Сашка. Книга вторая

– Ладно, скажу: она мне нравится.

– А я? Ты же простил меня, – в глазах у Любы заблестели слёзы.

– Мне это казалось…

– Что ты сказать этим хочешь?

– Да только то, что передо мной не исчезает картина, как бригадир трусики с тебя стягивал.

– Что ж это такое, Саша? – с рыданием ответила она. – Хорошо… Я всё поняла. Я не могу больше такое терпеть. Вернусь к себе. Одумаешься – позови.

Она сложила тряпьё в чемоданчик, постоянно всхлипывая, и ушла, оглянувшись у двери. Когда она ушла, он достал из чехла аккордеон, который купил недавно, и стал наигрывать, заполняя тишину одиночества грустью, облечённую в звуки.

На другой день Аня снова не пригласила его к себе – посидели у отца, выпили вина. Разговорившись, отец стал расхваливать дочь и пообещал, что в случае, если найдётся порядочный муж, то он подкинет деньжат и перепишет на неё дом с садом в Ярославле. Сам он в этом случае отправится в Рязань заключать мировую с супругой.

28

Аня пригласила его на третий день. Сашке её квартира показалась похожей на храм, где Аня как будто излучала свет. Они сидели за чаем, он тыкал ложечку в вазу с вареньем и, не отрываясь, смотрел, смотрел на неё. Она, кажется, говорила про варенье, про работу, но он не слушал. Иногда она задерживала взгляд на нём, и тогда темнели глаза её. Шло время, а он продолжал сидеть, витая в атмосфере рая. Вздрогнул, когда она взяла его руку.

– Ты на меня глядишь, как будто не видишь, – шепнула она, озарив Сашку синим огнём.

Он сжал её тонкие руки не сильно, трепетно и сказал:

– Аня, я в тебя влюбился, никогда со мной такого не было. Смотрю, а ты словно и не женщина, а воображение, да, ты – моё воображение, которое передо мной сидит.

– Милый Сашенька, – на глазах у Ани появились слёзы. – Ты моё счастье! Я никогда не думала услышать это… За такие слова умереть не жалко. Спасибо, спасибо тебе…

Полетели ночные часы, а они сидели у стола, на котором стояли чашки чая, и держались за руки.

– Сашенька, давай приляжем, – она тихо шепнула, осторожно разжав его пальцы. – Тебе на работу с утра. Поспи, а я караулить сон буду твой.

Он лежал на спине, она около – на боку, положив руку на грудь ему, слегка шевеля по ней прохладными пальчиками. Он чувствовал себя плывущим в небе. В этот момент он был, казалось, не мужчиной, лежащим с женщиной, готовой его ласкать, желающей ему отдаться, а облаком. И даже не почувствовал, как она сунула между ног его свою ножку; его блаженное состояние непроизвольно и плавно переплыло в сон. Перед утром он проснулся от дыхания её губ, которые нежно бродили по его лицу.

– Проснулся? – нежный шёпот. – А я сон твой караулю, не спала.

Губы её приблизились к его губам. И внезапно увидел он женщину, желаемую, и руки потянулись к ней.

– Отдыхай, мой любимый, я сама, – буднично шепнула она.

Прижав горячую ладонь к его губам, она другой ладонью нежно погладила ему грудь, живот, и пальчиком оттянула резинку трусов. Он смотрел в упор на неё, желая вернуть ощущение светлого облика, но её ласки мешали ему, и уже привели к состоянию, когда мужчина перестаёт владеть собой. Но она не отдавала ему инициативу, ловко и изящно сев на его живот, Он, блаженствуя, почувствовал её. А она принялось покачиваться, ускоряясь и сопровождая движения стонами и шёпотом.

Рассвело. Они лежали. Она наклонилась над ним, улыбнулась. Он на неё смотрел широко открытыми глазами. Увы, прежнего ощущения не было, а вместо него он видел довольно уставшее от бессонной ночи лицо, и небольшой прыщик у носа. «Что я навыдумывал, – невольно подумал. – Женщина обыкновенная, и не такая красивая, как Люба». Уходил он с неприятным ощущением раскрывшегося обмана. «Этого не должно быть, всё вернётся, не бывает так» – успокаивал он себя. Но весь день, когда представлял он её, почему-то навязчиво появлялся перед глазами его этот прыщик.

