Помоги проекту - поделись книгой:
Я не настаиваю, но мне так кажется, что в разговоре о Тышлере нельзя не думать о кризисе искусства, без драматизации этого кризиса, так как период перемен неизбежен.
Александр Тышлер, 1960-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина
Александр Тышлер один из немногих художников, кто создал полностью новый художественный язык. Все элементы этого языка были известны и раньше, но не в том сочетании, какое он предложил. Конечно, в искусстве пользуются и пользовались метафорой и метафорическим подходом, но так, как это делал Тышлер, вы с трудом найдете у других мастеров. Очень часто, и об этом даже посетители нашего музея пишут в «Книге отзывов», мы теряемся в поисках смысла и содержания в его картинах, мы их не понимаем, хотя пытаемся разгадать, даем им множество определений, но ни одно из них не является достоверным, а некоторые работы так и остаются загадками. Это очень сложный язык для понимания. Конечно, он писал и просто пейзажи, и очень любил их писать. Ездил в Поленово, ездил в Армению. И картины, привезенные оттуда, я бы сказала, написаны в традиционной манере. Также он очень много работал в области портрета. Его портреты изумительны по глубине, содержательности, тоже очень загадочные, непонятные, но все-таки это портреты, а вот многие его композиции или циклы, которые он создавал, очень сложно объяснить и очень непросто рассказать о них зрителю.
Однако даже если мы не всегда понимаем сюжет, который Тышлер нам показывает, не можем разгадать, что происходит на полотне, тем не менее общий настрой его творчества, по-моему, очевиден.
У Тышлера есть две главные, сквозные темы: одна из них — трагедийное восприятие мира. Иногда это драматические сюжеты, очень многие из них — открытая трагедия, которая не может не волновать, не может не потрясать зрителей, это страшные лица, страшные ситуации. Другая — лирическое восприятие мира, прежде всего через женские образы, но не вообще женщин, а двух очень близких ему, которые стали его женами. Это его первая жена Анастасия и вторая, на которой он женился после смерти первой, Флора. Два замечательных, каждая по-своему, человека. То, что они дали ему очень много, мы видим на их портретах.
Тышлер всего себя отдавал работе. Он был одним из основателей общества станковистов. Много занимался графикой, это была для него возможность выражать свои мысли, а также отображать исторические события, которым он был свидетелем. Правда, не обо всем он говорит привычно для нас, но все-таки это та реальность, которая имела место. Художника Тышлера отличает очень открытая гражданская позиция, он не остается равнодушным, не является наблюдателем, он всегда в гуще событий. А вместе с тем у него много фантазийного, то есть того, чего не бывает в жизни — особенно поражают его плетеные корзинки-домики, в которых находятся люди и животные. Что это? До сих пор ни у одного исследователя мы не нашли объяснения, да и сам Тышлер никогда об этом не говорил, он так и ушел, не раскрыв очень многие свои сюжеты.
Я думаю, что важную роль в том ракурсе взгляда на мир, который характерен для его творчества, даже при том, что ему были свойственны и ирония, и улыбка, и довольно жесткий сарказм, сыграли драматизм и трагедия начала XX века. Он сам говорил, что очень большую роль сыграло его детство, ощущение жизни как ярмарки, театра и зрелища.
Тышлер любил вспоминать о своем детстве, о том, как он жил в большом дворе в южном городе Мелитополе, и его детство было по семейным обстоятельствам как будто бы счастливым. Рядом с его семьей жили семьи ремесленников разных национальностей: русские, украинцы, евреи и даже турки. Все жили дружно, но каждая семья отличалась своим миром и своими обычаями. Все это легло в основу многих живописных серий художника. Он вообще работал сериями, многократно разрабатывая каждую тему.
Во дворе, где жили Тышлеры, изготавливали бочки, стулья, и даже, как вспоминает Тышлер, гробы. Во дворе проходила очень важная часть его жизни, потому что он включался в эту ремесленную деятельность, соседи ему позволяли что-то раскрашивать, расписывать, и он с удовольствием это делал. На продажу свои изделия многие ремесленники носили на голове. Они казались маленькому Тышлеру волшебниками, и многие герои его картин несут на голове как будто бы всю свою жизнь.
Один искусствовед обозначил искусство Тышлера как «пластический мифологизм», потому что в его работах отображены очень глубокие понятия — дерево, женщина, труд — они находят у него свою пластическую форму. И его герои — люди его детства — создают мифологическую основу его творчества.
Семья Тышлера была огромная — восемь детей, и он самый младший. Один его брат был силачом и гнул подковы, другой работал в типографии, и был привлечен за революционную деятельностью. Однажды к ним даже пришли с обыском и перевернули весь дом, что для маленького Саши было очень ярким впечатлением и заложило в его творчество два начала — утверждающей себя жизни и постоянной опасности. Эти ощущения были характерны для всего XX столетия, а Тышлер был ровесником века, и трагизм есть во всех, даже очень спокойных и радостных работах художника. Все его три брата погибли в результате войн и революций. Третий — уже в 1942 году, от рук фашистов.
Я бы сказала, что Тышлер обладал ярким общественным темпераментом, особенно это проявилось в 20-е годы, недаром в 1928 году именно он создал знаменитый плакат против антисемитизма «Антисемитизм — сознательная контрреволюция. Антисемит — наш классовый враг». Огромная, очень выразительная композиция, которая была издана многотысячным тиражом. У него было свое отношение к тем событиям, которые происходили вокруг него. Это хорошо видно в серии саркастических рисунков, связанных с батькой Махно, — «Махновщина», где атаман, например, может отдыхать в гамаке. Есть особое отношение и в многофигурной графической работе «Радиооктябрины» — фундаментальной вещи 1926 года. Какая же она сложная в интерпретации! Хотя, что Тышлер хочет сказать, в общем-то, я думаю, понятно. Рисунок посвящен дню рождения радио, а октябринами в те годы пытались заменить традиционные старые церковные крестины. Однако в этой толпе праздничного ничего нет, мы чувствуем где-то даже агрессивный напор в жутковатых фигурах, стоящих под реющими флагами, флажками и трубами.
