Гномья летопись, или Быль об Олвине

— Что он хотел этим сказать? — Гадали они.

— Что нам до великанов? Пусть только сунутся — мы зададим им жару! — Перебили их другие гномы, и гномов этих было большинство.

И ушли гномы к себе обратно, в свои норы и пещеры. Оттого весьма опечалился Хелемборд, глядя в свою Призму, ведь гномы были очень устойчивы к магии, и хорошим подспорьем бы были.

— Выходит, мы можем рассчитывать лишь на собственные силы. — Его плотно сжатые губы сомкнулись ещё крепче, а на лице не дрогнул ни один мускул. — Драконов слишком мало; всего одна стая, против такой тьмы.

И выступили морские эльфы в путь, дабы отвоевать поруганные земли. И по пути к ним часа через два присоединились эльфы Кермотта и эльфы Рилиаса — все те, кто не испугался и мог дать сдачи. Над войском эльфов чешуйчатым щитом расположились все пять драконов-хвосторогов, летя на такой скорости, чтобы эльфы за ними поспевали.

— Самих великанов немного. — Высказался Кермотт, вглядываясь вдаль, на приближающийся пылевой смерч. — Но с ними поганая шушера вроде гоблинов, которые берут количеством, и василисков, которые убивают одним лишь взглядом; остерегайтесь их.

— Я высылал дракона на разведку. — Добавил Рилиас. — По его словам, к великанам и троллям присоединились циклопы и летающие глаза.

— Я опасался худшего. — Сухо и хладнокровно изрёк Хелемборд. — Я боялся, что грохот великанов разбудит духов гор, и неизвестно ещё, чью бы сторону они приняли; не стоит лишний раз их тревожить.

Противник приближался; шёл, а точнее, бежал навстречу эльфийскому войску. И вступили эльфы в ближний бой, и засверкали на свету их клинки. И редеть начало вражье войско, пока не прогрохотали гигантские тамтамы, и не ударили в гонги барабанщики — гоблины расступились, и показалась ходячая гора с палицей в руке.

— Это Еттин. — В страхе попятились многие эльфы, но Хелемборд, Кермотт и Рилиас не повернули своих лошадей вслед за ними, и наиболее верные воины также остались при них.

— Коли суждено… — Проговорил Хелемборд, без тени страха в голосе, выступая вперёд, но его опередили.

Какой-то пеший воин, в мифриловой кольчуге, в стальном шлеме, с тяжёлым молотом в одной руке, и с не менее тяжёлым боевым топором в другой руке пошёл на Еттина в одиночку.

— Гномы! — Обрадовались эльфы, уступая дорогу смельчаку и храбрецу.

Однако Сигрун, которого многие эльфы (особенно дикие и зелёные) знали лично, пришёл один.

— Иди-ка сюда, мелкотня! — Скосив на гнома свои глаза, зарычал Еттин. — Отведай-ка моей дубинки!

— Ага, аж два раза разбежался! — Ухнул ему в ответ Сигрун. — Попробуй-ка, достань!

Раз ударил Еттин дубиной — лишь пыль столбом; ударил и во второй — снова отскочил наш гном, и показалось Еттину, что этот комок попросту потешается над ним.

Взревел от ярости Еттин, и обрушил на гнома удар такой силы, что, пожалуй, попадали бы все птичьи гнёзда с деревьев, и море вышло б с берегов. Но Сигрун был ловок и увёртлив; хоть бы хны ему.

И стояли, и смотрели на это противостояние как эльфы, так и их враги, потому что поединок считался боем священным; таким боем, в котором могли участвовать лишь двое, и в который никто не посмел бы вмешаться.

Удар за ударом, вновь и вновь; казалось, силы великана неиссякаемы, неисчерпаемы. Одолевать он стал Сигруна, и даже обидное «Эй, карлик!» уже почти не подзадоривало гнома бравого, отважного. Уже вторые сутки бился он с колоссом гигантским, и пришла, закралась к нему усталость. Уж давно слетел с главы его шлем, и можно было разглядеть его огненно-рыжие волосы — бакенбарды, усы и борода которых были завязаны косичками. Сломался боевой топор; лежит древко уж на земле. Но и Еттинова дубина приказала долго жить, от постоянных потрясений.

