Юрка не решился приблизиться к матери. Посидел на лавочке во дворе. Заглянул зачем-то в дом к однокласснице Маринке. Так просто, посмотреть. Маринка дома сидела, вязала. Мелькали спицы стальные. Скелетов было у нее два, второй, скрученный и хрупкий, там, где живот. Юрку она не увидела, но почувствовала. Замерла, отложила спицы, будто уколоться побоялась, и стала вглядываться в пустоту. Юрка не захотел ее тревожить и скоренько улепетнул. Стало ему совсем грустно.

Куда теперь податься неприкаянной душе?

Комком невидимого пламени метался Юрка над землей, вровень с легкими облаками. И снова ощущал притяжение большого светящегося города, великанского замка. Щупальцы столицы нежно пульсировали, перекачивая желания, страхи, озарения. Мощные информационные потоки сливались в одно мутное море, и море плескалось, как большая, до краев наполненная чаша. Одновременно Юрка слышал речь сразу по нескольким радиоканалам и видел что-то неясное, но ужасно раздражающее по телевизионному. Ввинчивались трелью в густой звуковой поток телефонные звонки, треск трамвайно-троллейбусного несовершенства, гудение высоких вольт линий электропередачи. Трудно было вычленить из этого хаоса слабый писк человеческой мысли, еще труднее найти то, что ищешь, что должен найти.

Время от времени над городом вспархивали, подобно голубям, души погибших и умерших и, взлетев, целенаправленно устремлялись туда, где нет ни тревог, ни воздыханий, но только жизнь вечная. «Присоединиться, что ли?» — подумал Юрка.

Но тут он увидел темно-серую тень — не самолет, не птицу и не душу, спланировавшую сверху и юркнувшую в окно большого каменного дома. Юрка азартно вычислил окно, поглотившее тень, и ринулся вдогонку. Дом был старинный: дубовый каркас и рыхлый кирпич. Высокие, словно порталы, окна затянуты тяжелыми портьерами. Два скелета на кровати обнимаются — о, Господи! — любят друг друга. Мужчина и женщина. «Мужской таз отличается от женского, — вспомнил Юрка из учебника анатомии, — да, угол тазовой кости». Недавно готовился к экзамену. Стыдно ему не было. В углу комнаты скорчился, хихикая и посматривая почему-то на дверь, черный, а не серый вовсе. Черный? Тут затрещал дверной звонок, Юрка явственно уловил электрическую трель, периодическое замыкание и разрыв в цепи. Треск. Двое в постели резко отпрянули друг от друга. «Напугались», — понял Юрка и вылетел. Мир предстал ему, как замочная скважина. Любопытно, но противно. Тоже мне, мир.

Новое зрение вообще его раздражало. Скелеты раздражали: как они ходили по улицам, топтались в дверях учреждений и магазинов, сидели на скамейках и в креслах, ели и пили. Когда он опускался совсем низко и пытался всматриваться в людские лица, то не мог разобрать ничего. Лишь изредка видел смутные огоньки в черепной коробке, зеленый — желания, красный — ненависти, синий — страха.

У двоих, что в постели, не было огоньков. Даже желания, видно, не было. «Жизнь — подумал о них Юрка. — Жизнь».

И услышал вопль над головой. Вопль и мелкое злое хихиканье. Юрка поднял глаза и увидел, как из окна торпедой выскочил тот, черный, сжимая в когтях трепещущую и пищащую душу.

— Ты! — неожиданно для себя взмыл следом Юрка. — А ну отпусти!

Черный взглянул на него зло и удивленно.

— Двигай себе, блаженный, — посоветовал черный. — Это мой, по вашим же законам.

— На суде про законы объяснишь, — буркнул Юрка и, длинно вытянув руку, ухватил черного за локоть. Черный в шоке выпустил трепещущую душу, но немедленно выхватил откуда-то двузубое раскаленное копье. Юрка ушел в бок не задумываясь, будто драться в воздухе было для него привычным делом, бесстрашно перехватил оружие одной рукой за раскаленный конец, другой за древко и рванул на себя, крутанувшись.