В Москву Тышлер приехал в 1921 году и, как он сам вспоминал, начал с беспредметных композиций: «Я вплотную приступил к изучению цвета, снял с него шкурку и вынул косточку, и оставил его в чем мать родила. Я его всего в своем сознании и ощущении обнажил, лишив его определенной, какой-то случайной формы. У меня остался один спектр. В спектре есть два цветовых лагеря разного напряжения, ощущения и воздействия на глаз и нервную систему. Особенно мне помогли в этом смысле труды Бехтерева. Красный цвет со всеми его оттенками отличается, прежде всего, своей напряженностью. Синий цвет — пассивностью. Если взять пространственное расположение любых линий, то можно заметить, что вертикали по отношению к горизонталям находятся в напряженном состоянии. Поскольку диагональ имеет склонность переходить то в вертикаль, то в горизонталь, в диагональ укладываются одновременно красный и синий цвет. Я показал эти свои работы на первой дискуссионной выставке».
Тышлер не пошел по пути абстракции, он понимал значение великих абстракционистов, таких как Кандинский, Малевич, Мондриан, но все же практически он не использовал этот метод. Он изучал соотношение цвета, его энергии, мощности, но не делал его содержанием своего искусства. Он выбрал другой путь.
Одна из тем Тышлера — человек на земле. Его серии «Провинция», «Соседи» — это рассказы о детстве, жизни, людях вокруг него, повествование о мире, окружающем маленького, а потом и взрослого Александра Тышлера. В серии «Соседи» как на старинной фотографии замерли фигуры людей. Женщина у него всегда является хранительницей очага. На ней держится все, и от этого на головах женщин появляются странные огромные конструкции, из которых прорастают дети и весь мир.
Как все-таки интересно проявляются некоторые сюжеты у крупных мастеров! Тышлер делает несколько замечательных крупных листов «Расстрел голубя». Здесь мы видим конфликт добра и зла, при этом добро беззащитно, а зло вооружено. Тышлер в этой работе обращается к своим предшественникам — к Пикассо и даже к Гойе, к его знаменитой картине «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1803 года». То есть это линия тянется еще с начала XIX века вплоть до нашего времени, и у Тышлера она возникает уже на новом уровне. Видно, что он не прилепляется только к сегодняшнему дню, он видит шире и масштабнее все, что происходит вокруг него.
Тышлер был тесно связан с реалиями жизни, идущими от детства, от быта, от вещей, сотворенных руками человека, сильна была его связь и с драматическими и даже трагическими событиями, происходившими в то время в обществе, но была у него и замечательная линия лирического и удивительно теплого отношения к миру. Больше всего это проявилось в его пейзажах и в его портретах.
Его портреты — это серия свидетельств восхищения женщиной, любви к женщине, которую он показывал не только в живописи и рисунке, но и в скульптуре. Меня поражают портреты первой жены Тышлера, Анастасии. Я не знаю, какой она была, но меня восхищает значительность ее образа. Я знаю несколько изображений, почти все они даны в одном повороте, не меняется ее поза, но портреты совершенно разные, и глаза Анастасии по-разному фиксируют что-то или не фиксируют, смотрят как бы мимо. Очень значительные портреты, великолепные! Я знаю, что один искусствовед назвал одним из лучших портретов XX века — ее «Портрет со шпильками». А ведь есть еще «Портрет с птицами»! «Портрет Анастасии Степановны Тышлер с вуалью» — замечательный по глубине, красоте и внутренней сосредоточенности. Удивительное мастерство художника. А ведь это 1926 год, то есть Тышлеру нет еще тридцати лет, и он пишет такой портрет! Его профессиональный уровень здесь совершенно поразителен! Мы можем видеть, как художник опирается на реальность, а так как Анастасия Степановна была прекрасной портнихой, он создает ее поэтический образ под вуалью, в сделанной ею шляпке, в виде загадочной незнакомки. С этим портретом Тышлер выступил на второй выставке общества станковистов. Вместе с Давидом Штеренбергом[18] он был воодушевлен идеей создания новой живописи, которая бы была актуальна, современна, интересна и важна для зрителя.
Любимая тема Тышлера — женские образы. Они трансформировались в женщин со свечами на голове, с балаганчиками, где лицо заключено как бы в коробочку или в сцену. В них показана поразительно простая правда — женщина несет на своих плечах, на своей голове, на себе, весь мир. Как он умеет скомпоновать предметы, которые выбирает для этих прекрасных портретов! Эти предметы интересно рассматривать. Когда появляются свечи — это более или менее понятно, они зажжены в честь дня рождения или какого-то другого торжественного события, но есть и загадки, которые Тышлер нам предлагает.
Изображения женщин с чем-то на голове — это портреты Флоры Яковлевны Сыркиной, второй жены Александра Григорьевича. Я с ней училась в одной школе, и ей я обязана тем, что поступила в ИФЛИ. Потом мы много общались, и через нее я все время узнавала о работах Александра Григорьевича. Однажды он подарил мне необычную скульптуру. Это был другой женский мир Тышлера, воплощенный в дереве. Он оказался совершенно замечательным скульптором, необыкновенно оригинальным. Созданная им серия дриад — это женские образы, которые выглядывают, как бы освобождаются, из стволиков. Это не только скульптура, но и живопись, потому что Тышлер с большим мастерством сочетает необработанную поверхность дерева и живописную раскраску костюмов и лиц, заключенных в деревянную оболочку дриад. Они несут в себе монументальную установку, несмотря на небольшой размер, и тоже несут в себе целый мир.
Александр Тышлер и Флора Сыркина в мастерской, 1965. © Из архива Михаила Каменского
Дриады связаны с его домом в Верее, который он купил, получив Сталинскую премию. Он очень любил там бывать. В окрестностях Вереи, видимо, он и находил коряги и деревяшки, которые своей формой подсказывали художнику скульптурные изображения. Это игра, фантазия, он был во многом художником-шутником, называл свои рисунки «капричос» — фантазии. Рисовал, например, корову в шляпе с вуалью, сидящую в кресле, или «Похищение Европы», которая похищается с большим комфортом, сидя на диване на спине быка. Это особая озорная сторона его творчества, выхватывание смешных, нелепых эпизодов из реальности, которые заставляют зрителя не только удивляться и ломать голову над его работами, но и просто улыбнуться. Игровое восприятие жизни, иногда даже сюрреалистическое, конечно, у него было очень своеобразного плана. Он прикасался к этому источнику интуитивно, не будучи сюрреалистом. Его метафоры всегда оставляют возможность свободных ассоциаций и интерпретаций.
