Завтра. Сборник коротких рассказов

– Да, вы правы. Я не люблю, когда ругаются, да и сама редко когда… – подала мягкий голос женщина сверху.

– Места на всех хватит, – подытожил миротворец. – А ты, поди, сам ребенком был, – кивнул он Коляну. – Не стоит женщину обижать, она и так вся на нервах. Надо, чтобы всем было хорошо, – он назидательно поднял толстый палец кверху.

Колеса мерно отстукивали железный ритм, время медленно текло, как умеет только в поездах, попутчики занимались каждый своим делом. Мать качала малыша, Валерий Алексеевич читал газету, женщина сверху – изучала документы, сдвинув на кончик носа очки, Колян спал. За окном сменяли друг друга пейзажи, неприглядные, зимние, облезлые. Смотреть в окно не хотелось, а вскоре стало и некуда – наступил вечер и время ужина.

Мария Николаевна, женщина с верхней полки, достала колбасу и яйца и, расстелив пакет, стала это все дело нарезать. Запах пошел по купе – закачаешься.

– Послушайте, может, окно откроем? Очень уж воняет, – не выдержала мамаша снизу.

– Чем воняет, колбаской? Так это потому, что вы ее сами не едите. Давай сюда тарелочку, милая, угощу.

– Нет, спасибо. Пожалуйста, откройте окно или дайте я уж дверь хотя бы открою. Это же просто невозможно, – она театрально вздохнула.

– Ну, знаете, я же не жаловалась, когда ваш малыш срыгнул. До сих пор этот запах в носу стоит, – не осталась в долгу пассажирка сверху. При этих словах мамочка задохнулась от возмущения и обиженно подоткнула одеяльце ребенка. От такого пинка ребенок проснулся и тут же заорал.

– Ну вот, разбудили! – прошипела она и принялась убаюкивать сына. Все испуганно притихли. Им повезло, ребенок снова уснул.

– Мальчик все понимает! – с уважением прошептал сосед снизу. – Вот спит, а ведь маленькая душенька чувствует, что что-то не так. Что не должно взрослым так по мелочам цепляться. Все мы люди, как-никак, и раз уж оказались в одном купе на такое длительное время, лучше будет для нас самих, если мы научимся друг к дружке относиться с уважением, терпением и пониманием. Надо, чтобы всем было хорошо.

– Верно говоришь, – поддакнул Колян. – Я вот выпить хочу и надеюсь на всеобщее понимание и уважение, – с этими словами он откупорил бутылку водки и принялся глотать прямо из горла. – А ну-ка, красавица, где там у тебя колбаска была? – эти слова он кинул соседке напротив. Та молча протянула ему кусочек, не удостоив даже взглядом.

Через час чекушка была пуста, а ее хозяин пьян до непочтения. Относился он к натурам довольно-таки скучным, но то было обманчивое впечатление, и менялось оно враз, когда дело доходило до алкоголя. Стоило Коляну выпить, как инертность его характера ощетинивалась гусарскими усами и саблей, до того жаждалось ему приключений. На этой ноте и показалось ему вдруг, что бедро его соседки стало каким-то уж больно округлым, и потому, не сдержавшись, он шлепнул по нему, без всякого предупреждения. От неожиданности Мария Николаевна вскрикнула, да так громко, что ребенок, спящий, по всей видимости, хрустальным сном, немедленно снова проснулся. И, как водится, заорал. Прикорнувшая было мать разлепила глаза и покорно вздохнула, привычно потянувшись за бутылочкой.

А дело было уже позднее, вымотались пассажиры и устали. Пора было укладываться спать, да гусар на верхней полке спать не желал. Душа его воспылала жаждой любовных утех, это можно было точно сказать по его озорным, пьяным глазам, бегающим вверх и вниз по предмету своего вожделения. Однако предмет этот имел опыт в подобных делах и посему, собрав все вещи в сумку, выключил свет и вышел из поля зрения любого, кто хотел бы на предмет этот смотреть.

Следом погасил свет и нижний этаж. Таким образом, лампа осталась гореть только наверху, с одной стороны. Колян осоловело остался сидеть посреди полки, не в силах поверить в то, как быстро коварная ночь умудрилась украсть его надежду на веселый вечер.

– Да погасите же свет! – рявкнула снизу мамаша. – Спать не даете.

