Завтра. Сборник коротких рассказов

– Что с твоим народом? – вопросил он Короля с красным лицом. – Отчего он так невежлив, что не отвечает на простые вопросы?

– Они не ответят тебе. Я забрал их языки.

– Но что за вождь лишает свое племя возможности говорить? – вскричал синий Король. – Как ты узнаешь, что в деревне кончилась вода? Кто спасет ребенка от змеи, если не сможет он позвать на помощь? Кто расскажет тебе, в каком месте лучше переплыть реку, если нет у людей твоих языка?

– Я сам все знаю! – вскричал Король красных. – Мне не нужно слушать других.

Помолчал Король с синим лицом и молвил, наконец:

– Ты гордец. Я вижу в тебе много гордыни. Но давай посмотрим, что останется от нее. Вставай сейчас и иди в свое племя, и смотри на каждого там. Дотронься до него, разгляди его раны, услышь его дыхание, протяни руку тому, кто готов упасть, и возвращайся. Послушался Король красных и зашел он в свое племя, долго ходил он между них, как живой среди мертвых. И когда вышел на свет, на лице его была растерянность.

– Взгляни на себя теперь, – молвил другой вождь. – Ты похож на тень. Теперь ты знаешь, что нельзя набрать силы там, где ее нет. Нельзя иметь гордыню, когда нет гордости, – с этими словами Король синих вошел в свое племя, и ушли они прочь, плечом к плечу. А Король красных остался. Вокруг молчало племя немых.

Костюм

Костюм появился в доме после приезда Верочки. Старшая дочка в кои-то веки приехала навестить родителей, выкроив время в перерыве между сессиями. Погостив четыре денька в деревне, она вновь умчалась в любимую столицу, помахав на прощанье престарелым родителям из окна «Жигулей», на которых за ней приехал ее друг («Только друг!» – уточнила она). После себя Верочка оставила батарею консервов для матери, а для отца – мужской костюм, приобретенный не где-нибудь, а в ГУМе, после пятичасового стояния в очереди. Костюм был черный, трех элементов, из модного кримплена. К нему заботливая дочь сумела раздобыть даже нейлоновую сорочку кипельно-белого цвета.

– Зачем он мне? – попытался было сопротивляться отец, но дочка объяснила, что костюм нужен обязательно, а если торжество?

– Да какие у нас торжества, дочка!

– Да мало ли какие! Бросишься, а надеть нечего. У мамы хоть платья есть, а у тебя? Вон ты даже на вашей свадьбе в рубахе одной был, – она кивнула на фотографию в рамке на стене. – Нельзя так, у каждого мужчины должен быть костюм к случаю, и точка! – сказала как отрезала.

Пришлось подарок принимать, и Михал Иваныч повесил костюм в шкаф.

Как и предрекала дочка, случай скоро представился. У соседей женился сын. Свадьбу собирались играть добротную, на шестьдесят с лишним человек. Думать, что надеть долго не пришлось: за лакированными створками шкафа томился в ожидании костюм. Михал Иваныч с утра отпахал в поле и к вечеру загнал старенький трактор на задний двор.

– Готова, что ли? – спросил он жену, переступив порог.

– А что мне готовиться! – буркнула жена, тоже утомившаяся после тяжелого рабочего дня. – Всю жизнь друг друга знаем, еще чего, выряжаться я буду! Посидим немного, да вернемся.

Михал Иваныч оглядел жену: одета просто, в сарафан с накидкой, да косынку. «Куда я со своим костюмом! Буду как клоун в цирке!» – как подумал, так и сделал. Пошли в гости в чем были, по-простому, по-деревенски. Так и отгуляли соседскую свадьбу.

Прошло еще некоторое время. Жадная на события деревенская жизнь не подкидывала поводов для того, чтобы достать из шкафа подарок дочери. Проходили дни, месяцы. Иногда Михал Иваныч вспоминал о костюме, и практичное сердце его екало от непригодности подарка. «Лучше бы мясорубку привезла, и то больше пользы», – с досадой думал он, глядя на черное великолепие. На Пасху приехала дочка и обиделась, узнав, что подарок так и не пришелся ко двору.

