Гномья летопись, или Быль об Олвине

— Я вручу это сокровище другому сокровищу. — Немного подумав, сказал дракон. — Которое вот-вот вылупится из яйца.

Сказал — и был таков. Улетел дракон к себе обратно, но уже на следующий день прилетел вновь.

— Приветствую тебя, хозяин гор! — Вежливо поздоровался с драконом Нейн, слегка кланяясь. — Полагаю, ты — за новым блестуном?

— И да, и нет. — Ответил дракон. — Скажи: а какие они, ваши жёны? Ни одной я ещё не видел. Всё мужчины да мужчины…

— Жёны наши сидят дома и воспитывают наших детей. — Ответствовал Нейн. — Ведут они хозяйство, стерегут очаг, готовят пищу. Дома они покидают редко — но, если понадобится, в любой момент они придут нам на выручку.

— Интересный вы народ, гномы. — Задумался дракон. — Мы такие разные внешне, но такие схожие внутри. Не могли бы мы сдружиться?

— Я считал, что мы уже с тобой друзья, Летающее пламя. — Поднял свои брови вверх владыка Нейн.

— Разве ты — не король? — Подивился тот. — Не впервой высматриваю я, и наравне со всеми ты свершаешь всякий труд. — Наш лишь раздаёт приказы.

— Потому-то и избрали королём, дабы первым среди первых был во всём, да подавал пример; чтобы было, кому направлять, и было, за кем идти. — Подходя, высказался Нейнов сын, Зайн.

И протянул он новоявленному крылатому другу в знак почтения и уважения, в знак дружбы такой камень, при виде которого дракон не знал, куда себя деть от переполнивших его чувств и эмоций, ибо протянул ему Зайн драконий глаз, один из лучших камней горы.

— Ты весьма щедр, маленький гном; нет в тебе и капли скупости. — Произнёс дракон. — Наверное, тяжело порою вам обмениваться дарами с вашими друзьями, что живут у моря, в лесу и на равнине? Нам будет приятно вам помочь, и мы с радостью будем перевозить любой груз, летая туда-сюда. Нам будет нетрудно, и никакой платы мы не возьмём ни с тех, ни с других; ни с гномов, ни с эльфов — лишь камушком красивым не обделите — ради наших детей, которым нужно с чем-то да играть. И если в суровые годы не найдём мы пропитания — сможем ли мы надеяться, рассчитывать на вас, дабы раскопали б вы в земле заветные для нас коренья? Авось не оставите без пищи, хотя бы на обед…

И дал Нейн слово, и держал его исправно; так началась меж гномами и драконами великая дружба, как ранее с эльфами, и было это на сто десятом году правления гномьего короля, через пять лет после его переизбрания. И нарёк Нейн гору, пред которой проживал его народ, горой Энгер, а дракона — именем Хаггн; супругу же Хаггна стали величать не иначе, как энгерской хвосторожкой.

И ходил Нейн пред очами богов ещё одну добрую тысячу лет и, пресыщенный жизнью и плодотворными трудами своими летописными, довольный как своими отпрысками, так и своим народом в целом, отошел, наконец, в мир теней — ибо гномы, хоть и появились раньше эльфов (просто очень долго спали среди камней), не наделены были даром бессмертия. И оплакивали его все весьма, ибо воистину Нейн был величайшим вождём гномов, их первым предводителем, первым королём; и как милая пастушка, али поводырь не бросит своих беззащитных ягнят, так и Нейн никогда не вёл свой народ по ложному пути, пути всякой скверны, мерзости и лукавства. Его жизненный путь был долог и непрост, ведь вкусили гномы и смерть, и боль, и разочарование, и непонимание. Однако же, предстояло им постичь и другое — а именно пройти через ложь, предательство, смуту и иные бедствия. Но на веку седовласого, длиннобородого, морщинистого Нейна отпущено уже было предостаточно; упокоился он с миром, и земля, из которой он восстал, была ему пухом. И скорбели гномы молча, стоя многие дни, и вой плакальщиц ещё долго не умолкал. И помогли эльфы гномам с погребением, и склонили головы свои в этот час и в этот миг, ибо Другом эльфов был Нейн; хвала ему во веки и веки.

