Завтра. Сборник коротких рассказов

Йон пошел дальше. Слышался шум океана. Он миролюбиво плескал мелкие волны на каменный мол, плавно покачивая все, что имелось в его владениях. Лодка ждала на своем обычном месте. Она уже проснулась и теперь с гулким стуком толкалась боками со своими соседками. Йон прошел по мостку до самого его конца и шагнул на ее борт. Быстрыми, привычными движениями он отвязал веревку и завел мотор. Тишину пронзил ритмичный звук, затем, вволю высказавшись, мотор заработал тише. Лодка плавно тронулась с места, унося в темноту одинокую фигуру человека.

Йон выставил руль и прислушался к ровному урчанию мотора. Закутавшись покрепче от ветра в плотную куртку, он посмотрел в сторону. Там безмолвной стеной стояли горы. С их, обычно белокурых, а сейчас сереющих во тьме верхушек бросались вниз порывы девственно чистого воздуха. Они ударялись о водную гладь и, нимало не разочарованные этой преградой, игриво вспархивали и неслись дальше, вдаль: к неизменно приветливому, вечно свободному горизонту. Йон запустил руку в карман и нащупал продолговатый предмет, похожий на микрофон. Пальцы ощупали округлые формы, которые нагрелись и теперь будто плавились от тепла его руки. Он вспомнил, как приобрел его, а затем настраивал, и как был поражен, когда в первый раз услышал пойманный звук, как заворожил его голос, исходящий из самых глубин океана. Поначалу он думал, что неверно выставил настройки, потому что, даже находясь в самой близости от поющих гигантов, прибор не издавал ни звука. Йон видел огромные, ребристые бока китов, когда они вырывались на поверхность плотной синевы, падая обратно, они дробили ее в водное крошево. Затем он понял, что прибор способен слышать не всех китов. А лишь одного.

Вдруг гидрофон замигал. Йон прислушался. Сначала он ничего не слышал, но прибор отчетливо выводил данные о присутствии звука. Он торопливо заглушил мотор, и лодка погрузилась в тишину. Лишенная управления, она беспрекословно повиновалась более мощной силе океана, и, двигаясь с ним в унисон, убаюканная, проваливалась в сладкий сон. Постепенно Йон смог разобрать вибрирующий гул. Он мелко дрожал на невероятно низкой частоте, и эта игра низкого с высоким заставляла внутренности Йона нервно пульсировать в ответ. Звук поднимался волнами, наращивая темп и громкость, он шел прямо в уши, минуя старые наушники, лодку, океан. Йон полез в сумку и достал еще один аппарат. Он опустил его в воду и нажал кнопку на конце шнура, который уходил вслед за прибором. Датчик мигал. Это означало, что у него получилось.

Йон в точности не знал, какое послание в этот миг родилось от его самодельного прибора и невидимым пассажиром отчалило от борта его лодки, да это было и не важно. Он был уверен, что тихий клич его непременно достигнет своего адресата. Он должен знать! Каждый должен знать. И он тоже. Без этого нельзя жить на свете. Невыносимо знать, что тебя никто не слышит.

Светлеющий сумрак утра, лелеющего последние пятна темноты, нес его шепот. Он уносил его за бескрайний, запотевший горизонт, за таинственные, северные фьорды, сквозь невидимые извороты темно-лиловой воды, что колпаком укрывает тайны всех океанов на свете. Хранителем оберегая слова, что каким-нибудь, слишком темным и отчаянно одиноким вечером достигнут, наконец, своего назначения на частоте 51,75. Долетят, заставляя замедлить свой вечный поиск и замереть от удивления самого одинокого кита на планете. И навеки свяжутся две затерянные в океане времени души, чтобы разбить вдребезги саму лишь мысль о бесполезности, о случайной ошибке в геноме, о природном недоразумении. Нет никакой ошибки. Частота 51,75 существовала всегда. Она ждала, быть может, миллионы лет, чтобы проявиться в тот единственно возможный момент, когда появится кто-то, сумевший отыскать в глубине своего сердца простые слова, что должен услышать каждый:

– Я тебя слышу…

Почему?