Черный взвыл, вмазавшись в вертикальную металлическую конструкцию, и выпустил копье. Юрка немедленно устремился за черным, чтобы догнать и наколоть. Найти, наконец, реального врага было для него в радость. Можно взять и допросить. Или расспросить.

Черный не стал дожидаться Юрку, а устремился прочь, лавируя между крышами невысоких домов. «Куда?» — Юрка сделал «горку» и спикировал ногами вперед на черную фигуру так, что захрустел у черного позвоночник или что там у него под черной шкурой? Черный рухнул вниз, Юрка вместе с ним и не отпустил даже, когда накрыл их серой тенью троллейбус то ли автобус, беззлобный человеческий транспорт. «Отпусти», — захрипел черный. «Как же! — пообещал Юрка. — Копьем он будет драться!» — «Ты, молодой, — прошипел черный, — отпусти, говорю. За что калечишь? Это мой был. По закону». — «Новый закон вышел, — объяснил Юрка, ломая поверженного. И, окончательно и прочно перехватив черное горло рукой, спросил: — А ты кто?»

— Кто, кто, — хрипя, удивился тот. — Дьявол, вот кто.

— Дьявол? — обидно захохотал Юрка. — Какой же ты дьявол? Ты бес.

Юрка вдруг осознал смысл сказанного и выпустил черного. Они поднялись с земли, и бес сказал обиженно:

— Эта сволочь наша была, точно. Ты бы знал, дурак, кого спасал, не лез бы, небось.

— Кого? — насторожился Юрка.

— Убийцу.

— Какого еще убийцу?

— Профессионального.

— Ну да, — не поверил Юрка. — Наемные убийцы только на диком Западе водятся. Или в Италии. Ты, наверное, все перепутал, бес.

— Перепутал? А певца, совесть вашу, не он, что ли, убил? Поэта, который песни сочинял и пел? То и дело его гитару в магнитной записи слышу. До сих пор поете, кумиром сделали, а — убили.

— Он сам умер, — удивился Юрка. — Он пил, говорили. У него сердце.

— Пил, пел… Не убили бы, так не умер. Тот и убил, которого я сегодня на бабу загнал. Я его нарочно загнал, а мужа навел. Только ты мне праздник испортил.

— Подожди, — Юрка расстроился очень сильно. — Расскажи мне путем, верно ли знаешь, что поэт не своей смертью умер?

— Чего не знать? Своими глазами видел. Одни его к креслу привязали, чтоб не куражился якобы, и ушли, а убийца пришел попозднее. Так и договорено у них было. Приехал, машину во дворе оставил за два дома. Квартиру ключом открыл, ключи от этой квартиры много у кого имелись. Поэт-то увидел и даже обрадовался вначале, что хоть кто-то пришел. А этот, мерзавец, надел ему на голову и грудь пакет такой большой, полиэтиленовый, и на шее слегка веревочкой перетянул, чтобы следов не осталось. И все. Без воздуха долго ли задохнуться? И получаса не прошло, как дыхание кончилось. Тогда он мешок снял, веревочку-шнурочек в карман сунул, дверь закрыл и уехал.

— Зачем? — почти заорал в отчаянии Юрка.

— Как — зачем? — Ему велели, он и выполнил. Работа такая. Теперь по вашей линии аллилуйю будет петь.

— Может, разберутся? — понадеялся Юрка. — Кому следует, должны разобраться.

— Знаю я разные разбирательства, — махнул когтистой лапой бес. — Вот к нам бы попал, там бы надежно. Уже сидел бы в смоле по брови.

— А если вернуть? — завелся вдруг Юрка. — Вернуть его можно?

— Мне не по силам. Если ты только? — засомневался бес.

— Давай вместе! — позвал Юрка. — Где его сейчас искать, как думаешь?

— Ясно где: убийцу обязательно на место преступления тянет.