Свиток #03. Великаны на пороге

— Неспокойно нынче в Гномьем королевстве. — Сказал Мейленггр, отдыхая у себя в саду.

— Что же не так в Гномгарде? — Спросил у него эльф помладше, и имя ему — Кермотт.

— Многое открыто для нас, хоть и не до конца. — Загадочно ответствовал тот, что для Кермотта являлся не просто собеседником, а издавна — главою всех равнинных эльфов. Правда, сейчас гномий мозголом уже сделал своё дело, и Мейленггр уже мало чем соответствовал настоящему эльфийскому королю, окончательно захмелев и опрокинув главу свою на стол.

И тормошил Мейленггра Кермотт и раз, и два; поняв, что бессмысленна его затея, велел он отнести бутылку мозголома обратно на кухню, от греха подальше, а самого короля, взяв под руки, отвёл в его покои, и уложил в кровать, предварительно сняв с того сандалии и омыв ему стопы.

К тому времени, к началу Второй эпохи, на десятый год властвования гномьего короля Ронфутта, лесные эльфы делились на светлых, сумеречных и зелёных, а также на болотных (грибных) и диких, которые селились в горах и были соседями гномам и драконам. Что же касается эльфов морских и эльфов равнинных, то не знали гномы, чем они живут, ибо более-менее тесным оставалось их общение, их дружба именно со всеми лесными эльфами. Торговали гномы со всеми эльфами без исключения, но наиболее желанными гостями гномов были эльфы лесные, и чувство это было взаимным.

Великими шахтёрами и горных дел мастерами стали гномы: они буквально чувствовали породу, легко прорубая штреки и туннели; расширяли пещеры, делая из них прекрасные залы, склады с сокровищами, склады с провиантом. Они продолжали оттачивать своё умение по окончательной обработке камня — его полировке, укладке, резьбы по камню, установке мощных колонн. Рука гнома легко и непринуждённо скользила по граниту, базальту, мрамору, обсидиану, бетонию, метеориту, дракониту.

Во Второй эпохе гномы познакомились с такими элементами, как олово, свинец, сурьма, железо, платина, серебро, золото, цинк, кобальт, никель, алюминий, медь и хром; знали их так же хорошо, как эльфы знали про фосфор, фтор, хлор, серу, кремний, ртуть, красную ртуть, вечнолёд, щёлчерод, магнезию, элизиум, мышьяк, магний, натрий, калий и кальций. Некоторые из этих металлов и неметаллов были известны и тем, и другим ещё в Первую эпоху, но досконально их свойства изучены были лишь ныне. Так гномы стали ещё и отменными металлургами, и была металлургия двух видов — чёрная и цветная. Однако промышленность свою гномы-труженики настроили так, чтобы её отходы не причиняли никакого вреда ни атмосфере, ни литосфере, ни гидросфере, ни биосфере в целом; как они этого достигли, каким образом добились — есть их большая тайна и секрет; извечная для нас, людей, загадка.

Также, гномы начали хорошо разбираться в магии земли, творить её, хотя эльфы и превосходили гномов в магии. Ронфутт всячески одобрял и поощрял гномьих магов, которые занимались производством из металла редких сплавов (помимо более-менее распространённых, вроде чугуния, стали, тантрила, бронзы и латуни), ведь алхимия гномов ни в чём не уступала эльфийской, но и гномы, и эльфы одинаково бились над тем, чтобы найти заветный философский камень, магистерий, который превращал бы в золото свинец и ртуть.

Из чугуния, который есть сплав железа с углеродом, гномы стали делать себе казаны и сковороды. Из бронзы и латуни гномы делали музыкальные инструменты, а из стали… Что они только из неё не делали, но любимым гномьим металлом являлся мифрил, который есть большая редкость в земной коре; ради него стоило спуститься как можно глубже, ведь был он прочен и лёгок одновременно, и титану до него далеко.

Освоили гномы и механику: они буквально жили ею, придумывая так необходимые шахтам всякие механизмы и подъёмные устройства, сооружая капканы, ловушки для дикого зверя и мелкие игрушки для своих чад.

