Завтра. Сборник коротких рассказов

Думаю, я мог протянуть еще долго, если бы в памяти моей все чаще не всплывали дни моего детства. Когда я был моложе, я вовсю потешался над теми стариками, которые не были способны вспомнить, что ели на завтрак, зато могли в точности описать, как выглядел велосипед, подаренный отцом на Рождество. Но я сам вдруг стал таким же, с памятью, напоминающей неудавшийся кабачок: большой и сочный с одной стороны и тонкий и безжизненный с другой. Но, быть может, жизнь – это просто замкнутый круг, и убегающее от нас детство вовсе не удаляется, а наоборот, приближается к нам? Ведь чем старее мы становимся, тем яснее видим его.

Что ж, солнце моего детства освещало в памяти многие приятные события, но так же, как помним мы прекрасное, так помним и другое. Я часто думал об отце, и солнце тускнело. Вы не знали своего дедушку, и мне не довелось дождаться старости своего отца. Он лишился рассудка, когда мне было всего девять. Я не пожелаю ни одному ребенку того, что довелось пережить мне. Те, кому приходилось в жизни сталкиваться с подобным, знают о метаморфозах, которые происходят с человеком, бывшим в здравии и отличном самочувствии, и впоследствии превратившегося в чудовище. Разумеется, мы знали, что отец болен. Он и раньше подолгу «зависал» (как мы, дети, это называли) и сидел, уставившись в одну точку, не отвечая на наши вопросы. В такие минуты мать просила нас не беспокоить отца. Она закрывала дверь в его комнату и уходила, а мы тайком возвращались и приоткрывали ее. Мы видели, что он продолжал сидеть с безжизненными руками, повисшими плетьми вдоль ножек стула, и смотреть в одну точку. Я помню, как наше детское сознание, в качестве защитной реакции, воображало, что отец обдумывает какой-то секретный план или модель космического аппарата. Мы были детьми, и нам было непонятно, что кто-то может просто сидеть, ничего не делая, думая ни о чем.

Однажды мама собрала нас и объяснила, что мы должны быть готовы к тому, что отец скоро станет другим. Она не объяснила нам, каким именно он станет. Но скоро мы уже и сами это поняли. Болезнь прогрессировала. И если раньше отец безобидно сидел у себя в комнате, то теперь стал на нас нападать. Перестав узнавать нас, своих детей, он считал, что мы – соседские мальчишки, забравшиеся в его дом, и гонял нас, вооружившись лопатой или кочергой. Мать, как могла, успокаивала его. Объяснить ему состояние дел было невозможно, в его голове все перемешалось, и она с трудом могла утихомирить его. Отец называл ее именем своей матери и, по-видимому, считал ее таковой. Наверное, только лишь поэтому он слушался ее.

Так длилось многие годы. Сдать отца в клинику мы не могли, из-за нехватки денег, его содержание там было нам не по карману. От нас отвернулись соседи, они попросту боялись нашего отца, ведь приходить к нам домой было опасно для жизни – он мог напасть без предупреждения и покалечить. Нам сочувствовали, но на расстоянии. И я не могу винить людей в том страхе, который ощущал сам. Я не знаю, как вынесла мать все эти страдания, думаю, у нее просто не было иного выбора, но я могу сказать, что было на душе у меня.

У меня нет слов описать свои чувства к отцу в то время. Безумие – это страшно. Это страшно до дрожи, до тошноты. Ты знал человека, ты любил его, тебе знакомы все его повадки, ты мог угадать все фразы, которые он скажет, ты знал шутки, которые его наверняка рассмешат. И вдруг все это в одночасье исчезает. В твоем доме появляется чужой человек с внешностью твоего отца. По крайней мере, мне это виделось именно так. Я уже не мог заговорить с ним как раньше, не мог вытащить его на рыбалку или прогулку. Он либо мычал в ответ, либо вскакивал в приступе ярости, прогоняя меня прочь. Мы не потеряли своего отца. Мы продолжали терять его день за днем. Длилась эта агония много лет. Случись это в одночасье, мы приучились бы и смогли понять, как-то осмыслить, но вся загвоздка была в том, что его приступы перемежались с редкими минутами просветления. Он мог неделями изводить всех нас, чтобы каким-нибудь утром вторника проснуться совершенно здоровым, прежним человеком. И тогда нам казалось, что все позади, что все можно забыть, как страшный сон. Мы рассказывали отцу о том, как он вел себя с нами, а он не верил, говорил, что мы выдумываем. Тогда мы смеялись и старались больше не вспоминать.

