Завтра. Сборник коротких рассказов

– Ты хочешь освободиться и сидеть здесь вечно в блаженном покое, но ведь страдания закаляют человеческую душу, их невозможно избежать! Земля не может питаться только витаминами, ей необходимы и удобрения! Погоди, ты не хочешь испытывать страх, не хочешь испытывать страдания, не хочешь испытывать любовь…. Что же тогда тебе остается?

– Всё. Мне остаётся всё, – ответил монах и закрыл глаза, побуждая меня покинуть его.

И я ушел. Он был шутником, этот монах.

Упрощай!

Упрощай! Всегда и везде упрощай, мой друг. Ведь сложность любая соткана из страхов, соблазнов и обманов. Раскопай это месиво и увидишь, что внизу стоит все тот же простой глиняный кувшин. И поймешь, что просто хотел ты пить.

Когда видишь ты того, кто прячет душу свою от смрада человеческого, что окружает нас повсюду, и желание быть чистым объясняет просто: «Я не хочу впускать в себя грязь», – тогда ты должен спросить его: «Отчего ты так избегаешь этого? Не переполнена ли твоя собственная лужа? Не боишься ли ты захлебнуться?» Спрашивай. И упрощай.

Не вздумай влюбиться в чужую добродетель. Распознав, ты видишь ее как в зеркале, но она твоя, а не чужая. Что породило ту, чужую, ты знать не можешь. И в том, кто в сдержанности своей не беспокоит тебя вопросами и не говорит лишнего, не разглядывай скромность и не рукоплещи ей. То, может быть, самонадеянность и превосходство, а не желание сгодиться каждому. Упрощай.

Солдат уходит на войну и, возвратившись, похваляется, сколько голов ему удалось срубить и сколько жизней отнять у врага. Но по чужому велению стал один врагом другому. А до того каждый из них был человеком, а не убийцей. Биться за чужую ненависть – удел остервенелых. Только глупые собаки бросаются без команды, но по команде – глупейшие. Упрощай.

Легко погрязнуть в междоусобных склоках, когда правители сошлись в схватке не на честь, а на громкость. Оглохнешь ты от звука рвущихся снарядов и ослепнешь от пепла, пытаясь разобраться, из-за чего сыр-бор. И их погоны и медали пусть не застят твои глаза: за ними всё те же двое школьников, подравшихся из-за сладкой булки. Упрощай.

Когда приходишь ты на стройку, ты не разглядываешь каждый гвоздь и каждую доску. Ты смотришь в целом и знаешь, что стоит за этим нагромождением. «Здесь будет дом», – говоришь ты. И в этом кроется упрощение – суть любого происшествия, любого сосуществования. Не гляди на детали, срывай их и бросай прочь, гляди глубже, на дно, что там виднеется? Под сотней юбок – все те же ноги, под горой мускулов – все то же сердце.

Я спросил одного еврея: «Как мне продать эту воду? Она в такой же бутылке, как и сотни других. Я мог бы сказать, что она вкуснее и полезнее другой воды, но это будет ложью, ведь она – не лучше и не хуже остальной воды. Я сломал голову, обдумывая ее особенности и отличия. Этой воде нужна цена и нужна этикетка. Скажи, какие слова мне написать на ней?» «Ты хочешь пить», – ответил он.

Упрощай, мой друг. Всегда упрощай.

Фотография

Фотография висела на стене длинного коридора, где в двух маленьких, по-английски плохо отапливаемых, квартирах жила я и старик, имя которого я не знала. Я въехала в этот дом недавно и еще не успела познакомиться со своим соседом. Мы пересекались несколько раз, но впечатление, которое я успела сложить о нем, сводилось к тому, что мой пожилой сосед обладал громким голосом и трезвым никогда не бывал.

У него было большое красное лицо, и он хранил в коридоре батарею пустых бутылок, вдоль которых я проходила каждое утро, когда покидала дом, и вечером, когда возвращалась. Судя по этикеткам и форме, сосед мой не пил ничего, кроме вина, отдавая предпочтение бутылкам с отвинчиваемой крышкой, из чего можно было сделать вывод, что мужчина был либо человеком нетерпеливым, либо не имел дома штопора. Но, видя его любовь к виноградному напитку, вторая догадка могла быть смело отметена.