– Ты бы хоть померил его, как сидит? – но ее намеки не возымели должного действия. Бежали трудолюбивые деревенские годы, и редкие праздники отлетали, как листы календаря, а костюм продолжал висеть, так ни разу не надетый. Он был слишком не к месту 23 февраля, слишком вычурным на Новый год, чрезмерно нарядным на Первомай. Так и висел бы он ненадеванным еще много лет, да так получилось, что под Старый новый год остановилось у Михал Ивановича сердце. Прямо во сне. Похороны, как водится, назначили через три дня. В доме собрались все жители деревни, приехали дочери, кто откуда, и старшая, Верочка, – раньше всех. Сидели возле гроба, стоявшего в центре комнаты на стульях, плакали и грустили по ушедшей на покой душе. В комнату заходили сочувствующие: соседи, друзья, дальние родственники.

– Ты гляди, какой красивый, как живой! – вздохнула соседка покойного.

– А костюм-то! – шепотом на ухо ей откликнулась другая.

И вправду: дочка с размером не ошиблась. Костюм сидел на Михал Иваныче как влитой.

Трудно носить гриву

Израненного, его с трудом нашли на тысячеакровых, иссушенных солнцем просторах. Еще немного, и бархатная шкура навсегда стала бы частью пейзажа. Но ему повезло, и он очнулся, окруженный спасателями, возле миски с водой и в непосредственной близости от столь необходимых медикаментов.

Надвигался вечер. В этих суровых условиях жизни вечер не наступал, он надвигался. И нигде больше живые существа так не радуются возможности увидеть новый день, как в этих жарких, неприветливых краях. Служитель приюта пришла к его клетке вечером:

– Какая у тебя прекрасная грива! Такая густая, – прошептала девушка, гладя жесткую шерсть. – Трудно, наверное, носить такую.

Он не ответил ей. Он не мог рассказать, как в сезон дождей она становится вдвое тяжелей обычного и не высыхает неделями, а твоей, измученной охотой, львице так нужен теплый, сухой уют.

Как в пожарах она опаляется и, запекаясь, превращает тебя из короля прерий в обычную кошку. И ты слышишь мерзкое хихиканье гиен за спиной, как тогда, когда оступился на осыпающемся камне.

Насытившись, ничего им не оставишь, и они проклянут тебя в спину за обглоданные кости твоей собственной добычи. А оставишь кусок, прикончат его в мгновение, и уже смотрят на тот, что ты отложил на черный день: какой жирный!

Не трудно стареть, тяжело видеть в отражении, как шерсть твоя темнеет день ото дня, и все больше животных подходит к водопою без страха. Умирать не страшно. Страшно быть слабым в своре слабых.

Трудно ли носить гриву? Сколько бы шерсти не было у тех, кто окружает тебя, каждый в ночи шепнёт: ему теплее. А стоит ей поредеть, как они вцепляются в оголенные куски плоти.

Нет, носить гриву не трудно. Трудно носить ее не снимая.

Доска

Я никогда не интересовался шахматами. Однако судьба моя решила исправить этот недочет самым любопытным образом. Это была обычная деловая поездка, которая привела меня, молодого финансиста на пике своей карьеры, в Индию. Завершив намеченные дела раньше срока, я решил не терять времени даром и написал своему бывшему однокурснику, Аравинде Рачапалли. Он тут же ответил и был несказанно счастлив получить от меня весточку. Я тоже, признаться, был рад встретиться с ним вновь после долгих лет разлуки, ведь во времена учебы нас связывали крепкие дружеские отношения. Назавтра я должен был лететь домой, в Нью-Йорк, а сегодняшний вечер хотел провести в праздном шатании по улицам Дели. Однако у моего товарища были другие планы.