Вечером он снова пришёл. Она ждала. Стол ломился от угощения – бутылка вина, множество закусок. Но он ничего не видел, а только то, что боялся – её прыщик; былого неземного ощущения не было. Зато что-то зажглось где-то внизу живота, и тут же захотелось опрокинуть эту женщину навзничь и овладеть ей, упиваясь податливым телом.

29

Из Москвы приехал инженер путеец, Забаев. По его методу сразу же начали прокладку рельс на откаточном штреке. Сашка с напарником сидел в курилке; курили и, молча, слушали болтовню присутствующих горняков. Выкурили по одной, Сашка встал, чтобы направиться к выходу. Но задержал напарник:

– Подожди, Саша, посидим, ещё давай курнём.

Выкурили. Но напарник просит ещё хоть пару минут посидеть. Уже потом он рассказал, как голос внутренний его к месту пригвоздил. И как после этого не верить в предчувствие, оно спасло им жизнь. Едва они встали, чтобы пойти по штреку вниз, как услышали грохот. Когда подбежали к зеву откаточного штрека, там уже толпились горняки, к которым вскоре присоединился директор шахты, бледный, как мел. У барабана лебёдки трясся такой же бледный лебёдчик и повторял лишь одно:

– Позабыли сцепить, позабыли сцепить…

Оказалось, вагонетку с инструментами сцепили с тросом лебёдки, а две другие, с цементом и песком – не сцепили. А они стояли на прямой линии. Столкнуть их было трудно, и лебёдчик попросил рабочих подтолкнуть их. Толкнули, а они, не сцепленные, покатились, ускоряясь, под уклон по линии, туда, где в это время находилась работающая смена.

Рабочие спустились с директором во главе. Замелькали фонарики внизу. «Несут…» – кто-то выдохнул. Это несли мёртвого Забаева и покалеченных горняков. Сашка увидел ребро, торчащее из тела одного горняка. Он умер потом в медпункте. Глядя на окровавленные тела, Сашка представил на их месте себя – он был в одном шаге от смерти.

Решили всем участком после похорон собраться в Доме профсоюзов, помянуть товарища и Забаева. Начальник участка попросил Сашку позаниматься подвозом спиртного и закуски, сунув ему пачку двадцатипятирублёвых купюр и листок бумаги – записку в центральный ресторан. Сашка взял с собой помощника и, наняв такси, поехал выполнять поручение. Записка адресована была шеф-повару. Им оказалась миловидная женщина. Улыбаясь Сашке, она отпустила всё необходимое, и сказала, что он может к ней и без записки обращаться. Её улыбка согрела Сашкино сердце и заслонила облик Ани вместе с её прыщиком. «Что такое любовь? Я не читал в романах, чтобы она бывает вот такой быстротечной. Может, я такой – влюбчивый и непостоянный?» – подумал Сашка, когда сидел на поминках. Эти размышления его прервал начальник участка, подсевший к нему:

– Александр, как тебе моя племянница?

– Какая племянница?

– Да Нелька, в ресторане. Приятная, правда? И не замужняя, – он хитро мигнул Сашке. – У неё, правда, недостаток: к ней заглядывает наш директор. Но я этого тебе не говорил.

Странно – к Анне перестало тянуть. Стал её избегать. Что с ним было? Ведь серьёзно влюбился, чудное было состояние. Но всё прошло. Начинать роман с Нелей было лень. Плюнул на всё он и сел за книги. Теперь читал, – сам обратил на это внимание, – не так, как прежде: вглядывался в строки, стараясь понять, на каких опорах они держатся, почему одними книгами зачитываются, а другие не дочитывают до конца. Вероятно, нужен стиль. А как найти его? Он написал бы большую повесть о мытарствах, рассказал бы благополучным молодым людям, как тяжело выкарабкиваться со дна жизни и как там остаются такие, как он.

Чтение книг всё же прерывало воспоминание о Любе. Они не встречались, обходили друг друга на работе, хотя он знал, что вряд ли она не думает о нём. И он не ошибся: она незвано пришла тёмным вечером, и он, не ломаясь, согласился на мировую, и ночь их была обворожительной.