Гордились гномы достижениями своими, ведь их инженеры были заняты строительством дамб, противовесов, створок для огромных ворот. Но более же всего хвалились они изобретением часов, ибо лень им стало сверять время по серебряной звезде, что висела в небе над ними, и свет которой не проникал в глубины, оттого гномы-землекопы особо обрадовались часовому механизму, более всех. Для эльфов гномы сконструировали часы песочные, тогда как сами для себя смастерили часы-ходики, и диковинкой они казались, ибо стрелки шли сами по себе, указывая на цифры, которые также есть гномья новинка. Но эльфы не завидовали этому нисколько, потому что за эльфами — буквы; первые они в этом.

Также, гномы начали развивать и военное искусство, а именно заготавливать из железа боевые топоры, секиры, тяжёлые копья, мечи, щиты, шлемы и кольчуги. Более утонченные эльфы изобрели лук и стрелы, а также арбалет; тяжёлым мечам гномов они предпочитали клинки и кинжалы своего производства, и были те ничуть не хуже — разные методы, разные взгляды приводили к схожему результату. Позднее гномы откроют и порох.

Почему они всё это делали — сказать трудно, ведь никто ни на кого нападать вроде бы не собирался. На земле по-прежнему царил мир; но мир этот был уже другим, ибо драконы, возвращаясь из своих кругосветных путешествий, с каждым разом прилетали со всё более кислой миной на своих мордах — и то, что они были чем-то озабочены, не ускользнуло от проницательных глаз эльфов. Гномы же были более беспечны — только не вздумайте сказать это гному прямо в лицо.

Что же касается драконов, то обитавшие на вершине горы Энгер хвостороги, похоже, были не единственными их представителями — там, дальше, за горами, зоркие эльфы, будучи у гномов в гостях, видели и других, пролетавших над землёй ящеров — злых и агрессивных горгулий, ядовитых виверн, но также и других крылатых тварей — а именно птеродактилей и археоптериксов. Там, по ту сторону хребта, ползали огромные вирмы, перемещали свои чресла хищные динозавры и травоядные диплодоки. Но почему-то ни у эльфов, ни у гномов никогда не возникало желания исследовать те земли, что лежали за пределами их владений — не были кочевниками ни те, ни другие; и как осели однажды каждый на своём участке, так и жили себе преспокойно. И если эльфы проявляли хоть какой-то интерес к дальним краям, записывая однажды увиденное в свои свитки, то гномы не интересовались ими вовсе, продолжая с кайлом в руке доводить до ума то, что лежало прямо перед их глазами.

Необычайно широки земли гномов и земли эльфов: принадлежат им и просторные луга, и густые леса, и горные массивы. И строили трудолюбивые малорослики бесконечные лабиринты, наивно полагая, что их размеренная жизнь будет продолжаться вечно.

Однако никому было невдомёк, что гора породила не только гномов — по ту сторону хребта обломки скал под чьим-то чутким руководством тоже ожили, и были это великаны. Из того же камня вышли они, что и гномы, но были чрезвычайно велики ростом, чрезмерно сильны, но обделены интеллектом — потому очень долго не могли они объединиться между собой в один целостный народ. И поскольку не получили они благословения богов при своём появлении, то анима их была более предрасположена к Злу, которое обитало поблизости, и существовало всегда. И, похоже, что не одни лишь великаны начали представлять собой мишень для Зла и опасность для всех живущих по другую сторону Энгера — бок о бок с великанами лазали горные тролли, циклопы, карлики-гоблины и прочая, не менее мерзкая братия. И не было над ними птиц с чудесным оперением, но гадкие, отвратительные на вид василиски со змеиными хвостами и гипнотизирующим взглядом.

Тень пала на земли и гномов, и эльфов; всё падать начало у них из рук. И в мелочах проявилось Зло; дождалось-таки оно своего часа и ликовало без меры.

И вышли однажды в поле сыновья Зайна, Ульфин и Паркун, и пошли на зайцев. И увидел Паркун, что во сто крат лучше поохотился сегодня брат его, и завистью извелось сердце его. Но умолчал он об этом, и до поры, до времени таил в себе неприятие своё.