В 30-х годах у Тышлера появляется большее пространство в картинах, и человек оказывается заброшенной маленькой фигуркой в огромном мире, который равнодушно встречает его. Очень интересны композиции, когда он располагает фигуру почти у границы полотна и оставляет большую пустоту, отчего появляется ожидание какого-то продолжения. Часто в этом мире бредут женщины, несущие на головах корзинки с младенцами. Это очень дружелюбные картины, но, несмотря на их радостность, например работу Тышлера «Материнство», изображающую как раз мать с двумя корзинками с младенцами на голове, раскритиковали, обвинили в формализме, и с этого начался вынужденный отход Александра Григорьевича от выставочной деятельности. Впрочем, это вплелось в контекст того времени.
В 1933 году вышла книжка Осипа Бескина[19] «Формализм в живописи». Она была очень маленькой, но произвела большой эффект. Среди художников, таких как Филонов, Лабас, Истомин, Удальцова, автор упомянул и Тышлера. Он обвинил его в том, что мы не видим в его картинах реалистического воспроизведения мира, а только всяческий отход от реализма: «пейзаж, картина с миражом города на горизонте. На переднем плане фигура идущей женщины, на голове у которой две поставленные одна на другую люльки с младенцами. Очевидно, этот головоломный трюк призван выразить любовную осторожность материнства. В картине полное отсутствие какой бы то ни было социальной опосредованности, отрицание реальности заходит так далеко, что в этом произведении отсутствует какая бы то ни было психологическая разработка. Только символ, знак, субъективистски выдуманный, намекают на общечеловеческий смысл сюжета».
В 30-х годах закончилось свободное творчество, от художников стали требовать, чтобы искусство создавалось по распоряжению партийных начальников и было понятно любому человеку. Искусство не должно было быть сложным и говорить намеками, оно должно было быть простым. То, что не отвечало этому, получало клеймо буржуазного, вредного искусства. В 1932 году выходит особое постановление правительства, запрещающее существование художественных объединений, и возникает один общий творческий союз художников, куда Тышлер и вступает. Он продолжает работать, но через год выходит книга Бескина. Бескин — главный инспектор по делам ИЗО Наркомпроса, и ясно, что это не частное мнение, а директива и послание художникам, чтобы дать им понять, чего от них ждут.
Наступил печальный период, который можно назвать периодом насаждения соцреализма, то есть искусства, идущего навстречу идеологическим установкам. Не искреннее устремление художников, а конформистское отношение к творчеству — то, что сегодня нужно, об этом и будем говорить и писать. Советское искусство того времени отражало определенные стороны бытия человека. Выставочные залы заполнили ура-патриотические произведения. При этом все прекрасные художники продолжали работать — и Дейнека, и Гончарова, и Фаворский, но часто они вынуждены были уходить в книжную графику. Тышлер в это время ушел в театр. Он оказался очень востребованным театральным художником, и именно за работу над спектаклем и получил Сталинскую премию.
Надо сказать, что театр был ему показан самой его природой, и он виден во многих его картинах. В «Лирическом цикле» в плетеных корзинах живут все его персонажи. Корзина разделена на три яруса: внизу видны морды ослов, в среднем — лица мужчин, а в верхнем — голуби, птицы, но хочется сделать предположение, что речь идет о человеческом психологическом устройстве. Рядом находится женская фигура, которая, возможно, все это в корзине перемешивает. Мы видим, что у него действительно «весь мир — театр». Эту замечательную плетеную корзину в 1928 году Тышлер поместил на сцене, в спектакле по пьесе Лопе де Вега «Овечий источник», поставленной в Минском еврейском театре. Была сооружена огромная конструкция, корзина, которая вращалась и представляла собой площадь в маленьком испанском селении. Очевидцы вспоминают, что это захватывало воображение.
Самые знаменитые театральные работы были сделаны Тышлером в ГОСЕТе — Еврейском театре в Москве. Наверное, уже нет людей, которые бы видели Михоэлса в «Короле Лире» с декорациями Александра Григорьевича Тышлера, а я несколько раз была на этом спектакле. Я видела его уже где-то во второй половине 40-х годов. Я очень много посещала еврейский театр. Это был очень сильный театр с очень хорошими артистами. Например, Вениамин Зускин играл шута вместе с Соломоном Михоэлсом — они были адекватны друг другу по мастерству, совершенно незабываемая пара. Надо вам сказать, что у Михоэлса была очень интересная речь. В это же время я увлекалась Александром Остужевым — это был артист Малого театра, который говорил чуть нараспев, как бы выпевая роль. Интересно, что и у Михоэлса была такая же манера, в самом голосе была такая модуляция. Он был совершенно грандиозен и, как мне казалось, очень похож на короля Лира. Может быть, Шекспир видел его моложе и каким-то другим, этого я не знаю, но мне казалось, что Михоэлс и есть Лир, что он играет самого себя. Это был замечательный спектакль! В 1935 году в Москву приехал английский актер Гордон Крэг и чрезвычайно высоко оценил этот спектакль.
Очень интересно Тышлером было выстроено пространство на сцене. Действие происходило как будто бы в некой коробке, и весь мир представлялся заключенным в нее. Очень сильное впечатление! Деревянное пространство — сцена на сцене, на помосте, двери которого раскрывались, — стояло на мощных фигурах, которые несли его как Кариатиды. Эта декорация, как она мне сейчас вспоминается, уже сама по себе была театром. Сама конструкция несла в себе образ, и я была уверена, что так оно и было при Шекспире. Я тогда думала, что, наверное, Тышлер где-то узнал, как это было, и сделал также. Я помню это ощущение, когда поначалу все так странно, непривычно, необычно, а потом думаешь: «Вот так, наверное, и было в знаменитом театре, где играл сам Шекспир!» Я ходила на все эти спектакли. Это было из самого-самого в Москве.