Насколько я мог помнить, шахматами Аравинда не просто интересовался, он их боготворил.

Он не пропускал ни одной теле-трансляции турниров и чемпионатов по шахматам и досконально знал биографии всех выдающихся мировых гроссмейстеров. Поэтому я не удивился, когда, прикончив ужин и допив чай масала, он поднялся и сказал, что теперь нам предстоит нечто интересное. Разумеется, действовал он в интересах скорее своих, нежели моих; как я уже упомянул, от игры в шахматы меня отделяла целая пропасть. Тем не менее я последовал за своим другом, и вскоре мы оказались в просторном зале, где шла безмолвная, но, по всей видимости, ожесточенная борьба двух шахматистов. Мы легко нашли себе место: зрителей в этом, достаточно душном помещении было не так уж много.

Вскоре я заскучал. Ходы совершались не так уж споро, каждый из противников тратил много времени на обдумывание следующего хода, не заботясь о времени тех, кто следил за игрой в зрительном зале. Но мой друг был иного мнения и наслаждался каждой минутой действа. Глаза его горели, и он не отрывал взгляда от экрана, транслирующего увеличенную версию шахматной доски. Он не обращал никакого внимания на меня, и я вскоре задремал: долгий, жаркий день и усталость сделали свое дело. Но тут Аравинда, наконец, вспомнил обо мне. Он подтолкнул меня локтем и лукаво произнес, кивая на сцену:

– Как думаешь, как он стал чемпионом?

Я обозрел белокурого американского гроссмейстера, на которого указывал мой друг. Он показался мне нервным и даже раздраженным. Хотя, быть может, это было мое самоощущение, и оттого я увидел его таким? Я ответил:

– Возможно, он занимается шахматами с детства? – развивать эту тему у меня не было особого желания, я все больше хотел вернуться в отель и хорошенько отоспаться перед отъездом.

– Я расскажу тебе, как Джим стал таким хорошим игроком, – и мне ничего не оставалось, как послушать эту историю.

– Этот американский гражданин приехал в Индию много лет назад, – начал свой рассказ Аравинда. – Как ты сейчас. Только ты приехал по работе и скоро уедешь, а он приехал сюда, потому что Индия его позвала, – я скептически ухмыльнулся. Много раз я слышал подобные истории о том, что Индия зовет или отвергает путешественников, словно страна эта была строптивой девицей. Тем не менее я продолжил слушать.

– Он путешествовал по Индии и познавал мудрость волшебных мест моей страны. Но не все люди были добры к нему в его путешествии. Как-то раз он познакомился с хорошо одетым мужчиной, ехавшим с ним в автобусе дальнего следствия. И тот угостил его водой. Он вскрыл бутылку прямо перед Джимом и предложил отпить. Конечно, тот так и сделал, не станешь же обижать только что приобретенного знакомого! Тем более, бутылка была запечатана. Ты же пьешь только из запечатанных бутылок? – я кивнул.

– Джим сделал всего один глоток и сразу же понял, что в воде отрава. Он стал терять сознание и только успел прошептать: «Мерзавец!»

Когда он очнулся, а слава богам, он остался жив, то не нашел при себе ничего ценного из того, что имел. Его документы, деньги и личные вещи пропали. Но он, как опытный путешественник, не расстроился по этому поводу. Больше всего его потрясла потеря шахматной доски, которая была в сумке. Она была памятной: на ее обратной стороне оставили свои подписи и пожелания все, с кем Джим когда-то играл в шахматы. Говорят, его лучший друг расписался на ней незадолго до того, как умер от тяжелой болезни.

– Доску больше не нашли? – спросил я, с удивлением уловив в своем голосе нотки тревоги. Теперь напряженность американского игрока становилась чуть более понятной.