И в другой раз, будучи сильно уставшим, попросил Ульфин у брата своего соизволения отведать похлёбки раньше срока, отведённого под обеденное время.

— Конечно, брат мой, — Охотливо налил супа Паркун. — Бульон немедленно взбодрит тебя и придаст сил.

И прикорнул Ульфин после принятия пищи, и, проснувшись, не смог подняться, ибо увидел брата своего, который сидел на ногах его, и в глазах Паркуна горел недобрый, нездоровый огонь.

— Что с тобою, брат мой? — Спросил Ульфин, непонимающе на него глядя.

— Вот, во всём ты хорош, — Начал Паркун свою речь так. — Во всём ты лучше меня, ведь старший ты надо мною. Опора матери, смена отцу, и брату раздаватель всяческого положительного примера. Сделал я благое, доброе тебе; так продай же мне своё первородство! Отец стар и почти слеп; он не заметит подмены, ибо надену я твои одежды, и чадить будет от меня, как от тебя. Он благословит меня, и отдаст лучшую и большую часть наследства.

— Ты спятил, брат мой. — Ответил Ульфин, и, сбросив Паркуна на пол, ушёл восвояси, отчаянно при этом ругаясь, самыми бранными на свете словами.

Паркун же, оставшись на полу, закрыл лице свою ладонями, дабы никто не видел унижения его. После же встал, и направился к зубных дел мастеру, ибо разболелся у него резец не на шутку.

— Стоить будет это тебе одной золотой монеты из кармана твоего. — Заявил ему зуборватель, зубодратель.

— Да никак ты опух почище, чем моя щека? — Разгневался тут Ульфинов брат, не стерпев.

И выйдя вон, устроил в ближайшем трактире драку; и страшен был Паркун в ярости своей великой, хоть и не без пользы для него обернулся им же учинённый погром: кулак одного из гномов, что сидел с ним за одним столом, таки выбил ему именно тот зуб, который его и допекал. Сам же избавитель тихо отдыхал под столом, ибо отключился от Паркунова удара. Так хитрец сэкономил дважды, не заплатив ни зубнику, отмаявшись от напасти; ни трактирщику, ибо пивом, что испил Паркун, его угостили прямо перед устроенной им потасовкой.

Благополучно сбежав от стражи (драки без веской причины карались по закону строго), начал Паркун точить на Ульфина, брата своего, другой свой зуб, ибо возненавидел того за всё хорошее, что в том было.

И подкараулил один брат другого, и поднял Паркун руку на брата своего, Ульфина, в неравном бою, ведь стоял тот перед ним спиной, не подозревая об угрозе, исходящей совсем рядом. И напал, и убил Паркун брата своего, проломив тому голову. И налетел ветер, и нашла на открытое поле дождливая буря. И текли по земле и потоки воды, и Ульфинова кровь. Постояв немного, обернувшись и увидев всё это зрелище — убиенное, бездыханное тело и разверзнувшиеся ставни небесные — разодрал Паркун уже порядком намокшие одежды свои, и заголосил не благим матом. И припал на колени, и стал ворочать брата своего из стороны в сторону, до последнего надеясь, что тот очнётся и поднимется на ноги свои, и задаст ему, Паркуну, взбучку за всякое неподобающее поведение и прочее ослушание. И обнял Паркун тело брата своего, и заплакал, но небеса не слышали плача его, ибо рёв небесный был в разы мощнее рёва гномьего, ибо негодовали боги весьма и всесильно. И иссёк Паркун ту руку свою, что поднялась на брата, в кровь; но понял он, что не вернёшь этим брата, и не простят его ни небеса, ни родичи. И пошёл он, потупив взор, от того места прочь. И завидев одиноко стоящее дерево, иссохшее от времени, вынул из кармана бечеву, что всегда таскал с собою, взял да и удавился насмерть. И обмякло тело Паркуна, и затихло.