– Вам бы только спать! – промямлил Колян, перекатывая в руках пустую бутылку. – Нарожаете всяких и спать!

С этими словами он решительно полез вниз, нелепо, грузно, как двигается всякий пьяный, вне зависимости от телосложения. И спускаясь, наступил хозяйке нижней полки на ногу.

– Да сколько же можно, – прошипела та устало.

– Все-все, ухожу, – Колян дернул ручку и скрылся в коридоре, громыхнув напоследок тяжелой дверью, отправляясь на поиски новой порции горячительного, уже вне зоны засыпающего купе.

А Валерий Алексеевич, удостоверившись, что назревавший конфликт миновал, со спокойной душой повернулся на бок и захрапел. Да так, что зеркала в купе затряслись мелкой дрожью, а обе женщины распахнули от ужаса глаза, подсчитывая в уме, сколько дней, а главное, ночей, им еще предстояло провести под звуки ночного марша. Храп занял собой все пространство, он был властителем этого купе, самопровозглашенным диктатором, и не представлялось никакой возможности его ни прервать, ни заглушить. Так храпят праведники, которые живут чужой болью, которые в любви к ближнему своему забывают о себе. Люди, которые всегда хотят, чтобы всем было хорошо.

Баратинёр

Как-то раз я был проездом в одной премиленькой прованской деревушке, и вот какую историю мне там рассказали.

Я сидел за столиком небольшого ресторанчика, под темным, хорошо укрывающим от зноя зонтом, когда ко мне без всякого вопроса присел пожилой господин с длинными, на старый манер, усами. Присел он ко мне движением свободным, как я понял, для этих мест это было обычным делом – завести разговор с приезжим. Мы болтали с ним о всяком, как вдруг на каменных плитах, которыми был вымощен пол с улицы, появился старик. Мне сразу бросилась в глаза его осанка. Вы и сами легко ее вообразите, если представите себе слугу короля, до того опущены были его плечи, как если бы старик всю свою жизнь не занимался более ничем, кроме как прислуживанием. И как оказалось, внешнее впечатление не было обманчивым.

– Люди – неблагодарные свиньи, – воскликнул мой сосед после того, как с величайшим почтением поздоровался за руку со стариком, даже привстав при этом.

– Отчего вы сделали такой вывод, друг мой? – спросил я, надеясь услышать любопытную историю.

– Каждый раз, когда я вижу этого старика, сердце мое переполняется жалостью и обидой. Ведь вины его нет ни в чем. Ни в чем, кроме того, что имеет он переменчивый разум и чистое сердце. Однако, по порядку. Этот старец, тогда еще он был моложе, однако, молодым его никто не знал, приехал в нашу деревню из других мест. Он поселился в самом дешевом бараке, недалеко от базарной площади, и стал там жить, привыкая к новому месту.

Его день начинался рано. Вставая поутру, он выходил на улицу и шел сбегающими к морю улицами, в порт. Он приходил туда и начинал бродить вдоль пирса, кивая каждому, кого встречал на пути. Так он делал несколько дней подряд, и вскоре ему стали отвечать. Портовые работяги кивали в ответ и улыбались ему. Они шутя прозвали его Баратинёр, что значит «болтун», поддевая его привычку постоянно молчать: никто ни разу не слышал, чтобы он что-то говорил. Очень быстро все так привыкли к Баратинёру (кличка эта скоро закрепилась за ним), что ему даже стали предлагать разделить завтрак или выпить вместе кофе. Он часто отказывался, я думаю, характером он был из тех, что предпочитают отдавать, нежели брать. Это вскоре и подтвердилось, так как стал он предлагать свои услуги. Но, знаете, все это выглядело до того жалко, что даже сейчас, когда я пересказываю вам это, а я сам был тому свидетелем, в груди у меня щемит. Представьте себе безмолвного мужчину немолодых лет, который ходит, склонившись, от корабля к кораблю и хватается то за канат, то за сети, попеременно прикладывая руки к груди, давая понять, что он желает оказать помощь. Тут уж никакое сердце не выдержит, и ему стали давать всяческие поручения. Но не подумайте дурного, ему хотели оплачивать услуги. Моряки и капитаны, хоть и берегли каждую монетку, но их честные сердца не могли представить, что какая-то работа не будет оплачена. Поэтому, они порывались платить Баратинёру, да вот ведь какое дело: он не брал оплаты, ему не нужны были деньги. Он не был богат, он имел ровно столько, сколько вы и могли бы предположить, глядя на обноски, в которых он ходил. Но по неведомой причине денег он брать не желал.