– Нет, конечно же нет. Если вещь пропадает в Индии, она редко, очень редко находится. Почти никогда. Но… – с улыбкой произнес он, и я взглянул на него с интересом. – Ее все еще ищут. Я начал свой рассказ с того, что спросил у тебя: как, по твоему мнению, этот человек научился так хорошо играть в шахматы. А ты ответил, что он играл с детства. Однако это не так. Да, он умел играть в шахматы, но до определенного времени это был обычный игрок, не лучше и не хуже многих других посредственностей. Что же произошло, что он стал чемпионом?

– И что же произошло? – сон окончательно слетел с меня, я был весь внимание. Благо, негромкий гул окружавших нас зрителей позволял спокойно продолжить нашу беседу.

– А произошло вот что. Если какой-нибудь другой путешественник потеряет свои личные вещи, он пойдет в полицию. Но только не Джим. Ему было плевать на личные вещи и на документы. Он хотел лишь одного – получить назад свою шахматную доску. Не знаю, чем она была ему так дорога, возможно, на ней остался поцелуй его возлюбленной, или его сердце ранила память о лучшем друге, может, это было лишь дело принципа. Как бы то ни было, он вознамерился отыскать доску во что бы то ни стало.

– И как он собирался это сделать? Индия – огромная страна!

– Его это не смущало. Когда у тебя много времени и есть цель, полагаю… Жизнь не так уж коротка… Так вот. Он приобрел цель. Остается лишь найти средства. Что может сделать простой путешественник, если у него нет связей, если он не знает всех и каждого? Остается только одно – идти по следу. Туда, где играют в шахматы. И с того дня смыслом его жизни стал поиск своей доски. Он стал ездить из города в город, из деревни в деревню. Он спрашивал у местных, где играют в шахматы, и шел туда, одержимый своей идеей. Ему приходилось играть на разных досках, и многие из них совершенно не были похожи на его собственную, но он не мог просто развернуться и уйти, чтобы не подорвать доверие, столь необходимое для дальнейших поисков. И ему приходилось играть. Играть на улице, в кафе и подворотнях, на вокзалах и в публичных домах, подвалах и чердаках. Везде, где были шахматные доски, туда шел Джим, как отвергнутый любовник за предметом своей страсти. И когда случалось так, что играть ему приходилось на доске, похожей на его собственную, он не мог просто подойти и перевернуть ее, ведь это было бы огромным неуважением к ее владельцу. Поэтому он должен был вначале очистить доску от шахматных фигур, «съесть» их, чтобы иметь возможность поглядеть на ее обратную сторону. Да, ему приходилось выигрывать. Он призывал на помощь все свои способности, чтобы выиграть партию. А в Индии очень много сильных соперников, ведь это в нашей стране была изобретена эта игра. И вскоре это настолько вошло у него в привычку…

– Переворачивать доску?

– Да, переворачивать доску после каждой выигранной партии. Он настолько привык это делать, что это стало его отличительной чертой. Он стал переворачивать теперь уже все доски, вне зависимости от того, были они похожи на его собственную или нет. Его странная особенность и постоянные выигрыши снискали ему славу, и теперь уже игроки сами искали встречи с чудаковатым американцем, переворачивающим доску после каждой сыгранной партии. Конечно, они не знали причины этой странной привычки, ими двигал азарт, чего не скажешь о Джиме, которым руководил холодный расчет. Из года в год он играл все лучше, оттачивая свое мастерство, превращаясь в филигранного игрока, а в конечном итоге, в чемпиона. Но, мне кажется, он так и не оценил, что, сам того не ожидая, превратился в величайшего игрока. Взгляни, партия окончена, – воскликнул Аравинда.

– Неужели он…? – спросил было я. Да, я угадал. Защелкали фотоаппараты, и противники встали, пожав друг другу руки. На почти свободной доске одиноко стояли фигуры, которые Джим аккуратно убрал, а затем перевернул доску, бросив быстрый, ничего не ожидающий взгляд на заднюю ее часть.

– Теперь он делает так всегда. Организаторы чемпионатов просят его подождать, чтобы фотографы запечатлели финальное расположение фигур, но привычка, сам понимаешь…

Раздались аплодисменты, игра была окончена, Джим снова одержал победу.