Почему она смотрела на них? Ведь она уже выпила два бокала расслабляющего красного, а после такой дозы ей обычно не хочется ни на чем концентрировать свое внимание. Но, несмотря на терпкий привкус во рту, она продолжала смотреть на них, сидящих напротив, за столиком на двоих с горящей свечой в бокале. Почему?

Ведь они не были похожи на них с мужем. Даже в молодости. Она взглянула влево через стол: так и есть – сидит, носом в газету, даром что вечер субботы и паб забит до отказа. Читает с упоением, словно один. Да, они не смотрят друг на друга, как те двое. Но разве это возможно, смотреть друг на друга тридцать с лишним лет подряд? Не стоит внимания каждая новая морщинка, чтобы вот так с упоением, не отрывая взгляд… Эти были еще молоды… И она все равно на них смотрела. Почему?

Ведь они все равно не заметили бы тетку в удобной, вязаной кофте. Она для них часть стула, на котором сидит. Не стоят внимания те, кто точно знает, во сколько кончится их вечер. А для этих двоих он только начался. Для них он – прелюдия к ночи. Где они проведут ее? Ей было тяжело даже думать об этом. Представлять, что ей пришлось бы принимать любовь, горячим потоком льющуюся из чьих-то глаз, отдавать кусочек души взамен (как же без этого!), позволять вот так же держать свои руки, пока не занемеют… «Как же это, наверное, утомительно!» – думала она. Она сочувственно вздыхала, но не могла оторвать взгляд от столика напротив. Почему?

Ведь что может быть приятнее, чем уснуть и проснуться в собственной постели? Знать, какое блюдо будет подано на стол к ужину, самой об этом позаботиться. Сходить на рынок, выбрать продукты, простоять у плиты два часа, но зато получить благодарность своих близких. В этом и есть прелесть зрелости – когда у тебя много времени, и ты не тратишь его впустую. А что у этих двоих? На уме одни вечеринки, беспорядочный сон и постоянные склоки, необходимость притираться друг к другу, привыкать. Суета. Она бы ее не хотела. И все же она смотрела. Почему?

Ведь есть вещи гораздо интереснее! Например, ее сад. Скоро зацветут пионы и все остальные цветы, и у нее совсем не останется свободного времени. Её наперебой будут приглашать на выставки и конкурсы, она будет принимать заказы и собирать чудесные букеты! Целые месяцы насыщенной жизни впереди. А у них на столе эти жалкие цветы, вянущие без вазы уже битый час. Ясно, что этим двоим не до них! И ей не должно быть дела до этих цветов и этой пары. Ее глазам уже больно, и в носу почему-то защипало. Но она все равно продолжала смотреть на столик на двоих с горящей свечой в бокале. Почему?

Сигареты

Как я любил сигареты! Я бы не соврал, если бы сказал, что просыпался ради того, чтобы с остервенением курить весь день, и, ложась вечером, улыбался, уже предвкушая утреннюю чашку кофе с заветной отравой. Мне было плевать на опасности, о которых меня предупреждали родственники, друзья и Минздрав. Никто и ничто не могло меня заставить отказаться от этой пагубной привычки. Ничто, кроме одного случая.

Я немного приболел, и знакомый врач позвала меня в больницу прокапаться витаминами. Дело было пустяковое, и я, завершив процедуры, хотел уйти домой, но докторша, моя давняя и хорошая подруга, взмолилась, чтобы я остался на ночь. «У нас главврач по головам считает, а я тебя уже оформила. Полежи одну ночь, завтра откапаем, и пойдешь домой». Я согласился, не желая ее подводить.

Меня определили в общую палату, где уже лежали двое мужчин. У одного было ножевое ранение в плечо, а у другого отсутствовали ноги. Запах в палате стоял тошнотворный, то ли дело было в лекарствах, то ли в немытых телах и ранах, как бы то ни было, я лег в постель, уже жалея, что остался. У меня было ощущение, что, переступив порог этого места, я и сам тяжело заболел. Я до скрежета в зубах хотел курить. Но делать было нечего, и я стал знакомиться.