Итак, с Любой у него снова настал медовый месяц. Оба были счастливы. Он как будто вновь обрёл семью. А Люба, для спокойствия его, добровольно перешла на строительный участок местного ТЭЦ, подальше от бывшего бригадира. И чтобы вообще убрать все причины для ревности, договорилась с начальником отдела кадров ТЭЦ, чтобы мужа поставили в турбинный цех дежурным слесарем. После той аварии Сашка и сам подумывал выбираться на поверхность. Теперь он подтягивал сальники задвижек, сметал пыль с приборов или спал в ночную смену, подложив под голову фуфайку; днём же, кроме своей работы, помогал ремонтникам ремонтировать турбину, освоив вальцовку трубок бойлеров.

Бригадиром, а по совмещению и сварщиком, был Гриша Болгов, атлетически сложенный мужик, не умевший сидеть без дела даже в обеденный перерыв. Для бригады он был – родной отец: интересовался, кто, чем живёт, без совета или без помощи, если кому нужно было, не оставлял. Исподволь узнал он всё и о Сашке, и сам привёл его в самодеятельный кружок, где занимались певцы и музыканты. Руководитель оркестра была женщина средних лет, Вера Павловна. Проверив Сашку на разных музыкальных инструментах, она посадила его на место гитариста. Сама же прекрасно играла на пианино. Сашке даже показалось, что он впервые услышал этот инструмент, влюбился в него, и скоро уговорил руководительницу научить его игре на клавишах. Она согласилась заниматься с ним два раза в неделю, за что Сашка должен был платить ей по двадцать пять рублей.

Начались концерты. Первый, уже с участием Сашки, был седьмого ноября, а второй, где он исполнил сольный номер, – перед Новым годом. От ТЭЦ вскоре получили молодые однокомнатную квартиру. Любу ценили на работе, а Сашку – больше за музыкальные способности. Ну и что, Сашка, жизнь снова наладилась?

Нет, спокойной жизни, видно, не увидеть больше бедному парню. Как-то подошёл он к вахте после смены, а на пропуске вахтёрша ему шепнула:

– У тебя не болит ничего? Всё равно, сходи в медпункт, там Любку твою лечат.

Вернулся на территорию Сашка: намёк понял. Медпункт был закрыт. Стал он стучать в дверь, но внутри тихо. С полчаса походил он вблизи и направился домой, пожав плечами в ответ на взгляд вахтёрши. Но Любы дома не было. Вернулся на ТЭЦ. Вахтёрша затараторила:

– Зачем ушёл? Они выскочили, когда ты убрался. Любка твоя красная, помятая – видно её рыжебородый хорошо лечил.

Через проходную в это время проходил знакомый Сашке слесарь. Услышав вахтёршу, он остановился, отозвал Сашку в сторонку и сказал:

– Послушай, она правду говорит. Ребята хотели тебе рассказать, да не мужское это дело, но раз уж узнал, то не сомневайся. Блядь она, не доктор, так другой бы: перед всеми задом крутит. Мало ей тебя. Такие бывают…

Слушать такое про жену – не дай бог никому. Не говоря Любе ни слова, перебрался Сашка в общежитие. Она не удерживала: видно, поняла, что вновь выплыл наружу её «левак». Недавно ещё обретшая относительный покой, вновь смутилась Сашкина душа от осознания бесполезности его стремлений жить как иные порядочные люди, строить семью. Ему на роду написано другое. И всё чаще стал он думать о том, что стоит ли обременяться браком. Не лучше ли самому, живя холостяком, навешивать рога на лоб муженьков, чем носить их на своём. А пока что – чтение книг? А может, пьянка? Сашка выбрал чтение. Однако, теперь он, читая про романтическую любовь, подвергал её критике. Врёте вы, господа писатели! Мечтаете, а, оторвавшись от рукописи, бредёте сами по истоптанной тропе банальных бытовых измен; а после прячете себя в свои глупые сказки. Жизнь проста: у здорового мужчины бывает в жизни до сотни женщин; и откуда же они берутся? Да благоверные это наши, они самые. Любовь – мираж, как его чувство к Анне. Даже самую большую любовь нет-нет, да и разбавляют посторонние симпатии к другим женщинам. И никуда от них не деться: милых женщин на свете слишком много…