Но потом все возвращалось. И дом снова накрывала темнота. В конце концов, мы перестали цепляться за моменты просветления, как за спасательный круг. Мы знали, что это временно, что все становится только хуже. Затем приступы полностью завладели отцом, и он больше не становился собой.

Через несколько лет он умер. Теперь уже заболела моя мать. За последние годы она сильно постарела. Она стала худой, как тростинка, постоянное напряжение и страх за отца и детей вконец вымотали ее и без того хрупкое тело. Умирая, она благословила нас, и мы дали ей слово вырасти достойными людьми.

Для чего я рассказал вам об этом? Я хочу, чтобы вы поняли, что есть ноша, которую многим не вынести. Безумие моего отца отравило детство и жизни его детей, отняло жизнь у моей матери. Теперь оно забирает мою. Да, я не думал, что мне так не повезет. Я надеялся дожить свою жизнь в покое. Прожить столько, сколько отмерено мне судьбой. Но не вышло.

Когда все началось? После смерти Мэри я думал, что смог оправиться, но спустя около года после того, как она покинула меня, я стал замечать странности. Ты знаешь, Анна, что я стал плохо питаться, ты сама привозила мне обеды и ужины и следила, чтобы я их ел. Но еда перестала интересовать меня. Мне вполне хватало молочных напитков и тостов, однако, как я уже сказал, в моем доме стало происходить необъяснимое. Рано утром я начинал слышать запах поджаренного хлеба и кофе. Когда это случилось в первый раз, я не придал этому значения, решил, что мне показалось. Но затем пришло время обеда, и в доме запахло вареной брокколи и мясных тефтелей. А вечером на весь дом стоял аромат абрикосового пирога. Я был в недоумении. Я мог бы списать все на соседей, но ближайший дом стоит в трехстах метрах! Ни один запах не способен проделать такое расстояние и остаться столь же сильным. А значит, источник его находился в моем доме. Или же в моей голове.

Теперь я ощущал запах еды по три-четыре раза на дню. Я входил в кухню, но плита была холодна, никто не готовил для меня. И тогда я понял, что безумие моего отца передалось мне. Я уверился в этом окончательно, когда, выйдя одним утром на кухню, я увидел Мэри, она жарила яичницу. Она была одета в свой любимый передник и улыбалась мне своей знаменитой улыбкой. Это был первый раз, когда я увидел ее. С тех пор она стала часто приходить ко мне. Мы не разговаривали, я только смотрел. Я знал, что если заговорю с ней, то подпишу себе диагноз. А в том, что я потихонку сходил с ума, уже сомнений не было. Никому из вас я об этом не сказал, я до смерти боялся попасть в лечебницу, а о том, чтобы переехать к вам и превращаться в овощ у вас на глазах, не могло быть и речи. Я предпочел бы решить эту проблему самостоятельно. Я знаю, как огорчит вас моя смерть, но поступи я иначе, это огорчило бы вас во сто крат сильнее. Вы должны поверить мне, я знаю, о чем говорю. Жизнь в безумии уже не жизнь.

Я прощаюсь с вами до того, как болезнь, по всей видимости, заложенная в моих генах, заберет меня у вас, а вас – у меня. Я хочу, чтобы вы запомнили меня тем, кем я всегда для вас был – папочкой для Анны, папой для Кевина, дедулей для Лиззи и дедом для Сета. Я люблю вас всем сердцем. Прощайте».