Валентин, мужчина без ног, был, на удивление, бодр. Для человека, потерявшего обе конечности, он казался слишком разговорчивым, но что я мог знать о послеоперационной эйфории! Возможно, пройдет неделя, и человека этого накроет тяжелейшая депрессия. Сейчас же это был вполне обычный пенсионер, покорно подставляющий свою руку под капельницы и терпеливо сносящий мучительные перевязки.

Разговор, как всегда в больницах, зашел о болезнях. Я рассказал о себе, испытывая стыд: мои мелкие проблемы со здоровьем не шли ни в какое сравнение с травмами остальных. Когда дошла очередь до Валентина, я ожидал услышать историю о запущенном сахарном диабете, ведь травма была типичной. Но этой болезни у него не оказалось. Валентин был курильщиком.

Конечно, я знал о том, что курение плохо влияет на сосуды, но одно дело слышать о далеких от меня осложнениях, и совсем другое – воочию лицезреть то, что осталось от когда-то здоровых конечностей. Сам будучи заядлым курильщиком, я не желал верить своим ушам, но правда была беспощадна – курение год за годом отбирало у Валентина ноги. Сначала из-за нарушения циркуляции крови холодели ступни, затем стали отмирать здоровые ткани, и развился некроз. Валентин никогда не связывал симптомы со своей привычкой, пока, наконец, не стало слишком поздно. Признаюсь честно, рассказ меня настолько потряс, что я вышел на улицу и выкурил три сигареты подряд.

На следующее утро я выписался и вышел из больницы с абсолютной уверенностью, что не закурю больше никогда. Помню, как светило яркое весеннее солнце, стояла прекрасная погода. Я шагал и, глядя на свои ноги, благодарил Бога за то, что они у меня были. Я гнал от себя виденное и слышанное в больничной палате и в самом грубом, эгоистичном порыве использовал свои здоровые ступни, восторгаясь тем, что был способен это делать. Я едва сдерживался, чтобы не побежать, так было велико осознание того, что я молод, здоров, и что у меня есть ноги. О, как же я любил в тот момент свои ноги!

И все же, как же я любил сигареты!

Разговор с монахом

Монах сидел в позе лотоса много недель подряд. Я видел его каждое утро, когда шел на завтрак, я смотрел на него, когда возвращался с прогулки по мангровым джунглям, я лицезрел его несгибаемую спину, когда лучи закатного солнца касались его одежд. Мне очень хотелось подойти к нему, но его закрытые глаза всегда останавливали меня. Но однажды я шел мимо и увидел, что они были открыты. Тогда я подошел к нему и спросил:

– Зачем ты сидишь здесь?

Он посмотрел на меня, и в его глазах заплясали чертики.

– А зачем ты сидишь здесь? – спросил он в ответ.

– Я пришел к тебе, – сказал я.

– И я пришел ко мне, – его глаза улыбались.

– Но тебе это не нужно! Ты всегда есть в себе.

– Не всегда. Чтобы быть в себе, нужна тишина.

– Но здесь шумно! Вокруг бродят туристы и слышны звуки машин, здесь вовсе не тихо.

– Что-что? – переспросил он, словно дразня меня. Он был шутником, этот монах.

– Зачем тебе нужно прийти к себе?

– Чтобы узнать себя.

– Для чего?

– Тот, кто узнал свою природу, может ее обуздать.

– В чем заключается это умение?

– В том, чтобы сломить свое тело, свой дух.

– Что ты для этого делаешь?

– Я бью тело, чтобы оно перестало болеть, и вытряхиваю мысли, как грязь из ковра, чтобы они перестали плохо пахнуть.

– Но для чего?

– Чтобы стать всем.

– Что такое – стать всем?

– Стать всем – это почувствовать боль дерева, которое рубят, это удариться волной о скалы и разбиться вдребезги на сотни тысяч слез, это бежать от кота и прятаться в нору, трясясь от страха, это подойти и спросить у монаха, зачем он здесь сидит.

– Стать всем, чтобы понимать каждого? Мне это знакомо, это называется эмпатия.

– Называй это как тебе хочется.

– Но когда ты станешь всем, кто же станет тобой?

– Не будет меня. И не будет никого, кто мог бы стать мной.