И кинули великаны Еттину тяжёлый металлический шар на громадной стальной цепи, и шар этот был весь утыкан острейшими шипами. И кинули эльфы гному щит, но тот насмешливо пнул его ногой обратно — слишком был он горд.

С молотом в руке он прыгнул, дабы проломить Еттину его великанью башку, но потерпел неудачу, ибо отшвырнул от себя великан гнома, словно надоедливую букашку. Больно ударился гном, и вывихнул руку; и чуть не потерял сознание, и капала изо рта и носа кровь. Но поднялся Сигрун без рук, и бешеным, непокорным взглядом смерил своего противника. И поднял израненный Сигрун свой молот снова, и понял великан, на котором было ни царапины, что бой продолжится, и закончится ещё не скоро.

И бросили великаны Еттину копьё, и кинул он его в Сигруна. И еле увернулся гном на этот раз, ибо силы начали изменять ему.

И бросили эльфы гордому гному пращу, и принял на сей раз помощь воин, и подстрелил он пращей великану глаз.

К этому моменту подоспело к месту сечи гномье войско, вооружённое до зубов. Но великаны не увидели этого, ибо столбом стояла пыль, да и всё их внимание было сконцентрировано на поединке.

— Каким ветром? Ну, надо же… — Сузил лаза Рилиас, восседая на своём гнедом скакуне.

— Ты звал; мы явились. — Без красок в голосе отозвался Ронфутт.

— Лучше поздно, чем никогда?

— Мы пришли, как только закончили все свои дела…

Между тем завязалась борьба не на жизнь, а насмерть: стиснул в своих объятьях гнома великан, и только чудом у того не переломились рёбра; но и гном был страсть как силён и могуч — несладко пришлось и великану.

И бросили Еттину его лиходеи ещё одно, неведомое, незнакомое ни эльфам, ни гномам оружие; и бросили родичи Сигруну его меч, который он не взял с собой. И понял в тот миг гном, что он не один, и ощутил прилив сил. Вселилась в его сердце надежда, закрепилась в нём; уповая на богов и веруя в себя, твёрдой рукой обхватил он рукоять своего меча и, собрав остатки сил и волю в кулак, рассёк он Еттина пополам, перерубив ему ещё и голову при падении его туши на землю.

Скатившись вместе с великаном оземь, вскочил Сигрун на свои ноги, и, сплюнув на изуродованный, обезглавленный труп, победно и не без бахвальства крикнул:

— Ну что, уродцы, получили? Отныне знайте своё место, ибо мёртв ваш предводитель! Как — вы не расходитесь?! Кто следующий? Я жду…

Но чудовища и не собирались расходиться, ибо Зло, что направляло их, ещё было среди них, присутствуя незримо. С воем они бросились в атаку, ибо терять им было уже нечего; и в первых их рядах были Груунк, вождь гоблинов, что припадал к земле, кривляясь, и вождь троллей Тхроугхт, что похлопывал себя по свисающему, отъетому курдюку.

И тяжкой, непростою была битва, но всё же гномы одолели великанов, и отогнали их обратно за гору Энгер, в их городище Абр-Дабр — но не без помощи драконов, которые пикировали нечисти на головы, изрыгая пламя; и не без помощи статных эльфов, которые прикрывали гномов, обрушивая на врага град стрел, а также бились плечом к плечу с двуручными мечами в своих ладонях.

Убит Груунк, повержен Тхроугхт — однако, не обошлось и без потерь: пал на поле брани Ронфутт, что гномьим королём являлся, и Хелемборд, что властвовал над эльфами морскими; на носилках унесли и Кермотта, и Рилиаса, и Сигруна — хвала богам, всё обошлось. Но сёстры-близнецы из эльфийских воительниц, Джайс и Дэллис, таки встретились нечаянно взглядом с василиском — они слегли, и не вставали, и вскоре отправились к богам: нет от взгляда василиска никакого противоядия, и любая магия бессильна.