Богам же всё произошедшее показалось весьма нелицеприятным, и вот: прокляты гномы богами, ибо братоубийство есть величайший среди грехов; и то, что не устоял Паркун перед обуявшим его Злом, в зачёт не шло никак. С тех самых пор сократился срок жизни гномов втрое, и в среднем составлял лишь три столетия.

И дошли печальные известия до Зайна, и вот: едва не прервался род его, но сжалились над гномами все боги, и носила Зайнова супруга, чьё имя — Шинойя, под сердцем дочерь милую, родную, хотя обыкновенное женское у неё давно уж прекратилось, и было ей уже порядком лет. И страшно обрадовался этому мастер Зайн, но слишком поздно: и вот, с улыбкой на устах, и, не дождавшись дочери рожденья, испустил великий гном свой дух в обители своей; на смертном одре, в трауре высилась над ним Шинойя, будучи беременной. И лет жизни Зайна было тысячу и два года, ибо на него, Зайна, за все заслуги его не распространилась кара богов, ведь не в ответе он был за злодеяние младшего из своих сыновей. И все те, кто был рождён до Паркунова грехопадения, также доживали свой тысячелетний срок, и вошли в царствие небесное, для того, чтобы воссесть за стол рядом с богами; но все те, кто зачат был после, лишены были сей радости, сей чести, и убавлен был им жизненный путь в три раза.

И радовалось этому Зло, ведь всё шло по его плану: свой сгубил своего, и теперь дело за малым; но содеянное было лишь началом бедствий, обрушившихся на Гномгард и Эльфхейм.

И вот, содрогаться начала гора; неспокойно стало на обратной, неведомой взору гномов стороне.

И вышли из-за горы Энгер великаны, что были немногим меньше самой этой горы, с массивными дубинами в руках; недобр был их взгляд, ибо направляемы они были Злом в нужное Злу русло. И вёл великанов гигантский колосс Еттин, и не было никого в Волшебных странах, кто бы сравнился с ним по росту и весу. И подвизались в сподвижники к великанам также и тролли, ведь лучшими побратимами им они являлись. Вот и гоблины, скуластые и узкоглазые уродцы ликуют, предвкушая быструю победу. И шло от гоблинов невыносимо смрадное амбрэ, ибо не мылись они никогда; сопутствующими же товарищами им были гниль, и гной, и грязь, и слизь, и болотный ил, и горная пыль, и несвежий перегной, коими поливали, посыпали себя проклятые гады.

И случилось так, что не оказалось в это время гномов на поверхности земной, ибо трудились они во глубине Энгерских руд. Не слышали они ни гула, ни раскатов горы, ни топота, потому что в поте лица, в шуме великом, изрядном добывали они сланцы. Не похолодело у них внутри, не содрогнулись плечи от приближающегося лиха на друзей исконных, эльфов их родимых, что не по крови, но по духу стали побратимами гномам уже давным-давно.

Эльфы же лесные, которые ближе всех были на пути злодеев, попрятались было на всякий случай среди деревьев, ибо поначалу не сразу разгадали замысел новоявленных проходимцев. Поняв же и раскусив весь коварный их план, начали отстреливаться стрелами из луков, звеня тетивами, но было уже слишком поздно — ибо, хоть и медленно перемещались великаны, но верно, и один их шаг был равен нескольким эльфийским. И глубоко вдавались в почву их стопы, давя грибы и ягоды, что служили эльфам пропитанием.

И вскочил на своего белоснежного единорога королевич Рилиас, дабы предупредить отца своего, Бальдиса, о грядущей катастрофе. Бальдис же, выслушав сына, велел тому запрягать гиппогрифа и лететь к равнинным эльфам, дабы известить о возникшей проблеме и их.

Когда же Рилиас очутился на землях сородичей своих, то заприметил, что расползся моровой туман — и вот, стенают эльфы, ибо хворь приключилась со всем скотом их; болезненные язвы на телах их. И жалкое, неприятное это было зрелище, и отвернул Рилиас лик свой, дабы не видеть этого ужаса. Понял он, что опоздал, но упрямо выставил вперёд подбородок свой, и пешим ходом направился ко дворцу короля своих собратьев.