Так и повелось. Как ни утро, так Баратинёр уже в порту, помогает везде, где может. То коробки поднести, то уложить сети. Вскоре на набережной без его помощи уже не представляли и дня. Все задания он выполнял споро, и с такой улыбкой, знаете, добросердечной, такой, что ты понимал, что помогает он тебе не по нужде заработка, а от чистого сердца. И было это так подкупительно, что без него уже не могли обходиться. Если случалось ему заболеть, так портовые работяги не ленились и шли друг к другу, чтобы разузнать, чего это Баратинёра не видно. Вот так он приучил их к своей безвозмездной помощи.

А виновник уже не ограничивался портом. Он пошел дальше, как, понимаете ли, эпидемия, только в самом хорошем смысле – отправился дальше, завоевывать своей добротой остальной город. Поначалу это был рынок, где он подвизался мыть и складывать овощи за нулевую, как водится, оплату, все с неизменной добрейшей улыбкой и в полнейшем молчании. Доставка покупок и подметание между лавок, затем уборка ботвы и мойка мостовых, за все брался Баратинёр. И, казалось, ему доставляет невообразимое удовольствие не столько сам процесс, сколько благодарность тех, для кого он старался. Он все так же отказывался от денег, да то были сущие гроши, если уж говорить откровенно, его работа стоила гораздо больше. Но все же главным вознаграждением была для Баратинёра, несомненно, благодарность. Эти слова: «спасибо», «благодарю» и прочие – были для него, как нектар для пчелы – то есть целью, основой его благой деятельности. От них он расцветал на глазах и расплывался в молчаливой улыбке, глядя, от смущения, вниз.

Деревенька наша мала, и не потребовалось много времени, чтобы Баратинёр стал незаменимым. Он стал вездесущ и востребован. Еще бы, вы могли поручить ему любую просьбу или вменить обязанность, и он брался за нее, не требуя взамен ничего. Вы можете себе представить в наше время человека, который выполняет любую работу без последующей оплаты? И никто не мог, оттого стал он нарасхват. Стоило завидеть Баратинёра, так торговки звали его наперебой, поднимая ругань из-за очередности, а мусорщики обнаглели вконец, сваливая на него свою работу. Но ничего не могло вывести Баратинёра из себя и ничто не могло заставить его говорить. Это был молчаливый, безотказный прислужник всей деревни. Очень скоро такое расположение дел показало настоящее лицо наших жителей. Как я уже упомянул, Баратинёру вначале предлагались и деньги, и всяческие благодарности, вроде обеда или кофе, или сладостей. Но, в виду его постоянных отказов, публика решила сэкономить и на этом, и теперь пользовала его безоглядно и, я бы даже сказал, беспощадно.

Его добрый, безотказный нрав, казалось бы, должен был расположить к нему людей, но случилось все с точностью до наоборот – люди стали показывать себя с самой отвратительной стороны. Если он стоял было в очереди за хлебом, то его могли попросить уступить. Потом подходил еще кто-нибудь и просил о том же, и так Баратинёр мог простоять до бесконечности, чтобы, в конце концов, подойти к пустому прилавку.

Но все это можно было списать на человеческую слабость, если бы в один нехороший день не приключилась с Баратинёром перемена. Вот здесь в моей истории наступает белое пятно, потому как не знаю я, что именно произошло в характере нашего героя, что он стал другим человеком в один момент. Я не знаток психологических изысканий и не способен поставить диагноз, но могу предположить, что то, что длилось на протяжении такого долгого времени, было ни чем иным, как прихотью разума, каким-нибудь благочестивым припадком, который, уйдя маятником на одну сторону, возвратился с величайшей переменой после.