— Тогда пошли. Поможешь?

— Да уж попытаюсь, — ответил бес, набирая скорость. Летел он плохо, устало, что ли, и вообще был мелковат, вроде пожилого и прокуренного дворового хулигана, изрядно потрепанного с годами.

В квартире, куда они прилетели, полно было скелетов, то есть людей. Скелеты толпились, группировались, общались друг с другом, переходили из угла в угол. А за письменным столом у окна, в кресле у стола, скорбно сложив то, что у живых считается лицом, невидимая, сидела душа убийцы. Грустила, не обращая на экскурсантов вокруг никакого внимания.

— Музей сделали, — не то уважительно, не то презрительно обернулся к Юрке бес.

— Бери! — толкнул беса вперед Юрка. Бес проворно цапнул убийцу за плечо. Призрак дернулся, испуская истошные волны ужаса. Почуяв недоброе, шарахнулись скелеты-экскурсанты, как голые сучья в лесу под порывом ветра. Юрка поспешно сгреб одной рукой убийцу, другой беса и сквозь перекрытия старого кирпичного дома протащил наверх: разбираться, судить.

— Что здесь делал? — спросил он убийцу.

— Я не виноват, мне приказали, — задергался тот.

— Убить приказали? Кто? — настаивал Юрка.

— Одиннадцатый, — выразительно скосил глазами вверх убийца.

— Здрасте, приехали! А одиннадцатый — это кто?

— Откуда мне знать? Одиннадцатый — он и есть одиннадцатый. Звание такое. Шифр, — честно глядя на Юрку, доложил убийца.

— Прячутся! — возмутился Юрка. — Бандиты — те за кличками, а эти, значит, за цифрами. Потом цифры сложат в архив, а архив засекретят лет на сто или на двести. Ищи его потом! Кто одиннадцатый? — спросят, а окажется — когда кто. Сегодня — один, завтра, может, другой. Ну-ка, давай к нему!

— К одиннадцатому? — засомневался убийца.

— А чего? — поддержал неожиданно Юрку бес. — Нам-то он не указ.

Троица впорхнула в огромный служебный кабинет, как летний ветерок в открытую форточку.

Там, в кабинете, за монументальным столом сидел широченный скелетина и мучительно чесал голый череп концом шариковой ручки. Его стол был не столько стол, сколько сейф — стальной, с хитрыми запорами. «Эй!» — гаркнул скелету Юрка. Тот даже не поморщился, продолжал чесать череп, уставя в потолок пустые глазницы.

— С ним не так, с ним по-другому надо, — оживился бес и посмотрел выжидательно на Юрку.

— Ну, — одобрил Юрка, — давай, как умеешь.

Бес подскочил к сидящему и запустил когтистую лапу между нижними ребрами. «Душа-то у него запрятана тут довольно надежно, — пояснил бес, копаясь, как слесарь в сантехнике, — жиром подзаплыла. За душу его так сразу не проймешь. А мы за нутро».

Неожиданно скелет уронил ручку и скорчился. Попытался подняться, но бес цапнул его за коленку, и он рухнул, треснувшись черепом о край металлического стола.

— Сейчас, сейчас, — умиротворенно приговаривал бос и, присев, запустил когти в глазницы. — Поставь того гада в угол, — почти скомандовал он Юрке.

Юрка заинтересованно подчинился.

Когда начальственный скелет приподнялся и обрел зрение, в углу в максимально жалобной позе стоял убийца. Убийца был хорош: глаза белые, подкатаны вверх — одни белки. На трикотажной майке на груди — выходные отверстия: оскорбленный муж палил в спину из служебного «Макарова», так что отверстия выглядели весьма впечатляюще. Одиннадцатый, или как бы его ни звали, повел в угол взглядом и застыл. Бес ковырнул у него в ушной раковине. Скелет взвыл. Как он воет, к сожалению, слышно не было: Юрка воспринимал человеческую речь только в электромагнитном диапазоне или уж на телепатическом уровне, в прямом диалоге. Вопля он не слышал, но и вида хватало: скелет встал на четвереньки, запрокинул череп, разинул пасть, блестя металлическими зубами, и зашелся в крике. «Хорошо, — удовлетворенно произнес бес. — Достало».