В кабинете полицейского участка, где Анна закончила читать письмо, было тихо. Все это время, пока она читала, полицейский, мужчина за сорок, не глядел на нее, оставляя ее наедине со своим горем. Но теперь молодая женщина отняла письмо от своих глаз и посмотрела на него. Лицо ее было бледным, как бумага, которую она держала в руках, и полисмен решил, что она сейчас упадет в обморок. Но вместо этого женщина заплакала. Она уткнула лицо в ладони и стала сотрясаться в рыданиях, захлебываясь от душивших ее слез. Полицейский подошел к ней и положил руку на плечо. Почувствовав прикосновение, она подняла мокрое лицо и срывающимся голосом произнесла:

– Это я виновата! Во всем этом — только моя вина.

– Ну что вы, не стоит так говорить. По статистике, наибольшее количество самоубийц — это старики. Когда здоровье становится слабее, умирают их половинки, а дети вырастают… Многие остаются в одиночестве и не выдерживают этого. Вы ни в чем не виноваты.

– Я виновата. Это я купила ему этот прибор…

– Прибор? О каком приборе вы говорите? – насторожено спросил полисмен.

– Прибор, эта новинка для стариков, у которых пропал аппетит, – она всхлипнула. – Три раза в день он выпускает запахи свежеприготовленной еды… В последние месяцы папа почти ничего не ел. Я хотела помочь ему… Установила прибор на самую нижнюю полку, чтобы он его не заметил… Почему он ничего не сказал мне? – и она снова заплакала. Горько, безнадежно, навзрыд.

У колодца (Сказка)

Это случилось во времена Средневековья. В город пришла чума. Она пришла неожиданно и расползалась со страшной силой, унося без разбору младенцев и стариков, слабых и сильных, богатых и бедных. До того боялись местные жители старухи с косой, из-под черной полы которой вздымались языки дьявольского пламени, что решили они не сидеть сложа руки, а дать ей бой.

Созвали совет.

Много предложений вносили жители города, но все они были либо слишком простыми, либо, наоборот, слишком сложными, и не уберегли бы город от напасти. Тогда кто-то предложил одну необычайную идею. Было решено изготовить всем жителям города по деревянной маске в виде человеческого лица. Но так, чтобы ни одной морщинкой не повторяла она лица своего владельца. Так люди хотели обмануть смерть.

На том и порешили. Заработали в поте лица все плотники города, изготавливая маски: одна непохожее другой. Работали быстро, но чума работала быстрее. А с нею смерть, косой сносившая жизни прочь. На улицах лежали груды человеческих тел, которые не успевали предавать земле. Но народ не отчаивался, ведь выяснилось, что маски помогают. Да еще как! Смерть действительно стала обходить стороной тех, кто носил их, но хитростью она превзошла своих противников. Стала забирать она тех, чей лик был изображен на маске, и тех, у кого масок пока еще не было.

Люди не сразу поняли, что, спасая себя, они отдают в лапы смерти кого-то другого, того, чье лицо было высечено из дерева, но когда поняли, остановиться уже не могли. Худой надевал маску толстяка, и вскоре помирал мясник, похожий на изображенного человека. Старуха надевала маску маленькой девочки, и у соседей умирал ребенок. Быстро раскусили люди прихоть чумной смерти, но ведь своя жизнь дороже! И все равно носили они маски, зная, что вместо них покинет этот свет кто-то другой.

Чума свирепствовала. Совсем мало народу осталось в городе. Те, кто выжил, закрылись в домах, законопатив окна и двери, чтобы не впускать заразу. А те, кто был посмелей и верил в спасительную силу своей маски, бродили по городу, как в обычный день. Вот только никто из них не узнавал другого, стали они все чужими, словно никто никого и не знал. И до того страх завладел их сердцами, что не желали они снимать свои маски ни на минуту. А, бывало, узнает вдруг кто-то свое лицо на чужой маске и бросается в драку, срывает ее, чтобы смерть не постучалась к нему в дверь. Совсем одичали люди, вот что сделала с ними эта страшная беда.