И вот, закончилась та битва в пользу сил добра, и исцелившийся от проказы Мейленггр жалился, что не смог быть рядом в трудный час — равно как и Бальдис, который остался охранять леса. И шёл пятнадцатый год Второй эпохи; последний год правленья Ронфутта, погибшего в войне с троллями да великанами. И было Ронфутту сто пятьдесят годков, и пожил он хорошо.

И предложил после сраженья Рилиас Сигруну омыть чресла свои в лесной реке, что исцеляла раны:

— Не бойся, гном: не заржавеет твоя бронь от наших вод; ведь знаю я, как цените вы каждый свой доспех, и как относитесь к воде.

На что ответил ему гном не без улыбки:

— Как странно это слышать, эльф, и вместе с тем — приятно; да будет же тебе вдомёк, что из мифрила сделан мой доспех. Не грозит ему ни ржавчина, ни потускнение.

Но всё же принял доблестный и сильный гном приглашение от любезных эльфов, и, залечив немного свои раны, отправился на пир по случаю свадьбы между Рилиасом и избранницей его, Вреоной.

— Отпей же, о герой, из сего кубка. — Предложили гостю эльфы. — Это молоко коз, и его пьют даже наши дети; надеемся, что тебе понравится.

И выпил это гном, и был на седьмом небе. Тогда говорили эльфы ещё:

— Испробуй же на вкус и следующий наш напиток: это мировур, он редок на нашем столе; придаёт он силы и бодрость, а делается он с использованием неувядающих цветов дерева Йаванны.

После же всего, отъехал гном в свои края обратно, и по пути в своё королевство повстречался с королём эльфийским, Мейленггром, что прибыл из равнин в совершенном здравии и скакал на вороном коне в ту же сторону, что и Сигрун.

— Знавал я двух величайших гномов — Нейна и Зайна, — Начал эльф свою речь так. — Теперь же довелось мне лицезреть и Сигруна, которого не зря теперь повсюду кличут Победителем! Весьма лицеприятен ты мне, и сочту за честь скакать я рядом, бок о бок, ибо давненько не бывал я в краю вашем — коль ты не против.

— Может, наоборот? — Краснея, улыбался гном.

И прибыл Сигрун прямо на Совет, где гномы короля себе искали. И нашли его в лице Сигруна, встретив, как героя.

— Нехорошо это, Сигрун, после пораженья великанов ехать к эльфам в их лесок. — Нашёлся Фнатт, гном дерзкий, беспокойный.

— Ждали мы тебя; мы ждали короля. — Сказал ещё один гном.

— Да какой с меня король, коль просто воин я с рожденья? — Смеялся от души Сигрун, прекрасно понимая, что гномы обожают и его, и эльфов, и попросту скучали.

— Послушай мудрого совета у Совета. — Внёс лепту тут Мейленггр.

— А, и ты тут, славный эльф? Какие новости привёз? — Загалдели гномы.

Вообще-то, на Совет не-гномы не допускались, но Мейленггр был им свой, и как родной, ведь многим он напоминал о Нейне, ведь были они с ним огромными друзьями.

— Спешу заверить вас, что весточки хорошие: поженились Рилиас с Вреоной в землях лесных эльфов; а также, после гибели Хелемборда, взяла Альтинда, дочь его, и скипетр, и жезл — бразды правления теперь в её руках.

И дозволили Мейленггру присутствовать на Совете, и держали гномы Совет семь дней, хотя уж на шестой всем было ясно, кого хотели королём. И избрали гномы Победителя, и не смел Сигрун им отказать. И воссел Сигрун на трон из лилового мрамора, и воцарился в Гномгарде. И возвысил он по правую руку наиболее сильного из гномов (после него), и заделал заместителем; и усадил по левую руку наиболее смышлёного из гномов, и только тогда угомонился. И закатили гномы пир на весь мир, и ели, намазывая на свои твердокаменные лепёшки, вересковый мёд, что гостинцем привёз им Мейленггр из равнинной части королевства Эльфхейм.