— Иди к нему! — скомандовал Юрка убийце. Убийца шагнул к своему бывшему начальнику шаг, другой. Не закрывая пасти, тот перебежал в дальний угол кабинета и влип в стенку, дальше бежать было некуда.

— Ближе, — подтвердил Юрка.

— Ближе, ближе, — поддержал его бес.

Убийца медленно шел на начальника. Похоже, ситуация его устраивала. Наверное, не в первый раз он вот так приближался, внушая страх, к затравленному и испуганному. Ухмыльнувшись, он протянул руки к шейным позвонкам одиннадцатого. Скелет дернулся и упал.

— Душу вынимать будешь? — деловито спросил бес.

— А я могу?

— Кто же может? Ты — ангел смерти. Ты что, не знал этого?

— Нет, — искренне ответил Юрка. — Я ведь совсем недавно умер. Меня, кажется, тоже убили. Как же я — ангел? И зачем мне чужая душа?

— Ну, его душу можешь мне отдать, заодно, — деловито присоветовал бес. — Так-то он мне не по чину, сам прав таких не имею. Только подкараулить, если концы отдаст, или подстроить совпадение. А просто душу отнять — нет. Ты можешь. Твоя воля.

— Да бери себе, конечно, эту мразь, — сказал Юрка небрежно. — А скажи мне, бес, кто меня убил, не знаешь?

Бес не ответил «Ангел смерти!» — прогремело в кабинете. Юрка ошеломленно оглянулся. В широком проеме окна стоял огромного роста крылатый ангел, самый натуральный, не то, что он, Юрка, — в белоснежном оперении и с пылающим мечом в протянутой длани. А может, это был вовсе архангел, Юрка помнил схожее изображение, виденное в детстве, когда на пасху ходил с богомольной отцовой теткой в церковь святить куличи. Окно за спиной архангела слепило голубизною. Бес и убийца одинаковым движением попятились от лежащего на полу тела. «Ангел смерти!» — перекатывалось громом под сводами кабинета.

Тут, как назло, распахнулась тяжелая, утыканная шляпками гвоздиков дверь, и в нее заглянул чей-то бодрый скелет. Заглянул, увидел недвижимого начальника, дернулся, оглянулся на окно и сразу же глазницы рукой прикрыл, словно ударили его по зрачкам или ослепило. Но, вероятно, не поверив собственным глазам, скелет склонился над лежачим.

— Ангел смерти! — в третий раз воззвал к Юрке высокий глас. — Знаешь ли ты долг свой? Как смеешь ты вручать человеческую душу дьяволу? Велика вина твоя.

— Ладно, ладно, — пробормотал Юрка, опасливо косясь на меч. — Долги мои пока еще здесь все, на земле. Да и это ли человеческая душа?

Архангел шагнул вперед. Юрка растерялся — драться в данном случае было совершенно нереально. Ростом и то архангел был против него вдвое — как только поместился в кабинете? Но и сдаваться тоже не хотелось, поэтому, секунду помыслив, Юрка нырнул под протянутую длань и вылетел в окно. Удирая, увидел, как взлетел меч — не в него целя, в беса, — полыхнуло пламя, и искры посыпались, но бес выскочил уже в другое окно и, влача законную жертву, сквозанул понизу куда-то — Юрка за ним не следил. Сам он спланировал совсем в другую сторону, с облегчением признал станцию метро Дзержинского и нырнул под землю. «Пускай ищет, — думал Юрка, невидимкой пристраиваясь за массивной люстрой. — Тоже мне, слуга божий. Не зря, оказывается, архангелами полицейских звали. Ничего себе, порядки завели, один с копьем, другой с мечом. Был бы автомат у меня — другой разговор».