ГОСЕТ был очень сильным театром в Москве тогда. Парадоксально, что в центре Москвы на идише играли Шекспира, и вся Москва ходила, понимала текст или нет. Но, мне кажется, все-таки многие понимали! Народ грамотный был, читали много. Этот театр всегда был переполнен. Там шли изумительные спектакли. Рядом с Михоэлсом появились прекрасные молодые артисты. Они хорошо набирали молодежь, и ребята вписывались в этот театр. Когда Михоэлс погиб в 1948 году, то вскоре и театр прекратил свое существование. У нас хранится изумительный портрет Михоэлса, который сделал Тышлер. Великолепный портрет! Вдохновенная, откинутая голова — именно таким мне Михоэлс и запомнился.
Я была страшным театралом и любимые спектакли посещала много раз. Скажем, в спектакле «У врат царства» по Генрику Ибсену Василий Иванович Качалов играл чуть реже, чем раз в месяц. Примерно шесть спектаклей в год, и я была на всех. Доставала билеты всеми правдами и неправдами. Так же как на спектакль «Таня» с Марией Бабановой в театре Вахтангова вся Москва ходила.
В 1947 году в ГОСЕТе буквально прогремел новый спектакль «Фрейлехс», я его тоже очень много раз смотрела. И он стал последней премьерой Михоэлса. Это было веселое представление, не оперетта, конечно, но музыкальный спектакль с танцами, очень привлекательный, была в нем внутренняя раскрепощенность, свобода, какое-то особое настроение. Михоэлс и Тышлер за него получили Сталинскую премию.
По-моему, в 1947 году мой знакомый мне сказал: «Давайте поедем к Михоэлсу 31-го числа, вечером там все будут, а я-то поеду днем, хочу его поздравить, поедемте со мной». Я говорю: «Как же так, я ведь не знакома, как я поеду?». «А, ничего, как поклонница поедете». Я говорю: «Я не могу», — а теперь так жалею, что не поехала. Ужасно! Я спросила тогда: «А что там будет?». Он говорит: «Ничего, он будет дома, будут приходить, поздравлять и все такое».
Еще из интересного, относящегося тоже к ГОСЕТу: в 1942 году во время представления «Короля Лира» в Ташкенте случилось землетрясение. Это был май месяц. Идет «Король Лир» с Михоэлсом и вдруг начинается… Ничего не рушится, в какой-то момент только посыпалось что-то с потолка, но публика не тронулась с места, а он играл, как если бы ничего не было — говорил, ходил, и все сидели! Когда все закончилось, тогда там бог знает что началось. Но во время спектакля никто не тронулся с места. Можете себе представить! 1942 год, май месяц, Ташкент. Там прошло пять или шесть спектаклей, на каком именно это случилось, не могут установить, но это было. Любопытно, правда?! Такова сила искусства.
Театр во время войны — это нечто особенное должна вам сказать. Я много посещала театр во время войны в Москве. Я многое помню. Были отдельные концерты в Колонном зале, когда просто выступали великие артисты, были спектакли театральные.
Тышлер работал и для цыганского театра «Ромэн». Сохранились рассказы, как артистка Ляля Чёрная сидела во время спектакля — может быть, даже исполняла арию Кармен — на деревянном быке. Думали все, что не могло такого быть, что-то путают, но вдруг мы нашли у себя в музее эскиз Тышлера, рисунок этого деревянного быка и Ляли Чёрной, и бык там стоит на двух бочках. Я этот спектакль сама не видела, но Ляля Чёрная была потрясающая и очень знаменитая артистка в те годы, я ее хорошо помню.
Вернисаж выставки «Произведения Александра Тышлера. Живопись, скульптура, графика, театральные эскизы» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1966. © ГМИИ им. А. С. Пушкина
Мне кажется, нельзя сказать, что Тышлер ушел в театр в том смысле, что «нельзя писать что хочу — уйду в театр». Театр был ему показан с самого начала, он театральный человек, и его метафорический язык был создан для театра. Разумеется, и для искусства другого типа, но в театре он был органичен. Немножко зная Александра Григорьевича, позволю себе сказать, что он был настолько внутренне независим и самостоятелен, он мог делать все что угодно. Он был очень артистичен в поведении. Он был маленького роста, всегда носил бабочку или что-то изящное, и был так артистичен в движениях, что вы могли бы принять его за актера, если б где-нибудь его увидели просто так. Он был человек большого обаяния.
В какой-то момент Тышлер уехал жить в Верею. Дело в том, что когда он получил Сталинскую премию, он смог построить там дом, и потом жил в основном там. И там он делал то, что хотел, в том числе писал обоймами станковую живопись. Но его волновало разное — и графика, и театр, и я думаю, что во всем этом заключалась его какая-то внутренняя жизнь.
История Александра Тышлера в нашем музее начинается с 60-х годов, с оттепели. В то время многое было сказано об ошибочности пути, который на каком-то этапе проводила центральная власть, и наш музей смог провести целый ряд выставок, и в том числе, в 1966 году, мы сделали выставку Тышлера. Она собрала огромное количество людей. На ее открытие пришел целый ряд самых выдающихся наших художников, искусствоведов, было очень много деятелей культуры. Я вспоминаю и балерину Майю Плисецкую, и композитора Родиона Щедрина, и писателя Илью Эренбурга, художников, таких как Александр Дейнека, Андрей Гончаров, Дементий Шмаринов, Орест Верейский. Выставка прошла с большим успехом и интересом публики. Это было действительно событие в культурной жизни Москвы. Очень много простых посетителей, и крупнейшие художники и деятели культуры написали хорошие слова в нашу «Книгу отзывов». И выставка запомнилась очень надолго.