30

Разочарование в женщинах вообще присуще людям пожилого возраста, а молодые мужчины если и подвержены ему, то ненадолго. И синие глаза стройной девушки, которая работала в строительной бригаде на изоляции стальных труб, Сашку возбудили сразу после того, как он один остался. Не затягивая в долгий ящик знакомство, он к ней подошёл и пригласил в кино. И увидел по её искоркам радости в больших глазах, что начался новый роман. Но произошла неувязка: лаборантка, навязывающая ему себя без успеха, задержала его и предупредила:

– Не в ту тебя сторону, друг, потянуло. Я о Кларке. Ведь ей восемнадцати нет, а папа у неё о-го-го… Влипнешь в историю. – Хихикнув, она добавила. – А со мной не будет у тебя проблем. Не пойму, чего теряешься: я тебя жениться не зову, я так зову.

Было о чём задуматься молодцу. Голубые глаза – это красиво, но большой риск. А Клара после похода в кино стала подбегать к нему на работе в обеденный перерыв, принося булочки с кефиром и готовая кормить его с ложечки. Что было делать? Он не отказывался от продуктов, и только дивился способности женщин быстро узнавать о свободном статусе мужчины. В конце концов, решил не связываться с младенцем. Спасаясь от ненужного соблазна, вечерами, взяв запасной ключ от музыкальной комнаты, он закрывался и до полночи извлекал звуки на гитаре или пианино.

Клара быстренько испарилась из его жизни, а вот Люба – нет. Её долгий взгляд, сопровождающий его во время случайных встреч на станции, не был ему безразличным. «Зачем испортила всё, – думал он. – Ведь нравлюсь ей. И чего ей у меня не хватало? Хорошая семья была бы…» Однажды он перекусывал в столовой общежития, и там услышал, как какая-то девушка крикнула:

– Любовь Фёдоровна, подойдите.

Откуда тут взяться Любе? Но подошла к стойке миловидная женщина, которую он часто видел на кухне. Не знал, что она тоже Любовь Фёдоровна. Посмотрел на неё. Она, почувствовала его взгляд, и сама глянула внимательно. С этой улыбки и завязалось их знакомство. На второй день он, сидя за столиком, кивнул ей. Она подошла, и он спросил, не Акимова ли фамилия её. Вопросительный взгляд её стал весёлым, когда он сказал, как звать его бывшую жену, у которой девичья фамилия Акимова. Добавил, что жена ушла от него. И в этот же вечер знакомая привела его домой – маленькую комнатку в бараке. И едва оказались они одни, как она стала снимать с себя платье, шепча: «Можешь представить – я год уже не обнималась с мужчиной…» Когда он замешкался, раздеваясь, она помогла ему. И сразу потянула его к себе. Насчёт продолжительного отсутствия у неё мужчины не соврала: застонала от боли. Следующим вечером он поспешил к ней, хоть чувствовал, что близости духовной здесь не получится: какая-то она грубая. Но большое удовольствие, испытанное с молодой женщиной, обладающей физически конструкцией юной девушки, потянуло его повторить то, о чём мужчины обычно говорят: «неповторимо!». Но его ждало разочарование: «неповторимое» в Любе обрело обыкновенность, которая присутствует у женщин, постоянно общающихся с мужчиной. «Быстро приходит у них всё в норму», – подумал он, а ещё подумал о том, что здесь чувствами не пахнет, просто он получил урок по анатомии. Зачем ему это? Хотелось бы привязаться к женщине, которая воспринимала бы его грусть, радость, понимала бы его.

Возвращаясь от неё утром, он был остановлен милицией, проезжающей мимо на дежурной машине. Из машины вышел плюгавый сотрудник; он в упор глянул снизу вверх на Сашку и проскрипел:

– К Любе ходить напрасно наладился… Жены мало?

Сашке бы ответить ему, мол, не пойдёт больше к ней. Но нет же…

– Тебе-то какая забота? – грубо бросил ему Сашка. – Не даёт? Так правильно делает, посмотри на себя. Ей это надо?