Как я уже сказал, Баратинёр переменился. Само лицо его стало иным. От доброго самаритянского лика не осталось и следа. Новая волна ощущений смыла с него все привычные черты, установив на их место лицо, если не требовательное, то в высшей степени, самодостаточное. Теперь он больше не спешил поутру ни в порт, ни к магазинам, ни на рынок. Он проводил дни напролет, гуляя, не занимаясь, в сущности, ничем. Но, разве же ему было это позволено? Публика, привычная к его доброму нраву, так и норовила подловить его и вручить ему какую-нибудь просьбу. Но вот ведь какое дело: он стал другим. Раньше он был без причины добрым, а сейчас стал без причины, не то, чтобы злым, а просто обычным, со своими прихотями и желаниями, и перемена эта огорчала и злила всех тех, кто привык этой добротой пользоваться. Со дня, когда случилась с ним эта трансформация, и пошло все наперекосяк. Он отказал мадам Люлли очистить картофель к обеду, ушел не дослушав месье Бенара, когда тот распоряжался выкорчевать с корнем кусты перед домом, отрицательно покачал головой, когда мадмуазель Манон попросила посторожить коляску с младенцем.

Теперь само его имя, Баратинёр, приобрело оттенок пренебрежения, и если раньше, произнося его, люди подразумевали покорность, теперь же это звучало как имя отщепенца, непредсказуемого негодяя. Теперь Баратинёр возмущал всех, кого встречал, ведь он больше не бежал по первому требованию на зов и не откликался с охотой на каждое поручение. Попадались и такие хитрецы, кто, прочувствовав его природу, пытались играть на той слабости, которую, как им казалось, они раскусили. Такие начинали благодарить Баратинёра раньше, чем тот соглашался на оказание помощи. Но вот незадача, это перестало срабатывать. Теперь его не интересовала похвала, да и вообще трудно было сказать, что осталось в его интересах, ведь он все дольше ходил себе по городу и все больше вызывал возмущение «почтенных», заметь, я говорю это слово с презрением, граждан. Да, теперь жители моей деревни показали свое лицо! Представь себе, с Баратинёром перестали здороваться, до того нестерпима людям была перемена, происшедшая с ним, что воспылали они к нему самой настоящей ненавистью. Ведь ничто не возмущает подлого человека больше, чем блага, доставшиеся просто так и затем отнятые без причины.

Но Баратинёру, казалось, не было никакого дела до тех, кому раньше он пытался быть полезным. Он жил своей жизнью, питался чем Бог пошлет, до сих пор не знаю, на какие деньги он умудрялся влачить свое существование, и длилось это грубое и неожиданное для всех остальных затворничество ровно четыре месяца и пять дней. Срок не такой уж большой, но его хватило, чтобы вся деревня, боготворившая Баратинёра, теперь повернулась против него. И вновь случилась с ним перемена, что-то переключилось в его голове, что по прошествии этих месяцев, стал он снова прежним Баратинёром, с блаженной улыбкой на устах и готовностью бежать на помощь каждому.

Но теперь уже никто не брал его услуги. Все, как один, жители деревни ополчились на него за его малодушие, за его переменчивую натуру, а французы, как вы можете знать, больше всего не терпят непредсказуемости, она их страшит и нервирует. И, куда бы ни шел Баратинёр, никто не желал с ним иметь никаких дел. Лишь самые бессовестные звали его, да и те забывали сделать главное – поблагодарить, ведь, будучи в меньшинстве, они теперь считали, что сами делают одолжение, разрешая себе помогать.

– И что же были это за перемены нрава? – перебил я. Все это время, пока мой собеседник вел рассказ, я не переставал наблюдать за стариком, который переходил от одного посетителя к другому и прикладывал свои старые руки к груди с немой просьбой.

– Никто не знает, да и не хочет знать. Баратинёр стал городским сумасшедшим, а что на уме у такого, кому охота знать? Его странные метаморфозы случаются и поныне, вот сейчас, полагаю, у него пора услужливости, посмотрите, как он старается привлечь внимание хоть кого-нибудь, да разве ж теперь это возможно? Люди – просто неблагодарные свиньи, вот вам мое глубочайшее мнение на этот счет, дорогой друг.

Баратинёр тем временем, обойдя всех по очередности, подошел и ко мне. Согнутый стан его заставлял старика смотреть на меня снизу вверх, хоть я и сидел, а он стоял. Он протянул руку с большой неуверенностью и, улыбаясь, стал трогать мой ботинок, по всей видимости, желая его почистить. Мы переглянулись с моим усатым собеседником, и тот пожал плечами, как бы подтверждая этим свой рассказ. Мне не оставалось ничего, кроме как снять свою обувь и позволить старику сделать то, что он так желал. Когда это было проделано с неимоверной тщательностью, щеткой, невесть откуда возникшей в его руках, он вернул мне мою пару, а я, памятуя о его характере, коснулся своей груди рукой и громко произнес:

– Спасибо, премного благодарен.