На выставке «Произведения Александра Тышлера. Живопись, скульптура, графика, театральные эскизы» в ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1966. © ГМИИ им. А. С. Пушкина
Я могла бы описать характерный для этого времени эпизод. В какой-то день, пока выставка еще шла, я была в Колонном зале Дома Союзов на очередном совещании Министерства культуры, и в антракте в фойе меня увидела наш министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева. Я положительно относилась к этому министру. У нее, может быть, не было достаточных знаний, необходимых для этой должности, но было, по крайней мере, желание что-то делать, и люди, которым она как-то доверяла, могли рассчитывать на ее помощь. Скажем, 1963 году она помогла нам сделать выставку знаменитого французского художника Фернана Леже! Она получила уверение, во всяком случае от меня, как директора музея, что это хороший художник, что его делать надо. А вот с Тышлером на первый взгляд, по ее реакции, я ошиблась. Она встретила меня в фойе, в буквальном смысле слова приперла к стенке и сказала: «Что я слышу? Что у вас в музее происходит?!». Признаться, я тогда подумала, что, может, украли картину или пожар! Я вся затряслась от ужаса: «Что произошло?». Она говорит: «У вас показывают Тышлера!». Вот тогда я успокоилась и сказала: «Ну да». — «Это же ужас, это же формалист. Какое право вы имели, не спросив, сделать выставку?». Этот момент очень интересный для того времени. Мимо проходил очень хороший художник Борис Иогансон, он писал и на заказ в духе соцреализма, конечно, но вместе с тем он писал и хорошие картины. Он подошел, обнял Екатерину Алексеевну за плечи и сказал: «Катя, в чем дело? — я помню, что он называл ее Катя. — Катя, что у вас происходит с Ириной Александровной?». Она ему отвечает: «Вот, подумайте только, они показывают Тышлера!». И он сказал: «Ну и что? Это хороший художник!». Вот здесь Екатерина Алексеевна произнесла фразу, очень запомнившуюся мне. Она посмотрела на него, — я помню эту святую наивность: «Да? А мне говорили…». А кто ей говорил? Говорили же сами братья-художники, конечно, поливая его грязью «вот, мол, какое безобразие, музей сделал его выставку!». Она успокоилась, убрала свою руку, которой меня припирала к стенке, и спокойно пошла дальше. То есть мнение о том, кто значительный художник, а кто плохой художник, во многом для вышестоящих органов создавалось самими же художниками. Вот что дурно само по себе. Здесь это было совершенно ясно.
Такая же ситуация была, когда мы открыли один из залов импрессионистов. Пришел какой-то из заместителей Герасимова, президента Академии художеств, увидел Матисса и сказал: «Ну, это мы снимем», — и пошел дальше. Вот так — «мы снимем». Не председатель Совета министров, не кто-то очень важный, а всего лишь заместитель президента. Весьма интересная ситуация.
Для Тышлера наша выставка была особенной. После этого его картины начали показывать и довольно систематическими стали выставки в Доме художников на улице Вавилова. Я всегда приходила на них.
Так что наша выставка вернула его в художественную жизнь, и я даже рада встрече и разговору с Фурцевой, потому что она поверила в данном случае Иогансону, и все решилось хорошо. Она знала, что она может чего-то не понимать, и не сказала: «Что вы там сделали — закрыть». Она фактически дала ему добро на возможность показываться в других местах. Наша выставка для Александра Григорьевича очень много значила. Он понимал значение этой выставки.
У Тышлера, к сожалению, сейчас все очень разбросано, очень многое уехало за границу. Его хорошо покупали. Еще во время нашей выставки приехал крупный французский специалист Сориа и предложил сделать выставку в Париже. Отобрали 60 вещей, но не состоялось…
Я думаю, что Тышлер останется в истории искусства XX века, и, если он более или менее представительно войдет в постоянную экспозицию какого-то музея, это будет здорово. Я надеюсь, что, когда мы сделаем свое отделение современного искусства, то мы его покажем, конечно. Причем покажем не в Музее личных коллекций, а, безусловно, в отделе современного искусства вслед за Родченко, вслед за тем же Пикассо, Матиссом и Леже.
Я думаю, что его творческий метод, вся его система, построенная на фантазии, на методе свободных ассоциаций, будет использована и войдет составными частями в будущее искусство. Ведь в его работах поражает убедительность и свободная, но не натуралистическая реальность. Тышлер сам говорил: «мое искусство реально, но не натуралистично».
И очень существенно для нас то, что он показал свое время очень честно, он представил его нам таким, каким оно было, каким он его увидел, передал нам очень важную информацию о нем.
Лидия Делекторская
Дружба с Лидией Николаевной — это особая страница моей жизни. Она была помощницей Анри Матисса, и, к чести этого художника, надо сказать, что он очень быстро оценил не только красоту этой женщины, но и ее человеческие качества. Она была удивительной натурой в своей преданности и честности. Совсем простая женщина, почти без образования, она сумела понять, что Матисс великий человек. Около двадцати лет они прожили вместе, он оставался предан своей семье, но жил на юге Франции с Лидией. Она стала его секретарем, его помощницей и моделью. Я уверена, что многие линии в его рисунке и в его живописи появились как сублимация перехода линии тела Лидии в линии его рисунка.
Я никогда не видела и не знала, и не узнаю уже, женщин такого душевного масштаба, какой мне открылся в Лидии Николаевне. Преданность, способность отдать всю себя другому человеку — такой была эта удивительная женщина. Она очень много даров сделала Пушкинскому музею, и мы храним ее дары как память истории любви и преданности.
Картины Анри Матисса в собрании Пушкинского музея всем известны, но есть еще и замечательная коллекция рисунков, которая рассказывает не только о его творчестве, но и о Лидии Николаевне Делекторской.
История эта началась еще в 1945 году. Вот что об этом пишет сама Лидия Николаевна: «Это было в 45 году, только что кончилась война. Россия праздновала победу, но ценой скольких страданий! Я была апатридом, не имеющим французских корней и потерявшим их на родине, которую я по-прежнему очень люблю. Тогда меня обуял порыв братских чувств по отношению к России. Мне очень хотелось послать туда огромный букет цветов. Увы, это было невозможно. И мне неожиданно пришла в голову мысль — купить у Матисса несколько лучших рисунков, пусть даже ценой самых неразумных долгов, и отослать этот драгоценный, если так можно выразиться, неувядаемый, по сравнению с цветами, подарок московскому музею, где, без сомнения, знают Матисса, так как там хранится целая коллекция его картин».
В следующем году Лидия Николаевна осуществила свое желание, и московский Музей нового западного искусства, а именно там тогда хранились картины Матисса, получил письмо, подписанное самим Матиссом: «Сударь! Вы любезно согласились принять от моего секретаря госпожи Делекторской небольшую коллекцию моих рисунков. Считаю, это честь для меня, и благодарю вас. В дополнение к этой коллекции посылаю еще один рисунок углем, который, надеюсь, вы тоже согласитесь принять. Благодарю вас, господин директор, и прошу вас верить в мое искреннее уважение к вам. Анри Матисс».