И жила в этом городе одна маленькая девочка. Родом она была из очень бедной семьи: отец был слугой при богатом господине, да тот прогнал его сразу, как в город пришла болезнь. А мать вспахивала огороды за медную монетку, но этих грошей едва хватало на жизнь. Поэтому дети привыкли проводить время на улице, где можно было раздобыть хоть какой-то еды. Но дикая болезнь забрала ее родителей и брата, а их хлипкий деревянный домишко снесли, чтобы не плодить заразу. Девочка, а звали ее Марта, осталась одна одинёшенька на всей земле. Никто не захотел приютить малышку, никому не было до нее дела. Люди спрятались за семью замками и своими масками, и легко им давался отказ, ведь теперь ничьего лица не было видно.

Так и бродила девочка по улицам, переполненными нечистотами и мертвыми телами, и было удивительно, как ей удавалось не заболеть, ведь не было на ней маски, которая могла бы обмануть смерть. Видно, имелся у нее на небе Ангел-хранитель, который помогал ей и не желал отнимать жизнь.

Случилось это, когда Марта искала воду. Она шагала босыми ножками по каменистой дороге, и вокруг не было ни души, к кому она могла бы обратиться. Вдруг увидела она старика, который ковылял к ней, опираясь на палку. Когда он приблизился, то спросил ее о том, что приключилось с городом, что не осталось в нем жителей, и почему те, кого он видел, выглядели таким страшным образом.

Удивленная, что старик ничего не знает, девочка ответила, что в город пришла чума и унесла сотни, а, может, и тысячи жизней. И что единственным спасением от нее может быть маска, на которой надо высечь чье-нибудь лицо, чтобы смерть забрала его вместо тебя.

– Какой страшный обычай! – покачал головой старик. – Я видел эти маски, но не мог и представить, для какой нужды они сделаны. Как люди дошли до такого?

– Не знаю,– просто ответила девочка. Она очень хотела пить и оглядывала старика в поисках кружки или кувшина.

– Где же твоя маска? – спросил ее старик.– Ты ее потеряла?

– Маска стоит денег, а у меня их нет,– ответила Марта.

– У меня тоже их нет,– вздохнул старик,– ведь я отшельник. Живу в лесу, а в город прихожу один раз в год, чтобы продать снадобья и купить необходимое.

Девочка кивнула. Ей было невыносимо жарко стоять под палящим солнцем, а на голове ее не было даже жалкой соломенной шапки. И она пошла дальше по дороге, забыв попрощаться со старцем. А он стоял посреди пыли и смотрел, как она бредет одна, спотыкаясь от усталости.

Долго бродила Марта в поисках воды. Обошла все городские колодцы, но вода в одних была отравлена, а другие были сухи. Она не пила уже давно, воду должны были привезти из соседнего города только через два дня. Так промаялась она, бедняжка, что пить ей захотелось во сто крат больше. Да еще вдруг почувствовала она себя очень плохо. Голова ее закружилась, а ноги задрожали. Обессиленная, она прилегла под чьим-то балконом и уснула так крепко, что можно было решить, что навсегда. «Уж не болезнь ли забирала ее?» – мог подумать прохожий, но никому не было до нее дела. Слишком много было таких же, никому не нужных, лежащих на улицах зачумленного города.

Она проспала остаток дня и всю ночь, а когда открыла глаза, то стоял полдень следующего дня. Марта поднялась, еще слабее, чем прежде, но это были голод и жажда, а не болезнь, она это почувствовала и очень обрадовалась. Но что это на ней? Она ощупала лицо, на котором выступало что-то тяжелое и громоздкое. А сзади в волосах – завязанная наспех бечёвка. Неужели это маска? Так и есть: ее маленькое личико покрывала деревянная маска, такая же, как у жителей ее города. Что же это за чудо? Кто сделал ее? Она не знала. Наверное, это был Ангел-хранитель, он спустился с небес ночью и сделал так, чтобы она смогла жить!