Этим днем, вернувшись с собеседования по поводу новой работы, я вбежала в коридор, скрываясь от проливного дождя, который тарабанил снаружи, и отряхнулась, словно мокрая собака. Зонт оказался бесполезным: кроме дождя на улице бушевал северный ветер, и из-за него я промокла насквозь. В ботинках моих хлюпало, и я, продрогшая и раздраженная, спешила к себе в квартиру, чтобы переодеться в теплые, пушистые тапочки и сухую одежду. Я поставила зонт в угол, чтобы вода с него стекла на коричневый и жесткий, как прошлогодняя солома, ковер, и услышала, как в двери квартиры моего соседа защелкали замки. Я ускорила шаг, но было поздно – дверь распахнулась, и он, по-видимому, услышав, что я возвратилась, поймал меня на полпути в спасительную обитель моей квартиры.

Пожилой мужчина оглядел меня и присвистнул. Я думала, что он, как все англичане, пройдется по дождю и местной погоде и поймет, что мне было пора – действительно пора – бежать греться, принимать душ и вытираться насухо, ведь вода с меня лилась, стекая в лужу у моих ног, а остатки её – в ботинки. Но мой сосед был настроен на беседу и, судя по его позе (а стоял он, перегородив мне путь), она не обещала быстро окончиться.

– Я любил только одного человека в своей жизни, – сказал он и выразительно посмотрел на меня. «О, нет, – подумала я, – только не это! Если он сейчас начнет вспоминать свою молодость, на это уйдут часы!» А я уже начинала дрожать от холода, ведь в коридоре не было даже батареи. Но я была вежлива и потому просто кивнула.

–…и этот человек – не моя жена, – произнес он, глядя куда-то за мою спину.

Хорошо, хорошо, у тебя была любовница, а, может, и все три, потому что жена твоя была холодной, черствой женщиной, с укоризненной морщиной между бровей, и ты чувствовал угрызения совести только когда к вам приходили гости. Ведь тогда твоя благоверная хлопала тебя по полному плечу и заявляла во всеуслышание, какой хороший и послушный у нее муженек. Слыхала я такие истории, и, ей Богу, не было у меня желания слушать еще одну.

–…и этот человек – не женщина, – завершил он и уставился на меня.

Ого, это что-то новенькое! Я мигом забыла о своих промокших ботинках и стала слушать.

– Да. Я любил мужчину, – произнес он с грустью, уловив мой всколыхнувшийся интерес. – Я любил его так, как не любил больше никого: ни свою мать, ни жену, ни своих детей. Это была любовь, которая случается однажды, чтобы больше не повториться. Посмотри на фотографию за твоей спиной.

Я оглянулась. На стене висел черно-белый выцветший фотоснимок выпускного класса колледжа, сделанный много десятилетий назад. На фоне темного каменного здания в несколько рядов стояли молодые ребята в строгой форме.

– Он здесь, среди них. Я смотрю на него и не вижу больше никого. Так было всегда. Все годы, пока мы учились в одном классе, пока мы были рядом…

– А он… Он знал о вашей любви? – спросила я, гадая, какое из этих молодых, по подростковому неуверенных лиц было тем самым.

– Конечно, он знал. Он и сам любил меня. Не знаю, насколько сильно. Наверное, меньше, чем я. Но когда ты любишь, это становится не столь важным. Главное, что ты можешь видеть его, слышать голос, от которого у тебя по спине бегают мурашки, слышать смех и радоваться оттого, что тот, кого ты любишь, – счастлив. Но я не сразу признался ему. И не сразу осознал, что происходит. Я сам был озадачен, когда понял, что движет моим интересом. Что я хотел не просто дружбы, а чего-то большего.