Так состоялся первый дар. Эта коллекция в девять рисунков в настоящее время находится в нашем музее. Известно, в 1948 году Музей нового западного искусства был закрыт и расформирован, и его собрание было разделено между Пушкинским музеем и Петербургским, тогда Ленинградским, Эрмитажем. Коллекция картин Матисса также была поделена пополам, но все же многие замечательные его картины украшают залы нашего музея.
Ирина Антонова и Лидия Делекторская на празднике газеты Юманите. Париж, 1970-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина
Когда Лидии Николаевне говорили, как вы щедры, сколько вы принесли в дар российским музеям и не только нашему, но и Эрмитажу, она обычно говорила: «Я не щедрая, я увлекающаяся». Способность этой женщины увлечься чем-то, посвятить себя чему-то была ее примечательной чертой. Что же связало Матисса с этой русской женщиной, сибирячкой?
Лидия Николаевна родилась в 1910 году в Томске. Ее родители были врачами. Несколько эпидемий холеры, тифа — и в 12 лет Лидия Николаевна осталась сиротой. Тетя увезла ее в Манчжурию, там, в Харбине, она окончила русский лицей, а затем они переехали в Париж. Поначалу Лидия Николаевна находилась в весьма стесненных условиях. Ей приходилось браться за разную работу, иногда очень низкооплачиваемую, и она решила переехать в Ниццу. Здесь случай свел ее с Анри Матиссом. Он тогда работал над большими композициями «Танца», и ему нужна была помощница в мастерской. Лидия стала работать у него. Через полгода ее услуги больше не понадобились, но через какое-то время о ней вспомнили, и она была приглашена в семью Матисса в качестве компаньонки его больной жены, а затем Матисс снова взял Лидию в свою мастерскую. Постепенно Лидия Николаевна, которая не была сведуща в живописи, не имела никакого специального образования, но была очень способной, работоспособной и преданной тому, с кем работала, вошла в систему жизни большого художника, стала его помощницей, через какое-то время его моделью и его секретарем. А начиная с 1941 года, когда Матисс перенес очень тяжелую операцию и мог передвигаться практически только в кресле, она стала совершенно незаменимым человеком в его доме.
Двадцать два года, до самой смерти великого художника, Лидия Николаевна была самым близким ему человеком и участвовала в большинстве его творческих проектов. Я думаю, что очень быстро Матисс, а он был не просто замечательным художником, но очень проницательным, умным человеком, понял самое главное в Лидии Николаевне. Он понял и оценил ее безоглядную преданность, ее честность, ее порядочность, удивительную работоспособность. И оценил как художник, конечно, удивительные, чисто пластические качества ее облика. Она была не просто обычная красивая женщина. В ней были огромное женское обаяние и замечательные линии тела и лица. Все очень крупное, если угодно — монументальное. Недаром в 30-х годах Лидия вдохновила Матисса на многие произведения так называемого большого стиля, которые были заключены в самой пластике этой женщины, одной из самых замечательных моделей художника.
Среди даров Лидии Николаевны нашему музею картин не много. Конечно, в ее распоряжении, а она дарила нам только то, что принадлежало ей самой, больших полотен и не могло быть. Она подарила всего четыре картины. В нашем музее хранится великолепная коллекция картин Матисса, собранная замечательными коллекционерами Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, но каждая картина, избранная ею для подарка нам, для нас очень важна.
Лидия Делекторская в мастерской Анри Матисса. Фотография Анри Матисса, 1930-е (?). © ГМИИ им. А. С. Пушкина
«Корсиканский пейзаж. Оливы» — картина 1898 года, одно из самых ранних произведений мастера, рассказывает нам о поисках в области цвета, которые в то время занимали Матисса. В скором времени он фактически возглавил фовизм — направление, в котором для примкнувших к нему художников главным был цвет. В этом полотне обнаруживается близость Матисса к экспрессивной манере живописи ван Гога, но в то время Матисс еще был молод, учился и обращался к самым разным источникам. У этой картины очень интересная история. Она была подарена художником его другу доктору Вассо и находилась у Вассо почти пятьдесят лет, а потом тот решил ее продать, потому что ему нужны были деньги. Он сообщил об этом Матиссу. Матисс великолепно ответил: «Я счастлив, что она поможет тебе лучше жить». Эту картину за полмиллиона франков купила Лидия Николаевна Делекторская — у нас хранится расписка Вассо. Она купила ее в 1947 году, а в 1970-м подарила эту картину нам. Я думаю, что только один этот пример характеризует ее увлеченность и, конечно, ее беспримерную щедрость.
Другой дар Лидии Николаевны — две небольшие вещи с изображением обнаженной натуры — поступили к нам: одна в семидесятые, другая — в девяностые годы. Это «Сидящая обнаженная» и «Обнаженная на фиолетовом фоне», обе 1936 года. Особенное значение для нас имеет «Обнаженная на фиолетовом фоне». Это маленькое полотно, но в нем ощущается тяготение Матисса к монументальному стилю, которое в дальнейшем выразилось в большой композиции «Танец». Она сегодня находится в городском Музее современного искусства в Париже, но у нас есть цветной офорт с этой большой композиции, его также подарила нам Лидия Николаевна. Изображены обнаженные женские тела в активных, экспрессивных движениях, и я думаю, что наш этюд «Обнаженной» имеет к этому «Танцу» прямое отношение.
В середине тридцатых годов мотив обнаженной женской натуры стал одним из основных в творчестве Матисса. Он создал несколько монументальных композиций на эту тему. Перед тем как приступить к большой работе, художник всегда делал огромное количество этюдов, зарисовок карандашом или углем. Он очень много работал, и даже когда работал уже над самим произведением, продолжал искать позы, движения и выразительность в рисунках. Получалась целая серия замечательных набросков женской натуры, упоительных в своей красоте и линиях. Сам Матисс говорил: «Нужно уметь передать впечатление „большого“ даже в очень маленькой картине». «Обнаженная на фиолетовом фоне» была куплена Делекторской у Матисса за четыре тысячи франков, и у нас имеется расписка Матисса в том, что он эти деньги от Лидии Николаевны получил.