Нужно было видеть, как осветилось лицо Баратинёра, когда он закивал, довольный, почти счастливый, и поковылял прочь, не ожидая от меня больше ничего.

Халат

О, халат. Проклятый символ безделья, удушающая хламида нереализованных надежд. Формы их навечно впечатались в твой обманчивый уют. О, ты хитер! Твое тепло, твоя мягкость, скольких сумел обмануть ты! Окутывая своего хозяина, ты лишаешь его сил, остатков вдохновения. Ты кладешь его на потертый диван, оголяя уставшую руку и впалую грудь, и впускаешь холод реальности, но ты знаешь, что контраст твоего тепла не оставляет ей шансов. Хозяин закутывается потеплей, и ты победил – он вновь в твоих владеньях.

Ты первый встречаешь гостей, которые приходят все реже, им неприятно твое присутствие. Но тебе это на руку, ведь твоя жертва покидает тебя все реже. Ты врастаешь в руки, не способные набрать на гитаре новые аккорды, ты – петля, что сдавливает горло никогда не оживших героев. Ты – слово, к которому не подобрать рифмы. Ты – гильотина неизданных книжных корешков, ты – широкая пола, плескающая красное вино на лучшие куски написанного текста. Твои карманы бездонны, как и твоя душа. Все, попадающее туда, навсегда потеряно. Ты – виселица, сотканная из потерянных поясов, ты – кофейное пятно, которое не смыть. Ты – самая безобразная муза, самая алчная жена и самая благодарная любовница.

Скольких ты уже погубил и скольких еще! Тебе все мало. Возьми теперь меня. Забери навеки в свою теплую обитель махры. Но вспоминай обо мне хоть иногда… Когда истлеешь и развалишься на части, а из нутра твоего выпадет перо. То самое, что не дало мне записать звенящую первозданной чистотой мысль, которую ты навеки похоронил в своих недрах… Кто теперь вспомнит ее. Может быть, ты?

О, халат. Нет никого преданнее тебя. Нет никого смертоноснее тебя.

До отвала

Есть что-то такое в женских волосах, что они, как паучьи нити, способны связать между собой совершенно незнакомых женщин. В салонах красоты они предстают друг перед дружкой неприглядными, растрепанными, с отросшими корнями и прядями седин, с посеченными кончиками и неудачным окрашиванием; не стесняясь и не таясь, как узники, заключенные в одну темницу за одни и те же грехи.

Кресла двух клиенток стояли рядом, а процедуры предстояли долгие, вот и зашел у них разговор. Поговорили о модных весенних новинках, упомянули детей и школу, перемыли кости своим начальникам и начальницам (не упоминая имен, разумеется), в общем, коротали время, как могли и привыкли. Когда темы, вызывающие наибольшее раздражение были исчерпаны, а напряжение снято, женщины перешли к темам более спокойным и приятным – к домашним животным.

Та, что сидела левее и была по виду чуть моложе той, что сидела справа, стала рассказывать о своей любви к кошкам и котам, а именно, к одному. Кот, судя по рассказу, был сущим дьяволом, он воровал курицу (причем целиком), а затем трепал ее по всей кухне, не удосуживаясь доесть уворованное. Он гадил в обувь и на одежду, не из-за дурного воспитания, а из вздорности характера и врожденной мстительности. Он драл когтями руки и ноги гостям и хозяйке, а детям царапал щеки и рвал волосы. Закатив глаза, девушка перечисляла озорства его и проделки, но по всему было ясно, что всепрощение в этом рассказе перевешивало все остальное, хотя любовь тут и была в одни ворота.

