надует ли сей ветер чего-нибудь нехорошего. Но в общем-то было время если не полного единодушия, то уж мира, во всяком случае. И нам важно не упустить момент, когда в осиное гнездо превратился мирный улей. Когда все три этажа поднялись войной на генерального директора. Пошли на него сомкнутым строем.

А перед этим была полоса затишья. Все учтиво здоровались с Танцориным. Улыбались ему. Беспрекословно выполняли его распоряжения — никакого непослушания, упаси бог! И вообще дисциплина, та самая дисциплина, за которую ратовал Алексей Дмитриевич, была на высоте. Никто не опаздывал. Никто не сбегал раньше времени. Никто не позволял себе, как прежде, перекинуться в шахматишки. Даже традиционную ярмарку отложили, дабы не отвлекала народ. Ибо когда ярмарка на носу, работа не идет на ум. Все только и обсуждают, что завезут, много ли, какие размеры. Отложили… Одним словом, коллектив подтянулся. Собрался коллектив, сжался в кулак и…

Но давайте по порядку. С чего все-таки началось? Где и когда переступил Танцорин черту, которая, как выяснилось, была роковой? Пусть бы ужесточал себе дисциплину. Пусть бы, медведь, не улыбался в ответ на ласковые приветствия. Пусть по-прежнему обращался б не по имени-отчеству, а по фамилии — товарищ такой-то. Пусть даже уволил бы двух-трех разгильдяев — все это ничего. Все это проглотили б. Но Танцорин, безумец, сделал нечто пострашнее. Замахнулся на…

На то, чем все давно возмущались. И первый, и второй, и третий этажи. Вся контора.

— Дикость! — изливался один Пал Палыч другому. — Нонсенс! Как может нормально функционировать предприятие, напрочь лишенное самостоятельности?

— Не говорите! Ну понятно, когда один завод готовит полуфабрикаты для другого. Здесь не обойтись без твердой координирующей руки. А у нас? У нас кабачковая икра начинается с сырья, то бишь с кабачков, и выходит готовенькая. Так пусть же завод и хозяйничает сам!

— Завод! Не завод, а слепой щенок!

То была излюбленная тема кулуарных словопрений. Она оставалась таковой и при новом генеральном директоре. Но лишь до поры до времени. А именно до той поры, до того времени, пока Алексей Дмитриевич не дал заводу, на котором вкалывал недавно, статуса предприятия. То есть той самой самостоятельности, за которую все так дружно ратовали.

Силой своей власти дал. Ни на кого не ссылаясь и не разводя руками. Не произнося. «Сие не зависит от меня» — излюбленной нашей присказки.

Свершилось! Прозрел слепой щенок, отряхнулся, прочно встал на четыре лапы. Теперь у завода был свой счет в банке. Свой баланс. Своя бухгалтерия — три человека. А также по одному в плановом отделе, в отделе сбыта и отделе снабжения. На полставки взяли по совместительству юрисконсульта. Никакого общего котла, никакого «объединения в целом». Все — от подсобного рабочего до директора — знали, что чем больше изготовят они икры или, например, замаринуют огурчиков, тем им же лучше будет. Доходней, вольней и почетнее… И вот уже рыскают по окрестным хозяйствам представители завода, вербуя поставщиков сырья. И вот уже находят за тридевять земель новых оптовых покупателей.

Потекли премии. Заговорили о строительстве жилого дома…

Теперь, читатель, внимание. За счет чего, задаю я вопрос, взяли упомянутых мной трех работников бухгалтерии, а также одного плановика, одного снабженца, одного сбытчика и еще, по совместительству, юриста? Итого шесть с половиной душ. Откуда? Кто разрешил? Кто, щедрый такой, дал дополнительный фонд заработной платы?

Никто. У нас с этим строго. Лишнего рубля не выцарапаешь, а уж выбить новую штатную единицу…

Танцорин и не выбивал. Зачем? Коли вся отчетность, все финансовые дела, все отношения с поставщиками и клиентами переходят к заводу, то в объединении, рассудил он, работы поубавится. А раз так, не грех маленько и подсократить его. В аккурат на шесть с половиной единиц.

Вот здесь и наступила та самая зловещая тишина, что предвещает бурю. Коллектив, сплоченный, как монолит (над которым занесли вдруг кувалду), ударился в расчеты. Сегодня шесть с половиной, завтра шесть с половиной, а заводов-то — восемь, и есть покрупнее бывшего танцоринского. Те ведь шестью с половиной не обойдутся. Этак что останется через год от монолита? Осколки одни. Горстка бессильных сотрудников. Ибо каждый, видите ли, заводишко будет сам себе хозяин. Никто не явится с поклоном. Не улыбнется искательно. Не скажет комплимент. Не выложит пусть скромненький, пусть чисто символический, но сувенир.

Да и на чей, простите, стол выкладывать? Оглянуться не успеешь, как опустеют два из трех этажей и их, разумеется, тут же оттяпают.

Другой конторе передадут, вместе с конференц-залом, в котором ах какие шумели ярмарки!

Вся надежда теперь была на инстанции. Авось там не утвердят приказ. Зачем? Кому нужны лишние хлопоты?

Инстанции, однако, приказ утвердили. Без труда доказал Танцорин: то, что хорошо для предприятий, которые жестко зависят друг от друга (одно, условно говоря, выпускает чайник, другое — крышку для него, а посему координирующая рука должна тут быть крепкой: зачем нам миллион крышек, если чайников только сто тысяч?), то, что для других предприятий благо, здесь лишь стопорит дело.

Утвердили… Предали коллектив. (Так классифицировали Пал Палычи.) Бросили в беде. Отдали варвару на растерзание. И тогда-то он, то есть коллектив, уже, правда, поредевший на шесть с половиной душ, взялся за варвара сам.

Пал Палычи, как мы уже говорили, народ сознательный. Они не против инициативы, не против нового и вообще прогресса. За! Пусть гуляет ветер перемен, пусть взвихривает все и освежает. Но только чтоб не разворошил собственного их гнездышка. Другие — пожалуйста, те давно пора потрясти, но свое не дадим в обиду.

Сколько сил ухлопано, чтобы свить его? Сколько лет! Так бы до пенсии и коротать деньки, попивая с домашним пирогом чаек, беседуя о том о сем и изливая праведный гнев на нашу косность. От души радоваться за одного Пал Палыча, у которого родился внук, и переживать за другого, тяжело захворавшего. Для первого скидываться по рубчику на подарок, второму — доставать импортное лекарство. Добрые, отзывчивые все люди, одна семья, над которой нависла вдруг смертельная опасность.

Тотальная война была объявлена генеральному директору. По всем правилам военного искусства велась она. Составлялись диспозиции. Писались донесения. Работала связь.

По-прежнему шли акты из-за плохой тары, но теперь уже ни один из Пал Палычей, этих гениальных крючкотворцев, не цеплялся к формальностям. Посему больше стали платить штрафов. Поделом! Ни один из Пал Палычей отныне добровольно не сопровождал шефа, когда того вызывали пропесочивать, а если Танцорин все же прихватывал кого-либо из специалистов, то у того начисто отшибало память. Кожаной же с монограммой папочки почему-то не оказывалось с собой.

Но все это так, партизанщина. Люди ждали решающего сражения. И оно грянуло.

О, это был еще тот бой! На всю жизнь запомнил его Алексей Дмитриевич.

В конференц-зале давался он (еще, слава богу, не оттяпанном). Публично… На собрании с дежурной, скучной, не обещавшей ничего занимательного повесткой дня.

Явка тем не менее была стопроцентной. Люди нервно улыбались. Многих знобило. Но зато как говорили они!

Бах, бах, бах! — и все по генеральному, прямой наводкой. Тут уж не бумажный десантик, тут целая армия двинулась, развернув знамена.

Вы хотите знать, что было начертано на них? Все, что надо, будьте спокойны. Не буду повторять тут этих высоких слов, скажу лучше, что инкриминировали Пал Палычи моему герою.

— Что такое ГОСТ, товарищи? — с пафосом вопрошал один из них. — Это закон, святая святых, а товарищ Танцорин его попирает. И, стало быть, попирает государственную дисциплину.

Государственная! Припомнили-таки двухсотграммовые баночки. Хотя сами же полгода назад руку жали!

— Торпедирует линию на интеграцию производства! — гремел, задыхаясь от гнева, другой Пал Палыч.

Торпедирует! Линию!

— Ставит под сомнение принцип планового хозяйства, — ужасался третий, женского пола. — Завод-то теперь что хочет, то и творит, в то время как директивные органы нацеливают нас…

Да-да, директивные! А вы думали? Мощные следовали удары, хорошего прицела. Не одного человека (Иванова, Петрова, Сидорова) видел перед собой Танцорин, а глухую, огромной толщины стену с черными бойницами глаз.

На страже государственных интересов стояли люди — ни больше ни меньше. Яростью полыхали и великой отвагой. Самоотверженностью. В грозных ратников превратились мирные Пал Палычи, причем не за себя воевали, не за свои гнездышки, не за теплые местечки, не за ярмарку, где можно отхватить модные портки, а за интересы общества. За принципы…

Сколько умных лбов разбилось о подобные стены, сложенные — камушек к камушку — тихими Пал Палычами! Сколько добрых начинаний разлетелось вдребезги!

Протокол на этот раз велся с особым тщанием. Позже его размножили на копировальной машине и стали рассылать по инстанциям. Не анонимно — за подписями. От имени коллектива, который отказывал в доверии незрелому руководителю.

…Ах, Пал Палычи! И обласкают, и защитят, и протянут руку помощи любезному сердцу руководителю. И, конечно же, пылко поддержат всякое начинание — только б лично у них не было при этом никаких неудобств. Лично у них! А иначе — вот он, камушек, за пазухой. У одного, у другого, у третьего…

ИМЯ

Уподобим его капиталу — имя. И да не оскорбит вашего слуха такое сравнение. Очень даже правомерно оно, ибо как и капитал, как и ценности материального порядка, наживается оно годами, а то и десятилетиями. По наследству тоже передается от отца к детям и лелеется бережней иной семейной реликвии. Справедливо. Вот и закон тоже охраняет его от посягательств — наравне с государственной или личной собственностью… Внимание, читатель. Именно здесь прервем перечислительно-сравнительный ряд и спросим: а надо ли, собственно, повторять эти очевидные истины?

Не очевидные. Во всяком случае, очевидные не для всех. Перевелись или почти перевелись карманные воришки, поскольку однозначна и дружна реакция общественности на их злодеяния. Рубль с мелочью спер юнец в переполненном троллейбусе, вы его — хвать за руку, и пассажирский коллектив мигом консолидируется в праведном гневе. Водитель в том числе. Даже у постового притормозит, дабы возмущенные граждане могли передать злоумышленника в карательные руки. Поделом…

А теперь представьте, что в том же троллейбусе совершено покушение не на рубль с мелочью, а на ваше имя. Каким образом? А самым банальным и всем нам знакомым, если не по собственному горькому опыту, то по опыту очевидца.

— Билетик попрошу! — И горе вам, если вы, едва втиснувшись в салон, еще не успели нашарить в кармане медяки или, нашарив и опустив, не добились от привередливого полуавтомата ответной реакции. С маху будет перечеркнуто ваше доброе имя на глазах у всего троллейбуса, и не взывайте к состраданию, не требуйте остановить машину, чтобы сдать милиционеру клеветника. Не мелочитесь. Откупитесь скорее рублем и, выскочив на первой же остановке, ступайте с богом до ближайшей аптеки. Валидол без рецепта дают…

А если не словесно оклеветали вас, а письменно, да еще в нескольких разных местах одновременно? Нет-нет, не об анонимке идет речь, состряпанной под копирку ц запущенной в разные адреса. Не о ней, хотя проблема анонимщиков, как, впрочем, и легальных клеветников, вплотную примыкает к нашему разговору. Но мы локализуем его. Мы так и не выйдем из троллейбуса. Мы даже станем специально раскатывать в нем — в одном, другом, третьем, изучая по пути бюллетени «Крокодил информирует», которые вывешиваются на всеобщее обозрение в троллейбусах города Ц.

О чем же информирует наш иногородний сородич? А о том, что «за безбилетный проезд задержан…» И далее идут фамилии с инициалами и местом работы. Немного — три-четыре, дабы не рассеивалось внимание публики и концентрированней был удар.

Грозное оружие ввел в арсенал начальник троллейбусного управления. Грозное — никакого сравнения со штрафным рублем, а раз так, то и к соответствующему обращению обязывает оно — весьма и весьма осторожному. Может, и не ко всем следует применять его, а лишь к «зайцам» хроническим. К тем, кто попадался с поличным не раз и не два.

Это хлопотно. Это требует возни и тщания, а зачем? Не о материальных же ценностях идет речь, за незаконное изъятие которых взгреют крепко, а всего лишь об имени. Не пощупать его, не взвесить на весах, не обозначить в соответствующей графе суммой прописью. Вот и проявляются в бюллетене «Крокодил информирует» лица, уличенные лишь однажды — в чем? Необязательно в злонамеренности, необязательно в покушении на пять государственных копеек, но, может быть, просто в рассеянности? Вошли и забыли. Рубль штрафа за этакую несобранность— кара справедливая, но публичный общегородской десятидневный позор — не слишком ли круто? А если к тому же вы никогда не подвергались штрафу? Ни штрафу, ни даже контролю, и тем не менее в один прекрасный день слышите от доброго знакомого:

— Как же это тебя угораздило?

— Что? — тревожно недоумеваете вы.

— Как что? Видел сегодня тебя в троллейбусном «Крокодиле».

— Не может быть…

Может! Спросите у жителя города Ц. Осташева, и он подтвердит вам это.

Когда ему любезно сообщили о заочной встрече с ним в Ювеналовом листке, сразу же поспешил тов. Осташев в троллейбусное управление.

— Выясним, — пообещал, выслушав, руководитель контрольной службы, и через день тов. Осташеву было объявлено, что фамилия его, и имя-отчество, и место работы записаны со слов некоего безбилетного лица, фамилия которого, имя-отчество и место работы не установлены. Документов не было при нем, а проверять не хотелось. Это когда о материальных ценностях идет речь — будь добр, выложи паспорт или нечто заменяющее его, а тут всего-навсего имя. Просто имя, без «суммы прописью» в соседней графе.

— Снимем листок, — заверили тов. Осташева, и он с облегчением перевел дух.

Напрасно. Не прошло и двух недель, как он, теперь уже собственными глазами, увидел в одном из троллейбусов собственную фамилию. Потрясение было столь велико, что ошеломленный пассажир наверняка бы забыл оторвать билет и был пойман с поличным, кабы в течение уже нескольких лет не приобретал проездные.

И вот тут-то в голову тов. Осташева пришло то, о чем мы уже упоминали в самом начале: закон охраняет имя. Прямиком отправился он в суд и потребовал защиты. Двадцать шесть лет прожил в городе Ц., окончил техникум, учится в институте, работает на заводе мастером участка, председатель товарищеского суда и член редколлегии стенной газеты… Вот какое доброе имя было, а теперь ни за что ни про что его аннулировали.

— Вернем имя, — пообещал в присутствии судьи руководитель контрольной службы, и через несколько дней в троллейбусах появилось официальное извинение управления перед тов. Осташевым за «несправедливую информацию» о нем. А еще через два месяца тов. Осташев снова увидел свою фамилию в «малом» троллейбусном «Крокодиле»… Вот тут-то он и написал в «Крокодил» «большой».

В «большом» «Крокодиле» на письме тов. Осташева поставили красным карандашом гриф «Срочно». Тот самый гриф, которым отмечают здесь тревожные сигналы о гибели дорогостоящего оборудования, о тысячах, бросаемых на ветер, или крупных хищениях. Все правильно. Достоинство и доброе имя человека — достояние государственное.

Начальник управления, с которым доверительно беседовал ваш корреспондент, отнесся к этому постулату с некоторым скептицизмом. Пять копеек, которые иные пытаются зажилить, — это да, а вот имя… И, вздохнув, пообещал выяснить, каким образом злосчастная фамилия всплыла вновь.

Не выяснил. Укатил на симпозиум транспортников, где шла речь о культуре обслуживания и прочих важных вещах, а его заместитель, главный инженер управления, развел руками: понятия не имеет он, каким образом Осташев умудрился снова увидеть себя в сатирическом листке. Иное дело, если б жаловались такие товарищи, как… И он назвал проштрафившихся граждан, чьи фамилии раскатывали по городу — ввиду очередного недосмотра — с июня по сентябрь вместо отмеренных десяти дней. Но эти не жаловались. На что? Не в карман же залезли к ним.

ДЕЖУРНЫЙ ПРИ ЧЕЛОВЕКЕ

Тридцатилетний электросварщик Леонид Пахнов покидал областной центр в отличном расположении духа. Еще бы! Экзамен на пятый разряд сдан, куплены гостинцы, и если повезет, то уже через несколько часов он вручит их жене и детям.

Если повезет… В данном случае это следовало понимать не в переносном, но в самом что ни на есть прямом смысле слова. Автобусом домой добираться долго, а вот коли поезд повезет… Повезти-то, конечно, повезет, но остановится ли на родной станции Орехово?

Кассир заверила, что остановится, и тут же продала билет. Около полуночи подкатил поезд, и Леонид Пахнов, не встретив проводника, спокойно вошел в свой вагон. Всерьез располагаться, однако, не стал, поскольку выходить ему было ровно через час.