Прошло еще несколько дней, и эпидемия, месяцами держащая город за горло, пошла на убыль. Все меньше смертей регистрировали в городской мэрии, улицы стали чище, в город стали заезжать кочевники. Рынок не полностью, но открылся, и уже можно было глядеть на свежие овощи и фрукты, выставленные на прилавках, которые раскрасили город и наполнили его запахами жизни. Люди все чаще появлялись на улице без масок, а значит, они перестали бояться. Все еще случалось найти то тут, то там тело какого-нибудь несчастного, но разве можно было это сравнить с тем, через что прошли местные жители? По городу и окрестностям ходили, предлагая помощь, монахи из монастыря, они благословляли теплым напутствием выживших и хоронили мертвых.

В поисках пострадавших несколько монахов углубились в лес, что стеной стоял за городом. Там они наткнулись на старую хижину и когда вошли в нее, увидели человека. Это был старый мужчина, который был мертв уже несколько дней. Долго не могли опознать его, пока наконец кто-то не узнал старика-отшельника, который появлялся в городе так редко, что его почти никто не знал. На шее у него зияли гнойные язвы, а лицо свела мученическая гримаса. Старик лежал среди деревянных брусков, а у ног его громоздилась горка высохших опилок. Рядом валялся маленький ножик. Старые пальцы его были изрезаны в кровь.

Один из монахов набросил на него покрывало и перекрестился:

– Я видел его в городе совсем недавно,– сказал он, пока остальные поднимали тело, чтобы вынести наружу. – Он разговаривал с маленькой девочкой. Видимо, в тот раз он и подхватил чуму, несчастный.

А девочка, о которой шла речь, стояла в эту же минуту на площади у колодца, в котором вновь появилась свежая питьевая вода. В город возвращалась жизнь. И захотела Марта умыться чистой, ключевой водой. Она развязала узелки на макушке и сняла свою маску, чувствуя, что больше не нуждается в ней, что смерть больше не придет за ее душой. Она перевернула ее с любопытством и взглянула на лицо, которое было там вырезано. С изумлением узнала она лицо старца, с которым говорила возле колодца. Он смотрел на нее глазами, в которых было столько доброты, сколько она не знала за всю свою маленькую жизнь.

Озеро

Как много зависит от того, какими глазами мы смотрим на одну и ту же вещь! Нам кажется, что нечто именно такое, каким мы это видим, но вдруг это нечто меняется и превращается в противоположное. Прекрасное становится безобразным, а мирное – пугающим. Пару месяцев назад я сам смог в этом убедиться на одном трагическом примере.

Мы с женой поехали навестить ее старшую сестру. Та жила в деревне, в удивительно живописном месте, и я уже предвкушал, как буду прогуливаться по лесам и полям, пока сестры будут заняты разговорами да домашними делами. Я очень люблю гулять на природе и стараюсь делать это везде, где представляется возможность. Я прихватил с собой резиновые сапоги на случай дождливой погоды, но по приезду меня подняли на смех: стояло жаркое лето, и дождя не ждали.

Мы заселились. Вечером было застолье, так что на следующее утро я проснулся довольно поздно. Быстро наступило время обеда, и я, отведав домашней индюшки под клюквенным соусом и запеченной картошки, откланялся перед дамами и отправился на знакомство с окрестностями. Я шагал тропинкой, которая бежала от деревни прямо в лесистую местность, и вскоре дорога вывела меня на очаровательную полянку, которая упиралась в небольшое озеро.

Солнце потихоньку клонилось к горизонту, однако было все еще достаточно высоко. При таком свете озеро предстало мне во всей красе: спокойное, темно-болотного, с крапинами белого, цвета. Оно было окружено камышом по обеим сторонам и, судя по всему, не пользовалось особой популярностью у местных. Я не увидел ни одного человека в этот знойный час, кто желал бы искупаться или половить рыбу. Может, деревенские приходят сюда позже, когда спадет жара?