Вторая женщина, послушав все это, энтузиазма не поддержала. Она относила себя к противоположному лагерю, тому, что виляет хвостом и слюнявит все вокруг. Поправив цветастый пеньюар, она глубоко и понимающе вздохнула, и на лице ее возникла снисходительная улыбка, мол, что ваши кошки, вот собаки-то, вот настоящие правители в семье. Собаку ее звали Дусей, сокращенно от Дульсинеи, и всё в этом породистом пушистом комке было до того прелестно, что не могли домочадцы на нее надышаться. Дусе позволялось все – спать, где она пожелает, играть и грызть косточку в любом месте, хоть даже на ковре, хоть на кровати – все сходило этому избалованному созданию с рук. Лишь одно не дозволялось ей, и запрет этот происходил не из прихоти, а из заботы и любви. Больше всего на свете любила Дуся покушать. Ей было совершенно не важно, насколько вредна человеческая пища для нежных, породистых желудков. Как только семья садилась за стол, она была тут как тут и ходила кругами, поскуливая от отчаянья и обиды. Бывало, ей перепадал кусочек-другой, но Дусе все было мало, казалось, собака эта была бездонной бочкой, которая могла проглотить все, что ей давали, и при этом все равно остаться голодной.

Дусю пробовали закрывать на время обеда, чтобы зря не нервировать, садились кушать лишь после того, как кормили животное досыта, клали порции больше, чем было положено, – все бесполезно. Голодные глаза не прекращали буравить каждого, кто осмеливался жевать в ее присутствии. Спрашивали ветеринара, сказал, что так и нужно себя с животным вести, или же гонять глистов, если дело не изменится. Узнавали у знакомых, те пожимали плечами – с их-то собаками все было прекрасно! Наконец, одна подруга посоветовала простой рецепт: «А вы положите ей еды, – сказала она. – Все, что она любит больше всего, и пусть она съест столько, сколько ей хочется». На резонный вопрос, не опасно ли это, подруга рассмеялась и сказала, что собака никогда не съест больше, чем позволит организм, а такая процедура полезна тем, что научит ее дисциплине. Она, наконец, поймет, как неприятно переедание. «Ну вырвет ее разочек, зато потом будет кушать сколько положено».

Тут вдруг рассказчицу отвлекла мастер – нужно было смывать краску и делать укладку. Когда она вернулась в кресло, видно было, что мысли ее переключились на иной лад, но рассказ был не закончен, и соседка, все это время ожидавшая его окончания, как, впрочем, и все, кто находился в салоне, спросила с нетерпением:

– Ну и как?

– Что, как? – переспросила женщина, не вполне припоминая свой прерванный монолог.

– Получилось у вас так сделать? Перестала собака клянчить еду?

– А, да нет! Не получилось, – рассеяно бросила она, – переела она тогда, и приступ панкреатита случился. Померла наша Дуся.

– В салоне повисла тишина, которую женщина приняла на свой счет. Ведь цвет на ее голове получился просто отменным, таким, как она и хотела.

51,75

На Хусавик опускалась ночь, и усталые рыбаки с облегчением бросали свои грузные, пропитанные солью тела на крепкие лавки, что стояли в баре, в трехстах метрах от главного причала.

За темным от пролитого пива деревянным столом сидели трое мужчин.

– Эй, Йон, слыхал, газетчики в город слетаются, – громкий голос принадлежал Йохану, старому рыбаку.

– Что им надо? – отозвался Йон, не отрывая взгляда от пыльного экрана телевизора, пришпиленного к стене над барной стойкой.

– Говорят, тут объявился 52-герцевый кит.

– Мм? – Йон отвлекся от экрана. Его голубые глаза теперь внимательно изучали собеседника.

– Его засекли в наших водах, и теперь сюда едут ученые, журналисты и Бог знает кто еще. Так что ты, изучая их, можно сказать, в воду глядел, – он хохотнул.

– Не их, а его. Я засек только одного кита.

– Может статься, что это – тот самый. Станешь знаменитым, когда журналюги к тебе приедут за расспросами. Только не забудь их предупредить, что ты волк-одиночка и не любишь, когда тебя сильно достают.

– Что плохого в одиночестве? С населением в одну тысячу жителей – это самое обычное дело.

– Думаю, что теперь это количество будет лишь увеличиваться. Я вчера заходил к Маргрет, она сказала, что туристы за один день раскупили весь ее запас газировки. Такой счастливой я ее давненько не видел! И вообще, разве я сказал, что одиночество – это плохо? Все в порядке, пока ты не забываешь угощать своих друзей. Эй, Олаф, налей-ка нам всем еще под одной, у Йона сегодня шикарный улов, он должен нам по стакану!

– Так что с этим китом, Йохан? – вступил в разговор Магнус.

– Дело такое, что этот хитрец на такой высокой частоте волны посылает, что ни один другой кит его услышать не может, – смакуя пиво и всеобщее внимание, Йохан растягивал каждое слово. – Никто больше на такой частоте не поет, кроме него. Вот он и скитается по океану, как проклятый, только и знает, что своих ищет и зовет, только не слышат они. За то и прозвали его «Самым одиноким китом на планете». Он вроде как иностранец, который один на всем свете свой язык знает. И в какую бы страну ни приехал и с кем бы ни заговорил, никто его понять не сможет.

– Черт, до чего же грустная история, – сказал Магнус.

– А по-моему, она забавная. Разве не смешно, что тебя даже мать родная не понимает? Так и слышу китовые разговоры: – Дорогая, наш малыш разорался, чего он хочет? – Да черт его знает, я ни слова не понимаю! – и он заржал, стукнув кружкой о стол так, что пена разлетелась. Магнус хохотнул, отхлебнув из своей кружки:

– И что, они будут его изучать? Думаю, они захотят его усыпить и перенастроить его горло, чтобы он мог посылать правильные сигналы.

– А что, это решило бы все проблемы, – произнес Йохан.

– Это только прибавило бы проблем. Кит найдет себе невесту, и у них родятся еще пара-тройка гигантов, которые будут тоннами пожирать нашу рыбу. Вот тогда-то запоем мы все.

– О, слушай, а, может, ему так все осточертело, что он сменил настройки, чтоб его никто не слышал и не доставал. Точно как ты, Йон! Эй, ты чего молчишь?

– Я его слышу, – сказал Йон.

– А что толку от того, что ты его слышишь? Ты не кит, а главное, не китиха. Начерта ты ему сдался, потомства ты не принесешь и веселья от тебя тоже никакого. Так что зря ты свой аппарат с собой таскаешь.

– Что еще за аппарат? – спросил Магнус.

– Да штука такая, которая вроде как частоту ловит, на которой киты общаются.

– Гидрофон, – ответил Йон.

– Ну да. И теперь не поймешь, то ли он за рыбой ходит, то ли на концерт! – и Йохан засмеялся во весь голос.

– Ни черта себе, Йон, я тоже хочу послушать.

– Все билеты проданы, – бросил Йон, резко поднимаясь, собираясь уходить.

Вернувшись домой, он включил свет и сделал себе сэндвич. В темный прямоугольник окна бился осенний ветер, ему, устало поскрипывая, вторили продрогшие половицы. Звуки, что внушили бы тревогу любому, успокаивали Йона. Это были звуки его жизни, привычные, как собственное отражение. «Где-то там, в глубине, сейчас двигают океаны киты, – думал Йон. – Для них не существует этого ветра, в их бескрайней обители всегда спокойно. Спокойно всем обитателям, кроме одного. Люди подобны этому одиночке: мы думаем, что нас слышат, но на наш зов никто не является. Или вовсе: приходят не те. Как много нас таких, живущих на частоте 51,75 и даже не подозревающих об этом? К этому, покинутому сородичами бедолаге, быть может, тоже приходят не те. Возможно, он не перестает удивляться, почему он вечно окружен косяком сельди или лосося. Посылаешь сигналы, которые улетают от тебя в темноту, чтобы никогда не вернуться ответом!»

– Черт, ведь ему просто нужно, чтобы его услышали, – прошептал Йон, пронзенный догадкой. – Он ведь даже не знает, что кто-то слышит его. Что я его слышу! Йон резко поднялся. Минуту он стоял посреди комнаты, напряженно размышляя, затем стремглав направился к ящику с инструментами. Вывалив их прямо на пол, он склонился перед ними, что-то обдумывая. Он подтащил настольную лампу и крепко установил ее посреди разбросанных деталей. И всю ночь маленькое окно его домика не покидал трудолюбивый, желтый свет.

На следующее утро, столь раннее, что еще считало себя ночью, Йон шагал в порт. Он вдыхал холодный воздух, бесстрашный, словно раскаленная сталь. Он вливался в легкие, и выжигал в них все дурное, что только могло накопиться там за ночь. Йон миновал деревянную церковь – символ Хусавика. Она стояла чуть выше, на холме, и Йон привычно замедлил шаг, глядя на нее снизу вверх. В этот ранний час она была заперта.