И пробыл Мейленггр во владениях гномов ещё три недели, но внезапно нашёл там свою смерть, ибо однажды в одиночку пошёл осматривать окрестности Энгерского хребта.

— Так вот ты какая, о великая гора! — Ахнул эльф. — Поистине, и впрямь: высокая весьма. Жаль, драконы ещё спят…

— Зато я давно уж не дремаю! — Сказал некто, выглядывая из-за горы. — Ну, здравствуй, достопочтенный, вечный эльф!

Отпрянул Мейленггр, не веря ни своим ушам, ни своим глазам: он увидел ладони великана, ухватившегося за гору, и саму голову, показавшуюся следом.

— Еттин?! — С недоверием выпалил эльф.

— Он самый, — Кивнул ему громыка и громадина. — А, точнее, его кровный брат. Пришёл я по Сигрунову душу — но, так уж и быть, полакомлюсь тобой; надеюсь, ты не против?

— Как бы не так! — Не осрамился Мейленггр: с собой, не будь дурак, он прихватил эльфийский арбалет.

Что тычешь мне игрушкою своей?

Сие оставь ты для детей!

И рявкнул брат Еттинов, и зашиб Мейленггра навсегда — но, прежде того, успел великий эльф прицелиться, и в грудь врага вошла стрела. И рухнул оземь великан, Мейленггра придавив. И спровоцировал сей грохот извержение Энгера, и вот: раздался гул, и задрожала почва. Ходуном пошла земля, и взмыл вверх с кончика горы столб сначала белый, аки облако. Но после, мгновения спустя, повалил с Энгера чёрный, плотный дым, и переполошились тут проснувшиеся хвостороги, и забили враз тревогу. И цепкими когтями перенесли они свои яйца на безопасное расстояние, но потоки жидкого огня, потоки вязкого пламени неумолимо катили сверху вниз, сжигая на своём пути буквально всё.

В это самое время Шинойя (которая есть великая целительница и прорицательница), уже родив, бродила у горы, собирая травы. И не смогла уберечь она саму себя, ведь у основания горы раскрылись поры, и пошёл оттуда серный газ.

Хоть разорвись: драконы, спасая своё потомство, не могли приблизиться к Шинойе, дабы забрать и её. Более того, один из драконов обжёгся от исходившего с Энгера пара, и летал неважно.

— Бегом в пещеры! Беги, и не поворачивай назад!

Как ни кричали сверху ей драконы; как ни старались предотвратить ужасное — однако ж, не послушалась Шинойя, и женское любопытство пересилило страх: обернулась она на приближающийся шум, и вот: обошли её потоки лавы, пойдя по другому руслу; но тотчас превратилась гномиха в соляной столп… И умерла Зайнова жена, и упокоила её возмутившаяся гора камнепадом. И было лет жизни её двести девяносто девять.

И подоспели гномы, хоть и с опозданьем; и спрятали они драконьи яйца в своих подземельях. И держали их там до тех пор, пока не успокоилась сумасшедшая гора. И благодарны были гномам драконы весьма, и ещё больше укрепилась дружба между ними.

Во времена Сигруна Победителя гномы стали выпекать свои твердокаменные лепёшки — ставший впоследствии наиважнейшим для них боевой хлеб, который содержал в себе растёртые бодрящие зёрна каввы и семена трын-травы (делающие гнома бесстрашным перед лицом опасности), и муку из пяти злаков: хляи, просового зерна, гречихи, солода и пшеницы. Такой хлеб мог храниться годами, и выручал в походе; его размачивали в обычной воде или молоке диких коз, оленей и даже зайцев.