Что же увидел королевич? Тихо в покоях короля, а сам Мейленггр с ног до головы покрыт белою пеленою из плотной ткани, ибо наслал на него враг проказу.

Тогда укротил королевич жеребца из конюшни, и не воспрепятствовал его самоволию никто, ибо не до него было равнинным эльфам. И поскакал Рилиас к морским эльфам, и обрадовался страшно, ибо только их пока что не настигло ещё никакое бедствие.

И призвал Рилиас, вместе с королём морских эльфов Хелембордом, богов на помощь. И спустились с небес боги, недовольные весьма.

— Чем провинился народ наш пред вами, что испытываем мы страшные горести и ужасную нужду? — Вскрикнув, возвысил свой голос Рилиас и умолк, отчаянно всхлипывая.

И скупы были боги на слова, и медлили с ответом. И через некоторое время, а именно через три четверти часа соизволили они, наконец, ответить так:

— Не слишком ль полагаетесь на нас? Ведь созданы вы по нашему образу и подобию, и великая сила, магия дремлет в вас, не находя выхода, ибо закупорена. Выплесните же её! Вы же мужи, не жёны! Подобает ли столь светлой расе бояться каких-то пришлых увальней, которых и войском-то назвать сложно? Неужто эльфы — трусы? Жёны гномов перещеголяют вас в храбрости, силе, отваге, чести и достоинстве…

И хотел было ответить богам Рилиас, что магия эльфийская, вступив в единоборство с магией пришельцев, пока жестоко уступает, терпя позорное фиаско, но король Хелемборд остановил его.

— Не перечь богам, Рилиас: они правы. Мы сами виноваты, засидевшись в своих светлых залах, под дворцовыми люстрами из горного хрусталя, в цитаделях своих белокаменных, вкушая яства и совсем не тренируя ни своё тело, ни свой изначально пытливый ум. Изнежены мы стали, в отличие от гномов, которые и по сей день достойны называться гномами. Пора же показать врагам, кто хозяева здешних мест! Пора доказать, что морские эльфы умеют не только строить лодки да ловить рыбу; пора доказать, что равнинные эльфы — не только лишь пастухи; пора доказать, что лесные эльфы — не только собиратели цветов, грибов и ягод!

С этими словами Хелемборд простёр длань свою, и вложил в неё всю силу, всю мощь свою великую, и вот: защитный купол опустился на земли эльфов; невидимой преградой стал он всей той нечисти, что перелезла через горный хребет.

И сказал Хелемборд Рилиасу:

— Давай, скорее к гномам! Ибо, хоть и не по зубам великанам магия, что я наслал — однако ж, и они не лыком шиты: есть среди их сброда те, кто не только устоит, но и продерётся сквозь тот временный заслон. Купол дарую я на время, дабы успели все эльфы сплотиться, и дать отпор своим обидчикам, грабителям поганым. Торопись же, ибо один я не удержу наши владения, хоть был бы даже купол тот магический — тройной.

И опасен был бы до крайности путь Рилиаса к гномам, ибо путь лежал к горе Энгер, а великаны вышли именно оттуда, хоть и с другой стороны, шутя перевалив через неприступные скалы. На счастье удалого эльфа, в небо взмыл один из драконов.

«Наконец-то вы проснулись», обрадовался королевич: драконы пробудились от сна даже раньше обычного, и это было ему на руку.

Сначала стая хвосторожек кружила над горой — скорее всего, так они делали перекличку, или это был какой-то их обычай — после сна облетать Энгер по кругу.

Наконец, один из драконов учуял эльфа, и прищурился: и впрямь, кто-то отчаянно машет руками, зовя на помощь. Стрелой понёсся ящер к эльфу, и уже через пару мгновений остановился перед ним.

— Что-то стряслось? — Вырвалось из груди ещё сонного дракона.

— Стряслось! — Передразнил своего друга эльф. — Великаны! Они пошли на нас войной, и застали врасплох. Моих уже смяли, а равнинных поразил мор вместе со всем скотом их; болеют весьма. Только племя Хелемборда ещё держится, ибо до морского берега, хвала богам, даже великанам шагать целые сутки.

— Так вот оно в чём дело… — Зевая, протянул дракон. — То-то я смотрю, шевелится что-то по ту сторону давеча; движение какое-то, непривычное.

— Почему же вы нас вовремя не предупредили?! — В сердцах бросил лесной эльф.

— Мы же плохо видим! — Обиделся дракон. — Мы нюхали, вдыхали воздух что есть мочи — пёрло камнями, как от гномов; ну, думаю, решились-таки обогнуть гору, а то всё вглубь да вглубь…

— Довольно тратить драгоценное время на пустую болтовню! — Чуть не плача, обратился Рилиас. — Быстрей лети к гномам: они обычно в это время уже вылезают на поверхность. Только будь осторожен: тот, кто нам друг, великанам — враг.

— Не достанут! — Успокоил того дракон, и на полной скорости полетел к горе.

И вправду: гномы, с высоты драконьего полёта казавшиеся просто тёмными точками, уже вовсю копошились, регулируя подъём и спуск вагонеток по вертикальному лифту; в вагонетках были золото, серебро и самоцветы. Руду они не поднимали, переправляя вагонетками же, но по лифтам горизонтальным в те сектора подгорного подземелья, где были у гномов подземные кузни.

И приземлился дракон, и спустился Рилиас на землю, и поспешил к гномам. Но сегодня они были отнюдь не рады визиту эльфа, ввиду занятости работой; неприветливы, а то и вовсе не в духе.

— Доброго дня и успехов в делах! — Поприветствовал гномов эльф лесной.

Но многие из этого гордого, важного, коренастого народа даже не обратили на него абсолютно никакого внимания.

— Да послушайте же! Я не то, что с просьбой, а с мольбой: идёмте биться!

Наконец, гномы остановились, как вкопанные, и с явным сомнением уставились на Рилиаса, ибо намять друг другу бока они любили.

— Вы же, эльфы, вроде бы не признаёте состязаний наших, не хаживаете на них. — Заметил один из гномов.

— Глупцы! Роетесь в своих подземках, и даже не знаете, что началась война, и неприятель шествует по землям нашим! — С горечью и укором воскликнул Рилиас, топнув ногой.

— А вот это уже оскорбление… — Начал другой гном.

Тут вмешался Ронфутт, который только что вылез на свет богов:

— Оставь, Фнатт... О какой ещё войне речь? — Спросил гномий король.

И эльф рассказал тому в деталях обо всём.

— Мы глубинный народ, и нет нам дела до ваших распрей! — Заявил гном из рода Железа. — Лично на нас пока никто не нападает.

— Это надо собирать Совет… — Нехотя приподнялся гном из рода Меди. — А на это уйдёт время.

— Почему же молчат гномы из рода Олова? Им нечего сказать? — В отчаянии вскричал Рилиас; он был молод и горяч.

— Сиюминутно такие решения не принимаются. — Выдавил, наконец, из себя король Ронфутт. — Я даже не знаю, что тебе ответить, друг.

— Друг??? — Вскипел лесной эльф. — Друг познаётся в беде! Пока мы с вами тут разглагольствуем, враги, возможно, убивают мою родню и грабят наше добро!

— Что же вы не поделили, с великанами-то? — Съехидничал кто-то вдогонку.

Рилиас обернулся, и со слезами на глазах ответил:

— Я думал, что мы друзья. Запомните этот день, ибо придёт другой день, и уже на гномов пойдёт враг!

— Так мы его встретим! — Воздели руки гномы, и в руках у них были и кирки, и ломы, и мотыги, и кайлы, и секиры, и боевые топоры, и молоты, и кувалды, и копья, и мечи.

— Вы действительно пахнете одинаково. — Вмешался тут дракон, до этого сидевший молча. — Одинаково с великанами, ибо одной с ними породы; каменной. Полетели, Рилиас: наше племя не оставит твоё в беде; огнём драконов, мечом эльфов изгоним мы всю ту шваль обратно.

С этими словами подхватил дракон эльфа, усадил к себе и исчез высоко в небе.

Свиток #04. Сигрун Победитель

Некоторым гномам стало не по себе после драконьих слов.