Мне ни с кем не было так интересно, как с ним. Другие мальчишки могли часами болтать о своем лабрадоре или любимой футбольной команде, но это было невероятно скучно! Я не мог вынести и десяти минут. Но только не с ним. Когда мы оставались вдвоем, мне казалось, что начинается самая захватывающая в мире сказка. Все вокруг менялось: становилось волшебным, таинственным, значимым. Стены вокруг становились темнее и толще, и наш шепот, когда мы работали в библиотеке, звучал так, словно мы были двумя исследователями, которым предстояло отправиться в далекое путешествие. Сидя рядом с ним, я мечтал, чтобы время текло медленнее. Это была пытка. Но я не страдал, а наслаждался каждой минутой… Я узнавал его все ближе и лучше. И с каждым новым днем я все больше понимал, как он был прекрасен. Он был совершенством.

– И как вы открылись ему?

– Это случилось примерно за год до выпускного, когда я больше не мог выносить эту муку. Я боялся, что мы окончим колледж, разъедемся в разные стороны, и я больше никогда его не увижу. И так и не скажу ему о том, что чувствовал. И я решился. Стоял вечер. Я шел к нему, моля о том, чтобы в комнате он был один. Будь иначе, и я, наверное, ушел бы и больше не решился. Но он был один. Когда я постучался и вошел, то увидел, что он сидел за столом, заваленным книгами, и что-то писал. Он обернулся и улыбнулся мне. Улыбкой, от которой у меня все внутри перевернулось. Это не было товарищеским приветствием, я знал это точно. В этой улыбке я прочел всё – свою любовь к нему, а его – ко мне. Он поднялся, и мне не пришлось ничего говорить.

Я не гей, и никогда им не был. В последующей жизни я больше никогда не был и не хотел быть с мужчиной. А в те годы я делал это с тем, кого любил. Будь он женщиной, все было бы также. Но он ею не был… Наше счастье продлилось чуть больше года, и не было в моей жизни дней счастливее…

– Вы больше не виделись? – негромко спросила я.

– После выпуска он улетел с родителями в Америку. А я остался здесь, в Англии. Я думал, что все это было лишь наваждением, которое исчезнет, как только кончится колледж. Я ошибался. Стало только хуже. Когда он покинул меня, весь мир вокруг погас. Меня ничего больше не интересовало, я стал равнодушным ко всему человеком с разбитым вдребезги сердцем. Прошли годы, прежде чем я смог… – он замолчал, не в силах справиться с эмоциями.

– Забыть его? – помогла я.

– Забыть? – он посмотрел на меня и горько усмехнулся.

Потом он подошел к фотографии и стал смотреть на нее. Я видела, что он плачет, да он и не скрывал своих слез. По его красному лицу текли прозрачные, пьяные капли и падали вниз, на ковер, сотканный из прошлогодней соломы. Потом он повернул голову к выходу и непривычно тихо произнес:

– Дождит…

Я проследила за его взглядом. Дождь все еще шел. Он стал слабее, но все равно мы могли различить его шум и влажный запах. Мой сосед глядел наружу, за стекло двери, похожей на больничную, выкрашенную кисточкой, как в далеких пятидесятых. Свет, что шёл с улицы, был весь какой-то белесый, холодный, совсем не уютный. Я вновь вспомнила о своей промокшей обуви и сказала:

– Да, дождит…

Он кивнул и вошел в свою квартиру, закрыв дверь, забирая с собой скудное тепло дома, в котором не заканчивается вино. Я тоже пошла и бросила напоследок взгляд на фотографию, где лица мальчишек, снятых много-много лет назад, мерцали в сумраке коридора, словно лунные монетки, выставленные в три ряда. Где-то среди них было одно, особенное лицо. Но я не смогла бы найти его. Для меня все они были одинаковы.

Пауза

– Умеете ли вы держать паузу? – такой вопрос задал мужчина во фраке, стоящий у камина с трубкой в руках. Вокруг раздались смешки. Великосветская парижская публика обожала Рассказчика (так она его прозвала) и не могла дождаться десерта, ведь после него все собирались в малом каминном зале, где можно было услышать его новую историю. А он наслаждался безоговорочной любовью этих, избалованных жизнью, маркизов и герцогинь, баронов и принцесс. Именно из-за их преданности он и совершал свои путешествия, чтобы по приезду порадовать французский свет удивительными рассказами. Дамы и кавалеры устраивались вокруг камина. Мужчины доставали сигары, а женщины расправляли свои платья, усаживаясь поудобнее в глубокие кресла.

Итак, Рассказчик задал свой, не относящийся ни к кому лично, вопрос:

– Умеете ли вы держать паузу? Полагаю, никто из вас не умеет держать паузу так, как умел один тулузский актер по имени Лотер. Я расскажу вам о том, как одна такая пауза изменила всю его жизнь.

Это была премьера «Гамлета», где Лотер играл одну из центральных ролей, роль Полония. Лотер был удивительным актером, впрочем, он все еще играет. Он вживался в роль так, как никто другой. Зрители забывали обо всем, когда он был на сцене. Если он играл сапожника, то вы, сидя в пятнадцатом ряду, слышали запах ваксы. Если он изображал обольстителя, то дамы расстегивали верхнюю пуговку корсета, до того он волновал их сердца. Это был актер до мозга костей. Во время его представлений в зале стояла гробовая тишина, не раздавалось ни звука, настолько все были зачарованы актерской игрой. Так было до поры до времени.

Как я уже сказал, в тот день давали премьеру. Зал был битком, яблоку негде упасть. На галерке, а мы, французы, называем ее «раек», было и того плотнее. Публика победнее набилась по два человека на место, одни стояли, другие висели на бортике, угрожая свалиться в любую минуту. Все с нетерпением ожидали появления Лотера (а когда он выходил на сцену в первый раз, то публика обычно встречала его аплодисментами). Так было и на этот раз. Он вышел на сцену, и сотни рук взвились, наполняя зал громкими овациями.

Я мог бы сказать, что это был обычный спектакль. Да, премьерный, но мало ли таких в жизни актера! Таким он был бы и в этот раз, если бы в тот вечер в зале не присутствовал один особенный человек. Этим вечером там сидел главный режиссер Французского театра, господин Моджер, который был премного наслышан о таланте Лотера. И как раз сегодня он явился, чтобы лично в этом убедиться. Как любой режиссер, господин Моджер предпочитал быть в тени, но его столь высокая и уважаемая фигура просто не могла остаться незамеченной. Стоило этим вечером ему переступить порог небольшого театра, в котором выступал Лотер, как актер уже знал о необычайном и многообещающем визите. Лотер распорядился, чтобы грим его наложили так искусно, как никогда прежде, а сам он опрокинул на одну рюмку коньяку больше, чем обычно, чтобы быть в форме и предстать перед мэтром в самом выгодном свете, имея свои большие планы на этот счет.

Итак, спектакль начался, и все шло по плану. Из зала не доносилось ни шепота, ни движения. Все с замиранием сердца следили за действом, даже галерка молчала вопреки обыкновению. Как вдруг в зале послышался кашель. Ну знаете, как бывает – такой краткий, деликатный. Затем он раздался снова, на этот раз уже громче. Но и он вскоре прекратился. Прекратился, чтобы начаться уже по-настоящему громко, с надрывом. По-видимому, человек поперхнулся и никак не мог успокоиться. В зале стали оборачиваться, а те, кто полагал, что кашель можно унять одним лишь желанием, угрожающе цыкали. Но кашель не останавливался. Он шел сверху, и вскоре стало ясно, что источник его находился на галерке, среди публики, большую часть которой составляли студенты.

Лотер в это самое время читал свой монолог. А в зале становилось все шумнее, публика наверху стала посмеиваться. Наконец, кашель стих. И в эту самую минуту так случилось, что в монологе, который произносил Лотер, стоя на самом краю сцены, прозвучали такие слова:

– Ты здесь еще?

И эта начальная фраза монолога Полония оказалась вдруг столь уместна, что публика покатилась со смеху. Все стали оглядываться назад, желая увидеть недавнего виновника. Но галерка была скрыта сумраком. И тогда… О, как важно думать дважды, прежде чем ты сделаешь что-то, – Рассказчик с этими словами покачал головой. —…И тогда Лотер совершил самую грубую из всех ошибок, которую только может допустить актер. Он вышел из роли. Да, друзья мои, случилось страшное. Он, стоя в позе, предполагаемой его ролью, вдруг изменил её и замер, вглядываясь в сторону галерки, приложив руку козырьком к глазам. Что произошло в его голове, раз он решился на столь опрометчивый поступок? Я разговаривал с ним после, и он винил во всем ту самую, третью, рюмку коньяку. Якобы, именно она явилась виной тому, что лишь на секунду, на смертоносную секунду, он позабыл о том, что он – актер. Возможно, он хотел показать себя с другой, комедийной стороны, памятуя о том, что в зале находился главный режиссер Камеди Франсез. Я не знаю, что в конечном итоге побудило его так поступить. Итак, Лотер, выйдя из роли и взяв на себя новую – комедийную, упер свои руки в бока, и, теперь уже обращаясь на галерку, еще громче произнес:

– Ты здесь еще? – повисла пауза. О, что это была за пауза. Она была густой, как патока, тяжелой, как дым из печной трубы, непредсказуемой, как сердце юной красавицы. Весь зал замер. Наступила тишина. Зрители гадали, на кой черт Лотера угораздило ввязаться во все это. Многие из них негодовали: увлеченные спектаклем, им не хотелось терять нить, даже в угоду необычному происшествию.

Что оставалось Лотеру, который уже пожалел о том, что совершил. Ему оставалось одно – тянуть паузу. И он достойно делал это, как умеют лучшие из актеров. Он тянул ее, пока в зале были слышны смешки. Продолжал тянуть и когда они смолкли. Тянул дальше, не отвлекаясь на недовольные выкрики и редкие ободряющие хлопки. Он ждал. Чего? Наверное, он и сам не знал. Полагаю, он обдумывал, как ему выйти из щекотливой ситуации. Но, в конце концов, с галерки раздался громкий голос:

– Я здесь еще! Стыжусь, пора, пора, – это издевательски, переиначив оригинал, произнес с галерки громкий молодой голос. По всей видимости, говорил тот же, кто до этого кашлял. По залу грянул хохот. Все до одной головы повернулись в сторону райка, а тот, кто вызвал весь этот ажиотаж, продолжал:

– …У паруса сидит на шее ветер,

И ждут тебя. Ну, будь благословен!

И в память запиши мои заветы:

Держи подальше мысль от языка,

А необдуманную мысль – от действий.

– Представьте себе, друзья, он дочитал монолог Полония до конца. Да не просто дочитал. Его голос лился сверху, заставляя образы живьем рождаться в голове, он подчинял себе и пронизывал насквозь. Этот человек, кем бы он ни был, был рожден для декламации, создан для того, чтобы стать величайшим лицедеем. Это был триумф. Когда он завершил монолог словами: «Прощай! Благословеньем это все скрепится», – публика разразилась громом аплодисментов.

О Лотере забыли. Он стоял на сцене с глупой улыбкой человека, собственноручно отдавшего билет в лучшую жизнь случайному зрителю с галерки. Кое-как он доиграл спектакль, но, разумеется, никакого приглашения в Камеди Франсез за этим не последовало. Его единственный шанс потонул в паузе, которую он сам так необдуманно взял.

– А что же тот человек с галерки? – раздался молодой голосок симпатичной маркизы. Рассказчик с улыбкой взглянул на нее и ответил:

– О, ему необычайно повезло. Хотя о каком везении может идти речь, ведь то был талант! Главный режиссер Камеди Франсез лично пригласил этого студента театрального училища на пробную роль. А дальше – слава, всеобщее признание, любовь поклонниц и высокие гонорары. Да, это был провал для Лотера, но – восход новой звезды по имени Патрис Байо.

– Патрис Байо? Тот самый?

– Да, господа, тот самый Патрис Байо, которого вы все знаете и которому рукоплескал сам Луи-Филипп I. Посему, вот вам мораль, дорогие мои, – никогда не берите паузу, если не знаете наверняка, чем она для вас обернется!

Желание

Я хотел уйти. Но на улице был ливень. А в ее постели было сухо и тепло. К тому же у меня не было зонта. Я мог бы попросить зонт у нее, но тогда мне пришлось бы его возвращать, а я не хотел, чтобы она решила, что у нас все серьезно.

Я хотел уйти. Но она так просила сходить с ней на выставку ее любимого художника, что я не мог отказать. Я бы предпочел провести этот вечер с гитарой, но она сказала, что мне понравится. Мне не понравилось.

Я хотел уйти. Но она хотела порадовать своих родителей, ведь у нее никогда не было отношений, даже таких, несерьезных, и я поехал с ней в их загородный дом. Они оказались очень милыми, я был удивлен. Мать вкусно готовит, а отец тоже играл на гитаре, когда был молодым. В их доме удобная кровать. Такая большая, что на ней можно спать, не касаясь друг друга.

Я хотел уйти. Но она призналась мне, что больше всего на свете боится одиночества. А я не боялся, и она хотела, чтобы я научил ее этому. Я сказал, что человеку для этого нужна практика, но она сказала, что сгодится и теория. Что ж, я не против, тем более, мне это ничего не стоило.

Я хотел уйти. Но в нашей новой квартире мы затеяли ремонт. Я хотел перевезти свою студию, но она сказала, что места не хватит. К тому же я всегда могу ездить к себе и заниматься музыкой там. Я сказал, что моя прежняя квартира находится в часе езды, но она сказала, что для творчества это не помеха, ведь всегда есть выходные, в которые легко найти свободное время.

Я хотел уйти. Потому что мне было грустно прощаться со своей прежней, холостяцкой квартирой. Я провел в ней много лет. Но она сказала, что платить за пустующее жилье глупо и непрактично. К тому же незачем мне быть там одному. Я хотел объяснить ей, что я был не один, что со мной была моя музыка. Но она бы не поняла. Ведь она боялась одиночества до смерти.

Я хотел уйти. Ведь сколько бы я не давал советов по поводу ремонта, она все равно выкрасила стены синим. Ненавижу синий цвет. Я все еще скучаю по своей квартире, по рваным обоям и потекшему крану. Но она не понимает, как может кто-то скучать по разрухе, когда вокруг все сияет уютом и чистотой. Она очень старается. Я должен это уважать.

Я хотел уйти. Надо только продать гитару, а лучше все три, чтобы внести часть кредита за детскую. Все равно я почти не играю. Не знаю, почему у меня больше не бывает вдохновения. Обычно оно накрывало меня вечерами, но теперь я так выматываюсь на двух работах, что валюсь навзничь, стоит только добраться до постели.

Я хотел уйти. Но тогда она решила бы, что я эгоист, ведь она бросила свою работу, чтобы следить за домом и ребенком. Ведь мне-то не пришлось ни от чего отказываться, и я не должен думать только о себе.

Я хотел уйти. Но на улице был ливень, а зонт мы так и не купили. Зачем он нам, ведь у нас теперь есть машина, куда помещаются все наши дети.

Я очень хотел уйти. Только уже не помнил, почему.

Письмо

Это могло случиться где угодно, а случилось по осени в одном зеленом английском городке. Старик сбросился с моста вечером, прямо перед началом новой серии Coronation street. Тело обнаружили утром. В брюках погибшего, перепачканных подсохшей за ночь грязью, прибывшие полицейские нашли записку. И вот что было в ней написано:

«Дорогие мои. Подошла к концу моя жизнь, и я прощаюсь с вами. Дочь моя, Анна, сын, Кевин, и внуки, Лиззи и Сет. Я думаю о вас в последние минуты перед тем, как душа моя покинет тело, и хочу, чтобы вы знали, что мой поступок продиктован только лишь любовью к вам и более ничем другим. Позвольте объяснить вам его, и я уверен, вы сможете понять меня.

Я прожил долгую жизнь, но кто из стариков может сказать, что жизнь его окончена? Это лишь фигура речи, не более. Старость – это не вспышка, после которой наступает темнота. Старость – это длинный перрон, по которому ты тащишь свой багаж и клянешь себя за скопидомство. Я тянул свой столько, сколько мог. Видит Бог, я не хотел сдаваться. Вы видели меня, когда я усердно выполнял упражнения; я приседал каждый день по тридцать раз, разве что иногда по двадцать, когда маленькая Лиззи хотела играть и щекотала меня без остановки.