Сигрун же показал себя мудрым и достойным властителем, хорошим и справедливым правителем. И при нём Гномгард стал ещё более сытым и богатым; лучше, чем прежде. Однако ж, пришло время и Сигруну уйти в небытие: воцарился он в возрасте тридцати восьми лет, и процарствовал до конца дней своих; и лет жизни Сигруна было ровно триста, и шёл двести сорок седьмой год Второй эпохи.

И возложили Сигруна в общую гробницу, ко всем прочим гномьим королям, коих было ещё немного, включая Нейна и Ронфутта. И забальзамировали, и захоронили, притворив исполинскую дверь из обсидиана, как и подобает, ибо чёрный был у гномов цветом траура. И воспели о Сигруне великую песнь, и написали о его подвигах множество сказаний и легенд. И тосковал Рилиас в своём лесу, и горевал, ибо в день тот слякотный и пасмурный он друга потерял.

Свиток #05. Берилла и Варианн

Королева Берилла мирно проживала со своими гномами в Подгорном подземелье. Она была справедливой и щедрой правительницей, любившей музыку и богатые трапезы. Из всех своих приближенных больше всего властительница ценила менестреля Глима и мастера ювелирных дел Оррина. Первый играл на свирели, вырезанной из ветки Великого бадьяна. Дерево это, как известно, росло еще в Райском саду и являлось олицетворением гармонии и порядка. Его саженец привёз из странствий по эльфийским землям прадед Бериллы, король Ронфутт. С тех пор могучее дерево разрослось и закрывало собой вход в тайные пещеры.

Случилось так, что волшебные звуки музыки донеслись до княжеского сына, Варианна, который охотился на пограничных с Гномгардом землях, ибо в те края несколько десятков лет назад неведомо откуда пришло племя людей, и утвердилось там, основав своё собственное княжество.

— Что я слышу? Пренепременно надобно идти туда! — Собрался княжич.

Как зачарованный, Варианн забрёл далеко в горы, заплутал в тумане и провалился в один из ходов, ведущих в Подгородное подземелье. Гномы, хотя и считались ворчливыми и нелюдимыми, не бросили несчастного на произвол судьбы, а принесли в королевский дворец. Взглянув на странника, Берилла сразу отдала ему свое сердце. Надо сказать, что княжич был очень красивым — светлые локоны падали на лоб золотистыми завитками, губы напоминали розовые лепестки, а ярко-голубые глаза блестели, как самые драгоценные камни.

Долгие недели гномы, известные способностью к целительству, лечили княжеского сына, используя тайные знания. Целители использовали порошок из гелиописа, или камня жар-птицы, мгновенно останавливающего кровь, давали питье с перламутром, пока его кости не срослись, а моховой агат— пока раны не зарубцевались. Когда же Варианн поправился, то сразу заговорил о возвращении домой, ибо соскучился по отцу и матери. Королева была в глубокой печали и стала уговаривать княжича остаться. Она показала ему сокровищницы, наполненные золотом, драгоценностями и платиной, добытой в Лиэрских рудниках. На стол дорогому гостю подавали самые редкие яства, среди которых запечённые золотые яблоки и знатная медовуха с корицей. На всё это взирал Варианн с удивлением и завистью, ведь даже его отец не имел такого богатства. Когда же Берилла призналась ему в любви, он только рассмеялся.

Как — ему, наследнику Мэннского княжества с прозвищем Прекрасный — и жениться на уродливой низкорослой гномке? Хоть и королева она. И ответил княжич отказом; прекрасный снаружи, он был крайне отвратителен внутри, ибо использовал в своём отказе не вежливость, но надменность, ехидство и жестокость.

Такой удар сердце Бериллы перенести не смогло. Она велела немедленно собрать Варианна в дорогу, а сама уединилась в дальней пещере, и велела никого к ней не пускать, кроме Оррина и Глимы. Прежде весёлая, королева стала день и ночь проливать слёзы, и, капая на землю, они превращались в удивительные камни — чистый, как слеза, берилл. Глядя на её страдания, верный менестрель написал удивительной красоты музыку, и её звуки лились в горах, заставляя замирать даже листья на ветках деревьев.