Я присел в тени плакучей ивы, которая склонила свои тонкие, лимонно-желтые ветви к воде и тихо водила ими взад и вперед. Мне стало так спокойно, что я задремал. Спал не знаю сколько, но когда проснулся, то был полон сил: земля напитала меня, и чувствовал я себя лет на десять моложе. Солнце уже скатывалось в закат, и я, глядя на озеро, залюбовался оранжевыми лучами, которые, касаясь озера, холодели и схватывались, словно выплеснутый в воду горячий воск. Не знаю, сколько бы я еще просидел вот так, любуясь безмятежной гладью и подставляя лицо теплым лучам, если бы из-за пригорка за моей спиной не послышался женский окрик.

– Олееег!!! – услышал я и обернулся.

На пригорке показалась женщина. Она была одета в домашнее платье, и все в ее облике выдавало растерянность и даже страх. Волосы ее были взъерошены, и нижние пуговицы на одежде, кажется, отсутствовали. Кроме того, она была босая и задыхалась, как от быстрой ходьбы. Я молчал, а женщина снова закричала, долго и протяжно, вытягивая каждую букву:

– Аааалееееег!

Она стала спускаться. Я предположил, что имела место семейная ссора, потому что на лице ее, землисто-серого цвета, алели хаотичные красные пятна. Я хотел обратиться к ней, но она опередила меня. Подбежав ко мне, она выкрикнула, громко, будто я был глухим:

– Здесь был мужчина? Вы видели тут мужчину? Большой такой, без рубашки, в штанах… – в голосе я уловил панику.

Я ответил, что, кажется, видел кого-то. Теперь я припоминал, что действительно видел мужской силуэт у воды. Это было, когда я почти заснул. Она, услышав это, вскрикнула и схватилась за лицо.

– Пьяный он, нельзя было отпускать, нельзя, нельзя… – повторяла она как заведенная и побежала к воде. Я поднялся и пошел за ней, стараясь не поддаваться ее волнению. Уж не думает ли она, что…

И тут мы оба заметили их. Справа от берега, возле невысокой песчаной отмели лежали резиновые шлепанцы, большие, явно мужского размера. Женщина ускорила шаг, я тоже, но, не успев добраться до них, она вдруг упала на песок и закричала в голос. Страшный звук до сих пор стоит у меня в ушах, когда я вспоминаю секунду, в которую она узнала обувь своего мужа, одиноко лежащую у воды. Я бросился было успокаивать ее, но она, будучи в истерике, оттолкнула меня прочь. Она хотела одного: кричать, бить руками по песку и, в бесплодной надежде, взывать. Она умоляла озеро вернуть ей мужа, она хотела, чтобы он вернулся к ней целым и невредимым. Вернулся живым.

Я смотрел на озеро, к которому с исступленной мольбой взывала женщина, и оно уже не казалось мне мирным. Теперь темнота его вод казалась мне зловещей. Я ощущал, как ветер, взявшийся вдруг ниоткуда, пробежал по моей спине, вызывая дрожь. Я поежился. Солнце почти село, а я так хотел, чтобы оно еще хоть немного погрело эту, не помнящую себя от горя, несчастную. Да и меня в придачу, ведь я был действительно потрясен. Но светило все же скрылось, и приветливая поляна накрылась тенью, а озеро потемнело. Теперь это была черная, смоляная лужа, на дне которой спал вечным сном человек.

Я потерянно стоял неподалеку и думал о том, как быстро все меняется в этом мире! Дело лишь в том, какими глазами мы на это смотрим. Минуту назад передо мной была умиротворяющая гладь, теперь же она на глазах превратилась в гнетущее, жуткое место, ставшее чьим-то последним пристанищем. А всему виной – эти шлепанцы, лежащие на песке. Старые резиновые шлепанцы, со стоптанной пяткой, купленные на рынке за каких-то сто рублей.