– Но сколько он будет искать свою доску, и неужели никто, зная эту историю, не помог ему с поисками?

– Индия, как ты уже сказал, – огромная страна, и в ней бесследно исчезали вещи гораздо важнее какой-то шахматной доски.

Мы вышли на улицу и на прощанье пожали друг другу руки. Я был благодарен Аравинде за этот вечер и за историю о человеке, который обрел свое мастерство таким любопытным образом, словно получив его взамен чего-то ценного, с чем пришлось попрощаться. Сумел ли он оценить свой дар? Я не мог знать этого. Все это приключение виделось мне лишь прихотью Вселенной, которая просто не знала иной возможности обнаружить гения в случайном пассажире автобуса, мчавшегося в далекие края. Не послала ли она этого негодяя, едва не лишившего жизни другого человека, только лишь затем, чтобы на небосводе талантов зажглась еще одна звезда?

Так размышлял я, когда брел обратно в отель по густым от смога улочкам гигантского муравейника. Мимо меня проплывали витрины магазинов, застекленные, зарешеченные. Одна из лавочек занималась, судя по всему, продажей бывших в употреблении вещей. Я почти прошел мимо нее, но внезапно остановился, привлеченный одним предметом. Это была старенькая и облупившаяся шахматная доска, выставленная в темной витрине. Ее окружали и другие вещи, но я не видел ничего вокруг. Я, человек, за всю свою жизнь не посмотревший ни одного шахматного турнира, не сыгравший ни в одну шахматную партию, не мог объяснить свой неожиданный интерес ничем, кроме недавно услышанной удивительной историей. Я почувствовал, как руки мои зачесались, так нестерпимо было желание зайти внутрь и перевернуть эту видавшую виды старушку. Сколько партий было на ней сыграно, кого сделала она победителем, а кого – проигравшим? Не ее ли много лет тщетно разыскивает знаменитый американский гроссмейтер? Я топтался на месте, снедаемый нетерпением. Но время было позднее, и магазин был давно закрыт. Я посмотрел на табличку, на ней было указало время открытия: 10 утра. Мне ничего не оставалось, как отправиться восвояси к себе в отель и попытаться там уснуть. С утра нужно быть в аэропорту, и я не хотел опоздать. Лежа в номере, я закрыл глаза и попытался погрузиться в сон, но он не шел ко мне. Мне показалось, что я услышал какой-то голос. Словно кто-то или что-то звало меня тихим, осторожным шепотом. Тогда я поднялся и, подойдя к столу, достал из сумки билет на завтрашний рейс. Я смотрел на него около минуты, а затем методично разорвал на части, отправив остатки в мусорную корзину. После этого я вернулся в свою постель и крепко спал до самого утра.

Малыш

Я рос во дворе обычной пятиэтажки. Мое детство было столь же безоблачно, как небо над головой любого подростка из СССР. Мы играли в казаки-разбойники, войнушки и всякие другие игры, но больше всего я любил проводить время с Малышом – дворовым псом, умнее которого мне не доводилось больше встречать. Он жил у входа в мой подъезд, в небольшом бетонном закутке и Малышом по сути никогда не был. Это был крупный пушистый белый пес, с хвостом, загнутым баранкой. Он спал на плетеной подстилке, которую я уволок из папиного гаража, чтобы Малышу было мягче лежать, а днем сторожил наш общий двор от незваных гостей. Зимой он часто ночевал в подъезде, но поутру непременно выбегал на свежий снег и валялся в нем до одури, разевая счастливую пасть.