Наверное, самым значительным из всех живописных полотен, которые пришли в дар от Лидии Николаевны, является «Натюрморт с раковиной на черном мраморе». Эта картина 1940 года. Почему она для нас так важна? Дело в том, что все приобретения живописи Матисса коллекционерами Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым были сделаны до 1914 года, до начала Первой мировой войны. Затем прошли война, революция, национализация их коллекций, и следующих произведений Матисса уже не приобреталось. «Натюрморт с раковиной» — картина 1940 года, то есть это уже другой период в творчестве мастера. Конечно, нам было важно иметь такого рода полотно.
Интересно, что над этой относительно небольшой картиной Матисс очень долго работал. В общей сложности было сделано около тридцати сеансов. Причем он работал на одном и том же полотне. Он не отбрасывал не удовлетворивший его холст, он просто подчищал какие-то части и продолжал создавать композицию. Параллельно шла работа в рисунке над различными элементами этой картины. У нас есть рисунок «Раковина», рисунок «Изучение раковины». Сохранилось бесконечное количество примеров его работы над яблоком, сосудом, кувшином и так далее. Лидии Николаевне удалось сфотографировать разные состояния картины, и, таким образом, мы можем проследить творческий процесс работы над композицией. Матисс сам очень ценил этот натюрморт, и эту картину любил Луи Арагон. В свое время Матисс подарил «Натюрморт с раковиной» Лидии Николаевне на двадцатилетие ее работы у него. Примечательна надпись: «В благодарность и в связи с двадцатилетием ее верной и преданной мне службы, внесшей такой вклад в мое творчество и так дополнившей его». Это признание дорогого стоит. Этот дар Матисс сделал в 1952 году, за два года до своей кончины, а уже в 1958 году картина поступила в наш музей.
Лидия Николаевна знала, что у нас великолепная коллекция картин Матисса, но также знала, что у нас почти нет рисунков Матисса. А рисунок Матисса — это драгоценная сторона его творчества. Его рисунок замечателен. Если угодно, Матисс был одним из новаторов рисунка двадцатого века. Он делал огромное количество этюдов углем, иногда карандашом, даже просто кистью, тушью. Особенно хороши его линейные перовые рисунки, он их делал очень быстро, и в них сохраняется ощущение неотрывной линии. Лидия Николаевна подарила нам много изумительных рисунков Матисса.
Рисунок 1933 года «Портрет женщины с распущенными волосами» — это портрет Лидии Николаевны. Он сделан в реалистической манере. Очень четко выписаны волосы, лицо, глаза. Интересно, что через несколько лет Матисс, опираясь на этот рисунок, сделал офорт с несколько необычным названием «Фея в шляпе лучезарной» на сюжет из поэмы французского поэта Стефана Малларме. Это уже идеальный образ модели, и очень интересно наблюдать переход от штудии модели к воображаемому рисунку. Сам Матисс различал эти две стороны творчества. Он говорил о документирующей действительность манере и о рисунках чувства. Его линейные перовые рисунки — это рисунки чувства.
У нас хранятся прекрасные рисунки Матисса «Славянская блузка» и «Румынская блузка». Он часто изображал Лидию Николаевну, одетую в эти красивые, нарядные блузки, и Лидия Николаевна мне говорила, что в ее гардеробе было какое-то количество вышитых блузок, исполненных из тонкой ткани, которые она сама очень любила.
Среди даров Лидии Николаевны выделяется изумительный рисунок, который сам Матисс назвал «Ля Флер» — женщина-цветок, он исполнен в 1937 году. Лидия Николаевна рассказывала, что когда немцы вошли в Париж и они должны были уехать на юг Франции, она взяла этот рисунок с собой, положила его на дно чемодана, и он был всегда с ней. Матисс говорил, что такого рода рисунки — непосредственное и самое чистое выражение чувства. И действительно, это настолько необыкновенно легкие, летящие, круглящиеся линии, они образуют свою внутреннюю жизнь, которая является неким аналогом живой и непосредственной душевной жизни модели. Но эта легкость, конечно, кажущаяся, на самом деле за ней стоит большой труд.
Для одного из самых упоительных рисунков Матисса в этой технике, «Женщины с распущенными волосами» 1944 года, моделью послужила голландская художница Аннелис Нелк — я была знакома с этой весьма талантливой женщиной. Матисс по поводу этих рисунков писал: «Как только моя проникнутая чувством линия придала светоносность белому листу, не лишив его трогательной белизны, я не могу больше ничего ни прибавить, ни убавить». Когда он бывал недоволен рисунком, он его просто разрывал и выбрасывал, поэтому те рисунки, которые сохранились, очевидно, являются, по его мнению, удавшимися. Он говорил: «Чтобы высвободить грацию, естественность, я так много упражняюсь, прежде чем сделать рисунок пером».
Передала нам Лидия Николаевна и шутливые наброски, которые Матисс сопровождал всякого рода надписями. Эти рисунки он, как правило, дарил своим близким, той же Лидии Николаевне, на Новый год, на день рождения. Чтобы передать атмосферу дружеской близости, которая царила между художником и его моделью, я переведу вам одну из этих подписей: «Когда Лидия Делекторская приближается — я исцелен, когда Лидия Делекторская удаляется — я обессилен. Боже милостивый! Не действует ли это то, что называется славянским шармом. А ведь все очень просто, дело в том, что она — добрая. Но что за характер!». Из этой небольшой записи нам становится ясно, что Лидия Николаевна не просто милая, услужливая, добрая, но у нее есть характер, есть свое мнение, что она неоднократно в отношениях с Матиссом и доказывала.
В течение всей жизни Матисс иллюстрировал книги. Конечно, их не так уж и много — примерно полтора десятка книг и около сорока иллюстраций. Он все придумывал сам: формат книги, макет, иллюстрации, он сам писал буквицы, концовки, заставки и так далее. Книга превращалась в произведение искусства. Для поэмы автора XV века Шарля Орлеанского он даже весь текст поэмы написал от руки, потом он был гравирован и напечатан. Ритм книги, то, как организована каждая страница, говорит об удивительных качествах Матисса-художника, мастера композиции, мастера умения видеть весь объект искусства в целом. Матисс говорил о том, что для него рисунок — это как бы пластический эквивалент стиха.