Объявление

– «Потомственная крестьянка желает связать себя узами брака». Нет, ты слышал? – захохотал в голос унтер-офицер Светлищев. В руке его догорала сигарета «от Мичурина» с яблочным вкусом. Пепел от нее упал на китель, но он этого не заметил, так как был поглощен чтением прелюбопытнейшего объявления в «Московских ведомостях». Он вновь повторил, словно его собеседник до того ничего не слышал:

– Потомственная крестьянка! Ха-ха-ха. Это умора, как есть! Что же это за фортель: обозвать себя потомственной и рядом поставить – крестьянку?

– Любопытные нынче женщины пошли! – отозвался Кирилл Арсеньевич, сидящий на другом конце стола, на котором дымился самовар и источали аромат дивные сахарные плюшки.

– Это же только начало! – продолжил Светлищев. – Слушай дальше, что пишет: «Приданого нет и не предвидится». И как это прикажете понимать? Бери ее как есть, в лохмотьях, с лаптями на босу ногу, да пускай за стол на потеху гостям? Представить смешно, ей-Богу. Коли нет у тебя образования да сословия, то, будь мила, знай свое место. Эк удумала, – крякнул он напоследок.

– Да бросьте вы! В наше время пора бы уже и забыть об этом позорном наследии. Крепостного права уже лет пятьдесят как нет, двадцатый век на дворе, а вы всё туда же. Пишет же, что потомок крестьян, а значит, по всей видимости, женщина трудолюбивая и покладистая.

– Это как посмотреть! Гляди, что еще пишет: «Труд почитаю…»

– Ну я же говорил! – воскликнул Кирилл Арсеньевич, оглаживая бородку.

– Но! «…но хозяйка плохая и не домоседка. Семьянинством не интересуюсь, по душе застолья и увеселения». Вот ведь фифа! Кто ж такую возьмет, ежели сама признается, что чурается работы всякой? На кой, скажи, такая женушка нужна? «Никакого рукоделия не терплю, считаю это безобразием и глазоломанием».

– Ну тут уж не поспоришь! – улыбнулся Кирилл Арсеньевич.

– «Одежду ни мужу, ни детям чинить и готовить не собираюсь, посему ищу спутника себе, чтобы все это мне дозволял и препятствий никаких к моему велению не чинил». Ну какая мадама! Ищет себе, понимаешь, ходячий банковский билет, чтобы платья да бирюльки покупал, а взамен, значится, шиш? Хочу, говорит, «пылкого сердцем, скромного мужчину в летах, во всех степенях положительного, доброго и обеспеченного материально». Такого лопуха будет до скончания века искать! – хохотнул Светлищев.

– Ну-с, и что там еще говорится? – нетерпеливо перебил Кирилл Арсеньевич, отставив чашку и подавшись вперед.

– «Пить моему мужу дозволяется, но только в количестве оговоренном и с обязательной дележкой, так как сама не прочь стаканчика-другого. При взаимном сочувствии предлагаю усладу для души и тела». Другими словами, голубчику, что рискнет на такую клюнуть, одному в ресторацию вход заказан, будет этот «багаж» на горбу везде таскать.

– Отчего ж не потаскать, коли у дамочки язык не сбоку подвешен. Хороший разговор еще ни одно застолье не испортил!

– Верно говоришь, Кирилл, дорогой, вот только пишет она, что собой «достаточно недурна» и «не вполне здорова», что означает, «уродина страшенная, да еще и юродивая».

– Но, позвольте, откуда же вы этот вывод сделали? Пишет же, что недурна, а то, что не совсем здорова, так, знаете ли, много нас таких в Москве водится.

– А оттуда, что ежели дамочка себя превозносит самыми высокими словами, то дели это все, известно, на два. А уж когда сама себя вроде и не уважает, дело плохо. И последнее. По-моему, это просто шедевр: «Даю объявление на последние деньги, а, значит, другому шансу не бывать». Не бывать, а и не надо! – захохотал, уже не сдерживаясь, Светлищев. – На последние деньги, видали?! Не знает барышня удержу, прямым текстом: мол, денежки тю-тю, жду тюфяка, который этим пробелом займется. Такого добра никому не нужно, верно, Кирилл Арсеньевич?

Тот промолчал и подвинул себе газету.

– Чего молчишь? Вспомнил, что самому невесту надо искать? Эх ты, бобылем до древности ходить будешь! Завтра же распоряжусь, чтобы клич по Москве пустили, найдем тебе самую знатную и премиленькую! Доколе тебе самому все искать! Ну, чего в рот воды набрал? Говори, какую невесту хочешь?

– Честную, – ответил Кирилл Арсеньевич и потянул на себя, обрывая, край газеты, где под объявлением стоял адрес для писем: «Москва, Гусятников переулок, дом 16».

Тополя

Она уходила от меня по аллее с тополями. Мне казалось, что во всем мире я остался один. Я видел ее спину, ее светлая рубашка колыхалась от горячего ветра, а вокруг летел и стелился пушистый тополиный пух. Она шагала, и казалось, что она не идет, а плывет по облаку из белого тумана, которое двигалось и взметалось вокруг нее, укрывая от моих глаз. Я ненавидел эти тополя.

Но как она могла? Уйти, оставить меня одного, бросить на произвол жизни. Неужели не обернется? Ее фигура уменьшалась, и мое сердце, казалось, тоже сейчас исчезнет. После всего, что мы пережили вместе… Наши завтраки, обеды и ужины, неужели они ничего для нее не значили? Но ведь она говорила, что любит меня больше всех на свете, целовала в нос и смеялась. Я делал ее счастливой, почему же она уходит?

Не могла же она все забыть! То, как мы вместе смотрели самый скучный фильм на свете, который я терпел только из-за нее. Как мы гуляли по парку и ели мороженое, она шоколадное с сиропом, а я обычное, ванильное? С кем она теперь будет гулять? Она не может просто уйти и забрать с собой свой голос, тепло рук, запах. Я же умру без ее любви!

– Пойдем, Петя! – раздался голос воспитательницы. Она тянет ко мне руку и вытирает мои слезы. Смотрит, улыбается. У нее большое лицо, как луна с огромным кратером рта.

– Пойдем в группу, Петенька. Маме нужно на работу, вечером она тебя заберет.

Но я глядел за окно, на пустую аллею с белым пухом.

Облетали тополя. Я их ненавидел.

На мосту

Корявое, драчливое утро, бессонница и хмарь в голове. Толик сплюнул на мерзлый снег и матернулся. Семь тридцать утра. Е-маё, куда идти? Дома мерзко и тоскливо, а теперь стало и того хуже. «Ну что у меня за жизнь?» – вопрос возник из глубин докучливого мозга; все остальные мысли, бывало, сдавались, топли под градусом, как сливочное масло в каше, а эта не могла, особливая какая-то попалась мыслишка. Ржавой занозой зацарапала лоб изнутри, пришлось слушать.

– Оглянись, – шепнула она.

Толик послушался. Впереди из мрачной, утренней серости торчал мост. Толик выпучил на него глаза и буркнул себе под нос: «Хочешь, чтоб я утопился? А что, пойду и утоплюсь нах». Он потопал вперед, хрустя пожеванными ботинками по мартовскому снегу. Ветер елозил по рваной куртке, шелестя пустыми карманами. «Утоплюсь, ей Богу, утоплюсь», – думал Толик решительно, все больше отдаваясь этой новой мысли. Но на мосту он встал и еще пуще задумался. «Ну утоплюсь, а что мамка делать будет? Эх. Похоронит и забудет, – успокоил он себя. – Не-е, моя не забудет. Заболеет и помрет. И перед смертью пожалеет, что такого сына на свет родила».