* * *

Каждому человеку дается предназначение, но не каждый об этом знает. Поэтому очень часто выступает человек не в своей, а в чужой роли и чувствует себя в ней неуютно. Одному в карты везет, другому — в любви, а они, может, наоборот хотели бы. Смотреть бывает странно и жалко, как человек мыкается. Так куклы-марионетки, которые хоть и послушны ниткам, все-таки вольничают, сколько возможно: то ноги завихляются, то руки распадутся, а то и вовсе голова с эксцентрикой. И все потому, что их назначение им неведомо.

Какая роль была уготована ему при жизни, Юрка тоже не знал. Не успел — короткая жизнь выпала.

«А почему я, собственно, должен быть именно ангелом смерти? — раздумывал он, давая кругаля по подземным переходам в поисках выхода наружу. — Значит, и другие ангелы есть? Я ведь вовсе в ангелы не рвался. И опыта у меня нет. Никакого опыта, ни ангельского, ни людского. Сейчас бы со своим курсом как раз на картошку ехал — опыта набираться. Интересно, почему студентов всегда на картошку отправляют для начала?..»

Сгоряча он пролетел пару лишних остановок по тоннелям, пока сориентировался. Посидел еще на неудобной, в несколько деревянных брусков у гранитной стены, скамейке. Наверное, ангелы так себя не ведут, на скамейках пыльных не сидят, но к положению своему новому Юрка пока не привык, поэтому легче было придерживаться знакомого образа жизни, человеческого.

А чем, интересно, положено заниматься ангелу? Ангелу смерти?

Убивать?

Впервые Юрка убил человека, когда его и еще десяток салаг бросили на точку после учебки. Там из кишлака душманов вышибали и в общем-то вышибли еще до их приезда, прибыли на готовенькое. Деды, усталые, но взвинченные, словно бы под кайфом, устроили новоприбывшим проверочку. Позвали Юрку, подвели, показали: «Вон — дух, давай, зарежь». — «Да ну!» — замотал головой Юрка. «Еще кочевряжится, — оскорбились деды. — Всю работу за него сделали: поймали, привязали, режь — не хочу, салажня небитая». Ругались они лениво и побили Юрку лениво, но жестоко, чтобы не было охоты пререкаться дальше. Поставили на ноги, Юрка поплевал кровью, ему всунули в руку нож — местный обоюдоострый кинжал. Подтолкнули: «Иди». Дух стоял привязанный. Юрка приблизился, стараясь не смотреть в лицо, видя только редкую клочковатую бороду и ощущая горько-сладкий привкус крови во рту. Он хотел убить его скорее, чтоб не мучился, и ткнул ножом слева, но нож непослушно скользнул по ребрам и распорол живот. Живот как-то разом распался, и, прежде чем хлынула кровь, Юрка увидел переплетения внутренностей, и его затошнило. Он стал бить ножом в грудь, в горло, заливаясь чужой кровью и собственной блевотиной, ничего не слыша, будто уши заложило, будто по уши уже в крови. Казалось, человек, которого он должен был убить, не умрет никогда.

Потом весь вечер и всю ночь Юрку колотило. Ребята успокаивали: «Все правильно. Мы должны знать, с кем идем в бой». А он знал: их всех потом будут судить. Соберут и устроят суд. Армия эта, век бы в ней не служить. Афган, будь он проклят. Красивые были бы места, если б меньше там стреляли.

А ведь как ни стреляли — жив остался! Смех один — Афган прошел, а дома убили. Там все мечтали об одном: уцелеть и живыми домой вернуться. Вот и вернулся. А сколько ребят не вернулось, там полегло… Он вспоминал погибших восемнадцати, девятнадцати лет от роду, до его возраста не доживших, и не успокаивался. Несправедливость судьбы к нему самому не казалась менее горькой оттого, что к другим эта капризная дама была еще более несправедлива. Так только со стороны кажется, что несправедливость по отношению к другим вроде уравновешивает несправедливость по отношению к тебе. Ни черта она не уравновешивает, только тяжелее становится.