Долго страдала от разбитого сердца королева, но однажды ей подали кубок с напитком из росы, собранной на рассвете в праздник Бельтэйн. Напиток этот приготовил придворный маг Бериллы Биллброн, добавив в него корни, травы и измельчённые в порошок минералы с целебными свойствами. Сделав несколько глотков, Берилла глубоко вздохнула и избавилась от чар неразделённой любви.

Камни, собранные в пещере, приобрели волшебные свойства — из прозрачного берилла гномы стали изготавливать украшения и амулеты, дарующие взаимное чувство и защищающие от измены. Один из них вошёл в летопись Гномгарда как амулет гнома по имени Айх, возглавившего очередную, но не менее великую битву в великанами, воюя с переменным успехом вот уже который день. Медальон с прозрачным бериллом, подаренный возлюбленной, уберёг его не только от измены, но и от смерти!

Возвратившись к отцу и представ перед ним, поведал Варианн о своих приключениях.

— Как же ты беспечен, сын мой! — В сердцах воскликнул князь, и не было на нём лица, и страшно переживал он за отпрыска своего. — А если бы с тобой что произошло? Если б погубили тебя эти гномы?

— Полно вам, отче. — Поспешил успокоить его Варианн. — Обходились со мною хорошо.

— Расскажи мне о гномах! — Помолчав немного, попросил князь, и поудобней уселся на троне своём.

— Гномы есть невысокий бородатый народ, отличает которого огромная сила; ныне затеяли они очередную потасовку с великанами, которые нас самих припирают к стенке. Живут они, как правило, в горах (точнее, под ними), но в связи с известными обстоятельствами… Покинувшие горы гномы чаще всего селятся в холмах, где устраивают целые подземные города. Могут поселиться в лесу — но также дома их будут под землёй. Они в большинстве случаев не любят слишком афишировать своё пребывание на данной местности. Поэтому мы можем пройти гномье поселение или город, так и не заметив его.

— Стало быть, по большому счёту земли эти ничьи? Коли гномы живут под ними.

— Увы, отец: это не так. Всё же этот народ выбирается на поверхность… К тому же, их соседями являются эльфы, которые с ними в большой дружбе. Удивительно, но к гномам благоволят и драконы!

— Но ты сам видишь, сын мой, что тесно нам меж двух огней: с одной стороны, великаны и тролли, да набеги гоблинов; с другой — народ, который толком не бывает на земле, ему принадлежащей.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, отец. — Понимающе кивнул Варианн. — Однако силой гномов не сломить, да и магией тоже: в одном они искусны, и в другом. Я это видел собственными глазами…

— Ты забыл про хитрость. — Подмигнул ему князь. — Предоставь это мне.

После заварушки с великанами, окончившейся на сей раз ничьей, велела Берилла через своего опытного полководца Айха укрыться гномам под землёй; великаны же на время отступили туда, откуда заявились. Таким образом, когда в Гномгард прибыли люди, они ещё более уверились в том, что земли эти пусты и заброшены, хотя Варианн и твердил иное. Самому Варианну было на руку, что гномы где-то далеко и глубоко; но он, не будь совсем уж туп, отлично сознавал, что гномы обязательно вернутся — для торговли ль с эльфами, для полётов на драконах, либо для каких-то иных нужд.

Окраинные по отношению к гномам селения эльфов располагались не близко, но передвижение повозок эльфы заметили. Они пожали плечами, не став вмешиваться: мало ли, что творится в Гномгарде — возможно, гномы в курсе всего происходящего, и специально пригласили людей для каких-то совместных дел? Кто его знает… На то, что самих гномов нет, эльфы внимания не обратили.

Люди же, расположившись вначале лагерем, и не думали расходиться. Они начали проживать, существовать, точно это их земля, и топтали её своими ногами.