Я не уставал придумывать нам с Малышом игры, даже возвращаясь с мальчишками поздно, уставший и голодный, я все равно брал его с собой, и мы снова шли гулять по окрестностям – впереди я, а чуть позади – Малыш, не отставая ни на шаг. Я всегда искал приключений, а пес был моей верной тенью. Он несколько раз спасал меня от неприятностей, один раз – когда на меня напала злая свора заблудших псин, а другой – не менее свирепая тройка мальчишек из соседнего двора. И тех, и других Малыш хорошенько потрепал. Он всегда был на моей стороне, и, считая себя моим псом, не знал, что может быть иначе.

Я платил ему за любовь и преданность как умел: воровал сосиски и сладости с домашнего стола и выбрасывал их из окна второго этажа, прямо ко входу в подъезд. Малыш тогда поднимался, медленно подходил, нюхал «подарок» и непременно задирал голову кверху. Мы встречались с ним взглядом, и только после этого он начинал есть. Мы жили душа в душу много лет, вместе росли, только он, скорее, старел, а вот я, наоборот, взрослел и набирался сил. Вскоре я должен был уехать. Меня забирали в армию, и весь в тревоге и волнении я толком не попрощался с Малышом, уверенный, что скоро вернусь. Лишь потрепал его по белому загривку и уехал восвояси. Помню, он внимательно смотрел на меня своими умными глазами с черными слезными дорожками, словно очень долго плакал.

После армии я сразу же уехал во Владикавказ и много лет не приезжал в родной город. Случилось мне вернуться лет через семь. Я сошел с автобуса на автовокзале и пешком пошел домой, мне хотелось прогуляться. Я шел родными улицами, пахло асфальтом и цветущей липой. «Каким маленьким стал мой город», – думал я, как вдруг невдалеке, возле подворотни, я увидел белую собаку. Сердце мое екнуло, когда я вспомнил о своем друге, которого не видел столько лет. Родители говорили мне, что Малыш ушел из двора вскоре после моего отъезда и больше не возвращался. И вдруг я вижу его, несомненно, его: старенького, хромающего на заднюю лапу. Я бросился к нему, окликая. Он нехотя поднял свою голову, словно каждое движение стало ему в тягость, и я увидел, что ничего не осталось в нем от моего прежнего друга – ни озорства, ни белоснежной шерсти, ни осанки. Это был потрепанный жизнью, усталый пес, который вскоре должен был издохнуть. Я подошел ближе, не веря своим глазам. Малыш был все еще жив, и он смотрел на меня, пока сердце мое екало внутри с утроенной силой. Я протянул руку и стал гладить его. Но он не отозвался на мои ласки, а снова склонил голову и обнюхал землю старым, выцветшим носом. Тогда я сделал несколько шагов назад и похлопал себя по коленям, зовя его к себе, как раньше, во времена наших игр. Но Малыш отрешенно мотнул головой, словно стряхивая с себя мой взгляд, и пошел прочь. Он меня не узнал.

Без стука

Она появлялась в коридоре, когда ночь опускалась на дом. Ходила тихо, неслышно, но знала, что за стеной ее непременно ждут и гадают – войдет, не войдет? Она любила эти игры, любила подолгу стоять под дверью и слышать, как с другой стороны все больше приходит в волнение тот, кто чувствовал ее присутствие. Но она передумывала и шла дальше, отдаваясь соседу в соседней комнате.

Она не могла сказать, что делала это за вознаграждение. Эти мужчины не были щедры. Кое-кто вообще забывал заплатить, но она была своенравна и все равно заходила вновь. Что-то другое манило ее каждую ночь к этим дверям, к этим измученным ожиданием и томлением мужчинам. Это было что-то неописуемое, сокровенное, то, что помогает из крохотной искорки раздуть пламя. И после ночи пламенеющая душа ее требовала дня, целого, долгого, скучного дня, чтобы прийти в себя, успокоиться, затушить это пламя. И ночью снова на охоту: дразнить, доводить до исступления ожиданием, и, наконец, позволять себя любить.

Она была привилегирована. Она могла входить в любое помещение и быть там столько, сколько она пожелает сама. Она могла бы пользоваться дарами, припасенными для нее, разложенными тут и там, как приманки. Но она редко касалась их, не желая, чтобы кто-то узнал, что на самом деле она любит. И она входила, оглядывала комнату, пробегая тонкими пальчиками по клавишам рояля, по пыльным корешкам книг, по стеклянным пепельницам, полным окурков, по стаканам и рваным рубахам, оглядывала неприглядность быта, и комнаты, и хозяина, и все равно оставалась, на радость ему, потерявшему последнюю надежду.

Она садится на краешек глубокого кресла и начинает петь. В этом пении не больше смысла, чем в детских рисунках, но она знает, что тот, кто слышит его, все равно встанет в стойку и схватится за любимые инструменты. И станет лихорадочно водить ручкой по бумаге, словно от этого зависит его жизнь. И тогда она, глядя на его страдания, сжалится и шепнет что-то такое, от чего он схватится за голову и заплачет или засмеется, как безумный, и тогда она поднимется с кресла, решив, что с него хватит. И тронет свою грудь, в которой маленький уголек уже начал разгораться, и пойдет дальше, оставляя безумца наедине со своим исступлением, решая, кому еще она достанется сегодня.

В маленьком доме, где на лето поселялись писатели, она была единственной, кому дозволялось входить без стука. Все обитатели этого временного пристанища, собранного из тяжелых бревен, звали ее Музой. А она, живущая этими долгими, ненасытными ночами, тихонечко смеялась оттого, что все они могли лишь ждать ее. Ждать до бесконечности, до слез, до самобичевания. И никто из них не мог позвать ее. Никто из них не знал ее настоящего имени.

Купе

В купе их было четверо. Один был слишком мелок, чтобы считаться полноценным пятым. Вот дорасти он до годиков шести, тогда уже, считай, взрослый. А так, ни дать ни взять гусеничка, копошащаяся под материнским боком. Но хоть и был ребенок мал, но кричать он умел громче остальных. Чем он, впрочем, и занимался все последние 40 минут с отправления.

– Задолбал уже, – буркнул сквозь зубы пассажир с верхней полки, худощавый и насупленный мужчина лет тридцати трех. Он нахлобучил куртку и полез вниз, чтобы покурить в тамбуре.

– Может, ему сушку дать? Пусть погрызет, успокоится, – это произнесла милая, вся везде круглая, женщина, свесив голову с другой верхней полки.

– Да, пожалуй, это помогло бы, – отозвалась молодая мама. – Но я не взяла…

– Вот, у меня есть, – женщина покопалась в пакете и извлекла на свет большую круглую баранку. – Этого ему надолго хватит. Лакомство и вправду помогло, и ребенок умолк и засопел, вгрызаясь в засушенное тесто.

– Крепкий он у вас, поди, одно только мясо ест? – это произнес крупный мужчина с нижней полки, Валерий Алексеевич.

– Нельзя ему пока наше, только прикорм.

Тут с перекура вернулся Колян и принес с собой чай и пачку печенья. Он собрался было присесть за стол, но так уж вышло, что мать с ребенком заняли всю полку целиком, загромоздив свободную часть сумками с игрушками и провизией.

– И куда мне сесть? – с вызовом произнес Колян.

– Да вон, напротив, – равнодушно кивнула мамаша.

Но сунуться на полку к крупному соседу, заполнившему собой все пространство, мужчина с чаем не решился.

– Это моя сторона, – обратился он снова к ней.

– Это не ваша полка, ваша полка наверху!

– Хочешь, чтоб я кипяток наверх потащил, дура? Потом не обижайся, если я стакан на твоего хомяка уроню.

– Эй, полегче! – воскликнул пожилой мужчина. – Иди сюда, садись на мою, —примирительно произнес он и усадил у стола насупившегося Коляна.

– Понимаете, какое дело, друзья, – произнес Валерий Алексеевич, присев с краю, – нам же не день ехать, а целую неделю. Если мы так ругаться будем с первого дня, то к концу недели нас милиция разнимать будет.