Помянув черта, Юрка вспомнил своего нового знакомца — беса, а с ним и одиннадцатого, начальничка, брошенного на произвол судьбы. «Поискать, что ли, поговорить?» Юрка сорвался со скамейки, окончательно покинув метро, но порхать над столицей ему не хотелось. Напрягшись, он постарался представить, где может находиться треклятый этот одиннадцатый. Действительно увидел: в медпункте того самого учреждения, где они с бесом уже побывали, в белой палате. «Так даже удобнее», — решил Юрка, хотя почему так удобнее, едва ли мог объяснить.

В белой палате он оказался сразу, безо всяких полетов, удивившись и обрадовавшись своему умению. Скелет начальника теперь был чуток — сразу повернул к нему пустые глазницы. «За мной пришел?» — спросил он Юрку беззвучно. «За тобой», — подумал-ответил Юрка, ангел смерти.

Слов ни тот, ни другой не произносили, да слова были и не нужны. Мыслями переговаривались, так получалось проще.

— Значит, все кончено. Обидно. Рановато мне еще.

— Тебе — рановато? — возмутился Юрка. — Ребята втрое тебя младше в земле лежат, а ты? Не ты ли их на смерть посылал?

— Я-то? Я всегда был честным и добросовестным. Мне приказывали, я выполнял. Я одиннадцатый, а не первый и не третий, Звено в цепи.

— Вас бы самих на цепь посадить, — не удержался Юрка. — Поэта за что убили?

— «Все поэты будут на кол надеты». Это народ сочинил. Народ так считает. Поэтам когда-то языки вырывали, но потом додумались: достаточно вот тут связочки голосовые подрезать, и все, уже ничего никогда не скажет. И дети потом безголосые родятся. Да, дети немые — научиться-то им не у кого. Кричать еще могут, а петь — нет.

— Не увиливай! — прервал Юрка. — Будешь темнить — отдам твою душу дьяволу.

— А разве есть дьявол? Лично я верю только в маленького-маленького личного бога. В того, который опекает, подсказывает иногда, нашептывает. Это и не бог даже, а боженька, внутренний голос мой. Поскольку он был со мной, я понимал, что лучше других людей. Я ведь не дурак. Не урод. Не негр. Или, например, женщина — ей же хуже. Или — житель развивающейся страны. Симпатичное словцо — развивающаяся? Раньше говорили: отсталая. Иногда надо отстать, отойти назад, чтобы разбежаться для прыжка вперед.

— Ладно, поговорили. По делу отвечай. Поэта ты приказал убить? — не отставал Юрка. — Нечего мне зубы заговаривать. На меня смотри, что в стенку уставился, что надеешься на ней увидеть? Бога своего личного, карманного? Не увидишь, убогое ты безбожье, потому что утерял его в пути. Перочинный ножик потеряешь и то жалко, а бога?

— Я ничего не приказывал. Я только передавал. Это было нужно в высших целях, в целях государственной безопасности. Ему не удалось перерезать связки. Его голос знали слишком хорошо. Если бы он спел против Афганистана, пришлось бы кончить, еще не начав. Я никого не убивал сам. Знал свой долг, свое место. Мне даже нравились его песни. Некоторые из них.

— Тогда скажи, — потребовал Юрка, подступаясь вплотную к лежащему, — от кого поступают приказы? Кто решает за всех?

— Звезда, конечно, — не задумываясь, ответил одиннадцатый, и Юрка понял, что выпытал у него чистую правду, как на исповеди — последнюю правду.

— Какая звезда? Где она? — но умирающий уже выдохся, мысли смешались, в них не было стройности ответов. «Надо бы с семьей попрощаться», — мелькнуло осмысленное среди неясных обрывков.

— Кончается, — хрипловатым дискантом подтвердил неведомо откуда появившийся рядом знакомый бес. — Так что, я беру?