– Но ты не можешь сделать вид, что тебя нет! Вот же ты – сидишь здесь и смеешься надо мной! Как можно стать никем, если родился кем-то? Та же мышь – это мышь, а не камень. Мы даем имена каждому созданию и веществу на этой планете. И у тебя наверняка есть имя, которое тебе было дано от рождения. Как тебя зовут?

– Если я скажу тебе свое имя, ты произнесешь его, но я не откликнусь. Так зачем тебе мое имя?

– Скажи, почему только человек всегда хочет убежать от себя? Ведь река не стремится потерять свою синеву, а кроны деревьев не приглушают собственный шум. Что такого плохого в тебе, что возникло у тебя такое желание?

– Ничего плохого, но и ничего хорошего. И я не ухожу от себя, я познаю себя, чтобы уйти.

– Что ты сделаешь, когда это случится?

– Я распрощаюсь с собой.

– Я не понимаю…

– Я освобождаю себя изнутри. Как старый подвал. У тебя есть подвал? Давно ты наводил там порядок?

– Но что же останется в тебе, когда ты приберешься в своем подвале?

– Останется мудрость.

– В чем она заключается?

– В том, что тебе не нужно больше задавать вопросы.

– Как это возможно? Мы не можем все знать, есть вещи, о которых нужно спрашивать!

– Таких вещей нет. Мы знаем всё, только забыли об этом.

– Ты говоришь, что мы знаем всё, но знаешь ли ты, сколько денег должен мне мой сосед? Ты знаешь, когда умрет вон та женщина? Ты знаешь, когда люди перестанут голодать?

– Мне это не нужно.

– Тебе не нужно думать о других? Ты занят мыслями только о себе! – вскипел я.

– Я думаю о других. Каждый день я занят тем, что думаю о других.

– Но от этого им нет никакой пользы. Твои мысли остаются в твоей голове. Лишь действия имеют ценность! Ты мог бы стать великим ученым и создавать вакцины от страшных болезней.

– Зачем?

– Чтобы спасти человечество.

– Но многие болезни уже излечимы. Разве это спасло человечество? Разве люди умирают только лишь от болезней, от которых нет лекарств? А как же войны – разве от них возможно придумать лекарство?

– Да, но чтобы не было войн, заключается перемирие, а чтобы люди не убивали друг друга, придуман закон!

– Ты не убиваешь другого, потому что есть закон?

– Конечно же нет! Я не убиваю, потому что не считаю себя вправе лезть в чужую жизнь, отнимая ее.

– Я тоже.

– Не понимаю.

– Я тоже считаю себя не вправе лезть в чужую жизнь, и поэтому я здесь.

– Но что ты сделал на этой земле, в чем твоя польза?

– Возможно, я ничего не сделал для других, но я делаю всё – для себя. И если каждый сделает то же самое, в людях не останется страха.

– Такого не бывает. Страх был, есть и будет всегда. Человек должен жить в страхе, он должен испытывать боль.

– Потому что ты так привык?

– Потому что есть страшные вещи, которые рождают этот страх.

– Например?

– Например, смерть близкого.

– Но это ты выбираешь – страдать от нее или нет. Я же признаю право каждого на смерть.

– Что это значит?

– Это значит, что если к кому-то из нас придет смерть, то другой не будет страдать. Ведь тогда тому, кто должен уйти, станет нестерпимо больно от того, что он причиняет страдание другому. Право на смерть – это первое право человека.

– По-видимому, ты ничего не знаешь о любви! – разозлился я.

– Я знаю о любви. Любовь – это отрава.

– Почему ты так говоришь?

– Она становится частью тебя, встраивается в твою кровь и если потом отнять ее, ты уже не сможешь без нее обходиться.

– Но ведь если отнять у человека воду, ему тоже станет плохо, и он умрет. Есть вещи, без которых человек не может жить!

– Без воды не может жить тело. А без любви – душа. Но если приучить ее обходиться без любви, то страдание не постучится в твою дверь.

– А, я понял, чем ты здесь занимаешься! Ты просто трус, который боится ощущать эмоции и чувства. Твое сердце – это высохший плод!

– Я не хочу испытывать страдания. Разве это преступление?