Лидия Николаевна Делекторская подарила нам двадцать листов из его, может быть, самой знаменитой книги «Джаз». В основе этой работы лежат декупажи, то есть вырезки из цветной бумаги. Этой техникой Матисс занимался еще до того, как заболел в 1941 году, а уж после этого он часто вынужден был пользоваться именно ею. Лидия Николаевна приносила ему окрашенные гуашью листы бумаги, и он вырезал разного рода изображения. Затем эти изображения наклеивались на чистый лист бумаги, иногда тоже слегка колорированный, а иногда просто белый. Про технику декупажа Матисс писал: «Рисовать ножницами — это значит врезаться в цвет, как скульптор врезается в камень». Существуют несколько изданий «Джаза» — с текстами Матисса и без. У нас находится экземпляр не текстовой, только сами изображения. Название «Джаз» в какой-то мере произвольное, поначалу Матисс собирался назвать эту серию «Цирк», и первые изображения — «Клоун», «Похороны Пьеро», «Лошадь, клоун и танцовщица», «Эквилибрист» — это детские и юношеские воспоминания Матисса. Потом он решил дать листам другое название. Очевидно, ему показалось, что этой несколько синкопированной манере коллажей больше подходит название «Джаз», хотя, конечно, это не есть иллюстрация его представления о джазе и музыке. По поводу этой серии Матисс говорил: «Эти образы с их звучными и контрастными тонами возникли на основе моих воспоминаний о цирке, о народных сказках, о путешествиях». Это очень энергичные, замечательные яркие работы. Видимо, не имея возможности работать после болезни над большими цветными композициями, он испытывал потребность в цвете. Так он реализовал себя как художник. Арагон сказал о Матиссе: «Матисс помог нам сохранить солнце во время немецкой оккупации». Вот это внутреннее ощущение жизни как дара, как радости, как счастья всегда присутствовало у Матисса и никогда ему не изменяло.
Матисс умер в ноябре 1954 года. За три дня до его смерти Лидии Николаевне было уже ясно, что дни художника сочтены, и она, стремясь поддерживать в доме оптимистическую обстановку, вымыла голову, завернула тюрбан из полотенца на голове, подошла к Матиссу и сказала: «Патрон, — она называла его „хозяин“ всегда, — вот в другой раз вы бы мне сказали: бумагу, карандаш». Он внимательно посмотрел на нее и сказал: «Бумагу, карандаш!» — и сделал несколько рисунков. Это были последние рисунки Матисса. К сожалению, они затерялись в доме и не сохранились. Лидия Николаевна вызвала его старшую дочь Маргарит, затем приехала вся семья. Ночью Лидия Николаевна собралась, и наутро она уехала из этого дома навсегда. Швейцар сказал ей: «Мадам Лидия, это ваш дом». Но этот дом уже больше не был ее. Приехала семья, были торжественные похороны.
Начался другой этап жизни Лидии Николаевны, жизнь без Матисса. Это было очень непросто. Двадцать два года она верой и правдой служила этому великому художнику. Она очень ему помогла, но очень многому у него и научилась. Она говорила: «Матисс приучил меня и своей требовательностью и, главное, своим примером делать все всегда как можно лучше».
До конца жизни Лидия Николаевна была очень одинока. Она сама ограничила круг тех людей, с которыми могла бы общаться. Ей была нужна какая-то внутренняя сосредоточенность, чтобы сделать еще что-то важное для Матисса. Она помогала в организации его выставок, где бы они ни проходили — в Америке, во Франции, в России. Она помогала Луи Арагону, который написал два тома большой книги «Анри Матисс — роман». Она помогала клеить большие декупажи — остались вырезанные Матиссом листы, но их надо было превратить в произведения искусства. Ее приглашали, потому что она лучше других все знала.
Особое место в жизни Лидии Николаевны после кончины Матисса заняла Россия. Ее любовь к нашей стране была неподдельной, глубокой и искренней. Такой, какой она была сама. Если она во что-то верила и чему-то себя отдавала, она отдавала себя целиком. Она нашла здесь родных, которых не знала раньше, и очень подружилась со своей племянницей, замечательной художницей Галиной Лавровской. Но я бы сказала, что главным человеком в жизни Лидии Николаевны после кончины Матисса стал Константин Георгиевич Паустовский. Они познакомились в 1956 году в Париже, куда Паустовский приехал с группой писателей, и подружились. Незадолго до этого Лидия Николаевна прочла «Золотую розу» Паустовского. Она была в восторге от этой книги, стала искать его рассказы. Вскоре у нее созрело желание познакомить с творчеством Паустовского французскую публику. Лидия Николаевна перевела и издала несколько томов Паустовского, и в этом ей очень помог Луи Арагон. Лидия Николаевна подружилась с семьей Паустовского, часто бывала в Тарусе, где они жили, стала приезжать в Москву. Интересно, что в одном письме Константину Георгиевичу она пишет: «Чуть не каждая глава „Золотой розы“ воскрешает в моей памяти Матисса». Она уловила сродство двух совершенно разных мастеров — русского писателя и французского художника: их любовь к природе, чистоту, искренность. Работа Лидии Николаевны была отмечена в нашей стране. Она получила почетную премию Горького за переводы, она получила и несколько французских премий.
Из других людей, с которыми она сдружилась в России, был Даниил Александрович Гранин. Бывая в Ленинграде, она нередко вместе с ним бродила по городу, и Гранин писал: «Встречи с ней были праздником. Она любила Питер, она умела смотреть и видеть его».
Более всего, может быть, Лидия Николаевна подружилась с сотрудниками московских и ленинградских музеев. Она дарила работы Матисса в эти музеи, она верила музеям, верила, что все будет сохранено и по достоинству оценено. Подружилась с Борисом Борисовичем Пиотровским, тогда директором Эрмитажа, и его женой, а позднее с сыном Бориса Борисовича Михаилом Борисовичем Пиотровским. У нее было очень много друзей в нашем музее, и прежде всего Евгения Борисовна Георгиевская, которая по ее совету перевела книгу о Матиссе. Лидию Николаевну очень радостно всегда принимали.
Поделиться книгой: