Уносимые ветром

Час минул, показались огоньки Орехова. Но что это? Поезд и не думает тормозить. Залихватски свистнув, мчит дальше. К бригадиру бросился обескураженный пассажир, но бригадира на месте не было. Почивал где-то, как объяснил отыскавшийся наконец проводник, и посоветовал ехать до ближайшей станции, а уж оттуда дежурный отправит обратно.

Дежурный ближайшей станции бодрствовал. Вернее, бодрствовала, ибо то была женщина. Однако разговаривала она с заблудшим пассажиром отнюдь не по-дамски.

— Кто, — отрезала, — завез тебя сюда, тот пускай и вывозит. — И углубилась в дела, поскольку дел у дежурного по станции прорва.

Тогда к другому дежурному двинул Пахнов — по локомотивному депо, но у того дел было еще больше.

— Я-то здесь при чем? Поезд вела не наша бригада. Откуда мне знать, где останавливалась она, а где нет.

Почесал в затылке электросварщик, пересчитал мелочь, что звенела в кармане — нет, на обратный путь не хватит, — и отправился бить челом к дежурной по вокзалу. А у дежурной по вокзалу тоже дела и тоже много. Но все-таки оторвалась на миг, полюбопытствовала:

— Я, что ли, продавала тебе билет?

Пахнов глянул на нее внимательно, вздохнул глубоко и признался, как на духу:

— Не вы.

— Так что же ты хочешь от меня? Тут и без тебя забот знаешь сколько?

Пахнов знал. Теперь знал. На все-таки еще раз осмотрелся по сторонам — в надежде отыскать еще какого-нибудь дежурного. И представьте себе, отыскал! На сей раз им был милиционер, но он, как и все прочие дежурные, находился при деле — общественный охранял порядок. Данный пассажир порядка не нарушил, так что с какой стати должна им заниматься милиция?

Никаких других дежурных Леонид Пахнов на станции не обнаружил. Поэтому не оставалось ничего иного, как добираться домой на попутных машинах. Долгий и трудный был этот путь, зато бывший железнодорожный пассажир имел возможность всласть подумать.

О чем? О том, видимо, что очень много развелось у нас всевозможных дежурных и все они, в общем, состоят при деле. А вот дежурного при человеке нет. Не предусматривают штатные расписания…

А может, и не надо предусматривать? Может, работу эту — дежурный при человеке — следует выполнять по совместительству? И при этом считать ее основной?

ПОКУШЕНИЕ НА СЕРВИС

У товарища Северцева затосковала душа. Она тосковала мучительно и неотступно. Чего только не предпринимал Владимир Петрович! Совершал вечерние моционы, пил вишневый сок с мякотью, читал перед сном детективные повести. А она, душа, все тосковала и тосковала…

Неслышной тенью проскальзывал тов. Северцев по затемненным улицам Розгорода. Иногда взгляд его натыкался на зеленый огонек такси. Ах, лучше бы он натыкался на что-нибудь другое! Другое было не так мучительно. А от огонька Владимир Петрович отворачивался, кусая губы. Каким холодным презрением окатывал он тех, кто толпился на стоянках, карауля машины с шашечками!

Процветала несправедливость. Почему домохозяйка из Саратова, прибывшая в Розгород навестить дядю, разъезжает на изящной «Волге»? Почему? Это унижало Владимира Петровича. Оскорбленный, усаживался он в персональный свой фургон, предварительно пнув колесо ногою. На душе было пасмурно. Ну, скажите, кто поверит, глядя на фургон, что это едет начальник коммунхоза? Неэстетичный зад фургонизированной «Волги» являлся по ночам Северцеву кошмарным видением.

И вот Северцев не выдержал. Северцев посетил автоуправление и предложил меняться.

— Я вам фургон, вы мне такси. Идет?

Начальник управления Иваниев хитро покачал головой.

— У города астма, — молвил он. — Город задыхается от нехватки таксомоторов.

Тогда Владимир Петрович перегнулся через стол и сказал конфиденциально:

— Послушайте, дорогой, вы ведь тоже начальник. Неужели вы не понимаете? А кроме того, фургон можно отлично использовать как такси. В нем больше жизненного пространства. Представьте, пассажир везет козу. Ну куда с ней в обычную «Волгу»? А здесь — пожалуйста.

— Зачем? — поморщился Иваниев. — Мы призваны возить людей.

— Домохозяек из Саратова? — с иронией поинтересовался Владимир Петрович. — Эх, Евгений Семенович, Евгений Семенович! Знали бы вы, какая тоска у меня! Отдайте мне «Волгу»! Ну что вам стоит? А я без «Волги» не человек. Не начальник. Когда-нибудь и вы ко мне обратитесь.

Евгений Семенович сопереживал. Ему ли не знать, что автомобиль-основа начальственного сервиса! Отнимите автомобиль — и не будет сервиса. А нет сервиса — нет начальника. Зачем же рядовые граждане из Саратова покушаются на основы?

За сервис, как известно, борются. Примеров тому множество.

Была в детском саду заведующая. Имелся у нее кабинет с полированным столом и мягкими стульями. Заведующая руководила, а в соседних комнатах подрастающее поколение лепило из пластилина лошадей и космонавтов. В отведенные часы оно поглощало манную кашу. Идиллия, буколики! Ан нет— и здесь готовилось покушение.

Садику выделили телевизор. Пусть смотрит поколение про Незнайку и «Спокойной ночи, малыши!». Поставить аппарат собирались в музыкальной комнате. Это ли не прямое покушение на начальственный сервис! Заведующая подозвала Матвея Ипполитовича, завхоза, и выдала распоряжение установить телевизор у себя в кабинете. Три раза в неделю, когда передают уроки иностранных языков, она включает его на полную громкость и отправляется на кухню пить чай с лимоном. Родители, приходя за детьми, шепотом поражаются интеллектуальному уровню руководства.

Остальное время телевизор молчит. Но заведующую посещают люди и зреют его. Аппарат рассеивает нехорошие сомнения в масштабности начальствования. Возьмите, к примеру, заведующую овощным ларьком. Обладает ли она голубым экраном служебного пользования? То-то и оно! Сервис и только сервис определяет масштабность.

Вооруженный этой истиной, директор предприятия осматривал новое здание конторы. Директор был бдителен. Он вовремя заметил, что помещение библиотеки больше его, директорского, кабинета. Поманил пальцем плотника и приказал перевесить таблички.

— Но книги не поместятся там, — робко сказали ему.

Тогда директор отобрал издания, отличающиеся высоким полиграфическим мастерством, и приказал поместить их у себя в кабинете. Покушение со стороны читательских масс было предотвращено.

Но душой современного начальственного сервиса является, безусловно, автомобиль. Сколько копий поломано в сражениях за черные и голубые «лимузины»! Потому-то и не удивился Евгений Семенович, когда пришел к нему начальник коммунхоза и интимно заговорил о сердечной тоске. А затем развернул деятельность. Звонил, писал, требовал. И, знаете, добился своего. Пришла с горьковского завода партия новых такси. Шашечки на одной из них быстренько замазали, сняли счетчик, и — в распоряжение товарища Северцева. С тех пор Владимир Петрович регулярно слушает по утрам сводку погоды. Если обещают дождь, он отменяет дневные поездки. Осадки могут смыть краску, и тогда проступят шашечки. Опасно! Но зато душа успокоилась. Не тоскует более.

ТОРЕАДОР ТОПОРЩИТ УСЫ

В городе Кузине назревала радость. Кузианки осаждали семейные зеркала, кузиане полировали туфли. До начала концерта «На голубой волне» оставалось два часа.

Кузин невелик. Эстрадные концерты здесь не часты. И потому всякий концерт встречается с великим воодушевлением.

Публика города Кузина хорошо воспитана. Больше всего на свете боится она опоздать к началу. Не беда, если кто задержался на работе и не успел отобедать — борщ ставят на цемент и, на ходу пережевывая бутерброд, летят в клуб. Да здравствует сухомятка! — лучше она, чем неуважение к артистам.

Зал полон. Притихшая публика глядит на занавес, ожидая. Занавес обнадеживающе шевелится. Живущий при клубе кот Тореадор задумчиво проходит по авансцене.

Время тикает, праздничность улетучивается, малосознательные начинают тосковать об остывающем на цементе борще. Другие беспокоятся: не случилось ли чего с артистами?

С артистами случилось. Разом повспоминали они вдруг, что все они служители своенравных и капризных муз. Богини — покровительницы древней Эллады имели к ним, оказывается, самое непосредственное отношение.

О своей близости к божествам артисты «Голубой волны» вспомнили в тот самый момент, когда к гостинице подкатил автобус местной филармонии. Ударник поставил ногу на ступеньку, и тут его осенило. Ба, да он не просто ударник, он служитель богини музыки Эвтерпы. Автобус показался ему не слишком фешенебельным. Родился ультиматум: или автомобиль с мягкими сиденьями и особой амортизацией, или он, служитель Эвтерпы, торпедирует концерт.

— Но ведь вы всегда ездили на таких автобусах! — наивно воскликнул администратор.

Рядовой член месткома, он не подозревал, какая могучая гордыня вздыбила «Голубую волну». «Волна» дружно поддержала ударника.

— Послушайте, — урезонивал «Волну» администратор. — Билеты распроданы, люди ждут вас…

Что такое? Их ждут? Кузиане и кузианки, что слышали вы о неистовой Мельпомене? Кузиане и кузианки, удостоила ли вас хоть единым взглядом грациозная Терпсихора? Они, видите ли, ждут их! Пусть ждут, велика беда!

Администратор, бия себя в грудь, уговаривал руководителя бригады снизойти до рядового автобуса. Руководитель не поддавался. Вдохновенный исполнитель «Безумного сердца», он почитал себя племянником тетушки Мельпомены. Не отыщется ли в филармонии «кадиллака» с откидным верхом?

«Кадиллака» не было. Администратор панически звонил по инстанциям. Зрители города Кузина ждали. Кое-кто, печально поглядев на празднично отполированные туфли, отправился восвояси. Остальные дождались: артистов в конце концов заставили поехать. Оскорбленные, гордо прошествовали они мимо кота Тореадора. Тот выгнул спину и зашипел. А что! — коты, говорят, чутки к потустороннему. Не дыхание ли разобиженных божеств ощутило мудрое животное?

БЗИК

Решено! Поскольку не существует, видимо, иного способа избавиться от моего навязчивого состояния, опишу его в рассказе. Выставлю, так сказать, на всеобщее осмеяние. Безжалостен буду и самокритичен. И откровенен как на духу.

С чего все началось? С того, пожалуй, что в один прекрасный день мои домашние с изумлением обнаружили, что я не зажигаю в ванной света. «Ах, какой рассеянный!» — думали они и заботливо щелкали выключателем.

Я сердился. Не благодарил, а сердился, бурча при этом, что мне и так все видно. Но это было полуправдой. Полная же и окончательная правда таилась в выключателе. Я боялся, что от частого употребления он выйдет из строя. Для меня это было б катастрофой. Надо куда-то звонить. Или, что еще ужаснее, идти самому. Раз, другой, третий… Пока, наконец, не явится мастер и, бросив профессиональный взгляд, не заявит с порога, что ничем не может помочь. Почему? А потому, что выключатели такого типа не выпускаются в настоящий момент. Сняты с конвейера. Или, напротив, еще не поставлены.

— То есть как это не поставлены! — возмущусь я робко. — Откуда же взялся он?

Мастер пожмет плечами.

— Экспериментальная партия. Но, на ваше горе, эксперимент оказался неудачным.

И попытается улизнуть, но я остановлю его вопросом, нельзя ли сунуть на место погибшего какой-нибудь другой выключатель.

— Нельзя. Отверстия в панелях вашего дома рассчитаны именно на этот.

Отсюда вытекает, что надо менять панель. И, может быть, даже не одну. Все ведь взаимосвязано… Тут уж взбунтуются соседи. Вряд ли позволят они разбирать дом.

Вот какие зловещие картины рисуются мне, когда я думаю о выключателе. И не только о нем. О кранах тоже. Всем известно, что есть в них какие-то таинственные прокладки, но никто в мире не знает, где достать их, если, не приведи господь, они выйдут из строя. Словом, я стараюсь как можно реже пользоваться водопроводом и призываю к этому мою семью.

Надо ли говорить, что с некоторых пор я запретил прикасаться к электрической кофемолке, заменив ее ручной? Во-первых, мне показан физический труд, а во-вторых, где найдешь мастерскую, которая возьмется починить перегоревший моторчик?

Хуже обстоит дело со стульями. На них время от времени приходится садиться, и они, замечаю я, начинают поскрипывать. Лучше бы уж скрипели мои суставы! Тут хоть знаешь, куда идти, — поликлиника рядом, а вот где ремонтируют мебель, неизвестно. И ремонтируют ли вообще.

Объятый страхом, брожу я по собственной квартире. Будь моя воля, я б никогда не включал телевизор, законсервировал бы холодильник и спал бы стоя, как лошадь, поскольку тахта, как осторожно ни укладывайся на ней, издает всякий раз предостерегающий скрип. Сущее безумие — не внять ему.

Я понимаю, что это бзик. И что дальше жить так невозможно. Надо предпринять что-то решительное. Например, написать рассказ. Выставить себя на всеобщее осмеяние.

Пожалуй, так и сделаю. Сяду, вставлю лист в машинку и…

О боже, в машинку! А кто потом будет ее чинить?

ПЯТНЫШКО

На лице Чижикова выступил румянец. Чижиков был смущен и растроган. Он знал, зачем его вызвал начальник. Начальник вызвал его затем, чтобы окончательно выяснить, согласен ли он, Чижиков, на повышение. Чижиков был согласен на повышение.

— Мы ценим ваши заслуги, — сказал начальник. — Вы прекрасный специалист. Вы скромный. Вы отзывчивый. Вы хороший.

Чижиков сопнул носом. Умильная слеза была на подходе.

— И все мы, — продолжал начальник, доставая из папки исписанный лист бумаги, — возмущены нелепой кляузой на вас.

Слеза остановилась где-то на полпути.

— Кляузой?

— Представьте! Какой-то тип написал нам, что якобы вы доите по ночам козу соседки Грушенович. Экая глупость!

Чижиков конфузливо улыбнулся.

— Я не дою козу, — сказал он. — Я и доить-то не умею.

— Знаем! Мы все знаем! Вот справочка: «Дана настоящая в том, что тов. Чижиков Ф. Ф. со дня рождения и по настоящее время живет в городе». Подпись и печать. А как, спрашивается, научиться доить в го-роде?

— Да и молочное-то…

— Знаем! Мы все знаем. Вот выписка из вашей истории болезни: «Тов. Чижикову Ф. Ф. противопоказано молочное ввиду…» Ну и так далее.

— И козы…

— Тоже знаем! Нет никакой козы у соседки Грушенович. Вот акт обследования: «На улице, по которой живет тов. Чижиков Ф. Ф.» зарегистрированы комиссией следующие представители животного мира: четыре собаки породы дворняжка, рыбы неизвестного происхождения в аквариуме писателя Со, а также одиннадцать кошек обоего пола. Мелкого рогатого скота на улице не обнаружено».

— И…

— И это нам известно! Нет никакой соседки Грушенович. Есть соседка Парилова, соседка Ашкинази, соседка Яр-Перемайская, а также персональный пенсионер Мальчиков. Все, как видите, проверено, все выяснено. Кляуза, выходит. Нелепая, мерзкая — тьфу! И так некстати. Мы-то ведь повысить вас хотели.

— Хотели? — переспросил Чижиков и поморгал глазами.

— Хотели. А теперь что ж — сигнал получили. Кляуза, мерзкая — тьфу! А все же сигнал. Пятнышко, так сказать. Никуда не денешься. Придется подождать с годик.

На лице Чижикова выступил румянец.

ВОВИК И СТУЛ

Среди ночи жена проснулась. Она села на кровати и прошептала:

— Не надо обвинять стул.

Не открывая глаз, я сладко потянулся. Жена легонько толкнула меня:

— Ты слышишь! Ни при каких обстоятельствах не надо обвинять стул.

Я укутался в одеяло и сел рядом. Разговор предстоял длинный.

— Ни при каких… — проворчал я недовольно. — Ты всегда любишь крайности. А в воспитании, между прочим, крайность может быть роковой. Вспомни девятый номер «Семьи и школы» за прошлый год.

Я еще не понимал, почему нельзя обвинять стул, но уже не сомневался, что речь идет о воспитании. С тех пор, как родился Вовик, никакой другой вопрос не волновал нас так сильно. За эти два года мы проштудировали всю имеющуюся в библиотеке педагогическую литературу. В газетах, журналах и календарях мы читали лишь «Советы для родителей». Тут же вырезали их и вырезки наклеивали в альбом. Чтобы не пропустить ни одной радиопередачи на темы воспитания, мы работали в разные смены. Потом информировали друг друга о прослушанном. Сегодня у приемника дежурила жена, и, по-видимому, она забыла рассказать мне что-то очень важное. Это-то и разбудило ее.

— Да, так что стул? — спросил я, прерывая неожиданно возникшую дискуссию о формах контроля за ребенком.

— Стул? — спросила жена. — Ах, да… Если ребенок ударится о стул, то ни в коем случае нельзя обвинять стул. Нельзя говорить: какой, дескать, плохой стул, давай побьем его. Это развивает некритическое отношение к собственным поступкам.

Я подумал и согласился.

— Ты сказала это маме? — спросил я.

— Когда же? Ты ведь знаешь, я весь вечер просматривала старый комплект «Семьи и школы».

Утром мы позвонили моей маме и сказали, что ни при каких обстоятельствах нельзя обвинять стул. Вовик жил у нее, и мы держали ее в курсе всех педагогических новостей.