Больно ударил Сашка низкорослого мужичка, который без успеха осаждал Любу. Кстати, знал Сашка, что мент этот женат и имеет двух детей, и поэтому с ним связываться у Любы резона не было. Плохо глянул сержант на Сашку и прошипел:

– Ну, ладно, молокосос. Будет у нас встреча.

Сашка только улыбнулся, не подозревая, насколько этот случай изменит его жизнь.

31

Вновь отправился Сашка к другу Косте. Выпили. Побеседовали. Когда допили вторую бутылку, Костя посоветовал другу поспать у него. Надо было остаться. Но не послушался Сашка и, попрощавшись, потопал в общежитие. Было темно. Он плёлся, пошатываясь, вдруг оступился, упал и потянул внизу ногу. То ли вывихнул, то ли растянул. Стал подниматься и, не смог удержать равновесие, снова упал.

– Кто здесь ползает? – грубый голос.

Увидел Сашка, что это два дружинника с повязками и сотрудник милиции. Сотрудник – старый знакомый.

– Я говорил, что встреча будет, – его узнал плюгавый сержант. – Поднимайте, получит путёвку в вытрезвитель!

«Гадёныш!» – подумал Сашка. А его уже взяли под руки и поставили на ноги.

– Ой-ой, – закричал Сашка, когда ступил на повреждённую ногу. – Я ногу, кажется, вывихнул, отстаньте!

– Придуривается, – хмыкнул милиционер. – Тащите к машине.

– Послушай, мент, – сдержав стон, обратился к нему Сашка. – Я ведь не вру, правда, сильно потянул. Подвези до общаги. А Любке я скажу, чтобы тебе разок дала.

Дружинники захихикали. А милиционер, зубами заскрежетав, подошёл к согнувшемуся, как ветка ивы, Сашке и, упираясь пятернёй ему в лицо, толкнул его с силой. Дружинники не успели его подхватить, и он рухнул на землю. С трудом встал; но сержант повторил тычок. Только на этот раз Сашка, немного отрезвевший, так упал, что наотмашь ладошкой врезал милиционеру по лицу. Крепко врезал, и как бы случайно. Милиционер упал, брызгая кровью из повреждённого носа.

– Попал на отсидку… – просипел он.

Дружинники очнулись и схватили Сашку под руки. Его завели в дежурную часть; сержант ещё держал платочек у разбитого носа. Составили протокол, дружинники расписались и ушли. И началось избиение. Бил плюгавый, бил дежурный лейтенант и, особенно больно, – рядовой амбал. Сашка напряг мышцы, боясь за почки. Но потом потерял сознание. Когда очнулся в изоляторе, тело и лицо – одна сплошная опухоль, в голове шум. Шум продолжался с неделю, но боль в теле прекратилась позже. Прислали следователя. Ей оказалась щуплая женщина. Она своё отношение к Сашке обозначила сразу:

– Такого выпускать на свободу нельзя. Я бы тебя не выпустила.

– Бодливой корове рога бог не дал, – ответил Сашка, которого в последнее время посещало отчаянье и ощущение полного обрушения всего, так что теперь бояться этой бабы было бы просто смешно.

По её кратким вопросам Сашка понял, что ему хотят повесить серьёзное дело – нанесенье увечья сотруднику, находящегося при исполнении. Свидание ему дали лишь через месяц. Пришла Люба. Оказалось, что все сбережения она направила на налаживание контакта со следователем и судьёй, и на адвоката.

Вскоре отправили Сашку в Уфимскую тюрьму, на экспертизу по вменяемости. В просторной камере было человек сорок. На середине стол и лавки. Накурено так, что надзиратель ничего не видел в дверной глазок. Здесь сблизился Сашка с сокамерником, лет тридцати. Звали его Володя. В тюрьме он не первый раз. Парень не глупый, но чем-то пуганный: когда камера открывалась, он вздрагивал. В этот раз закрыт был за подложное удостоверение члена КПСС, которое он сделал с помощью дядьки, который работал в обкоме. За что прошлые отсидки – собирался рассказать. Но не до историй было Сашке: комок горечи торчал у него в душе. «На роду у меня, что ли, написано просидеть всю жизнь в неволе?» – задавал вопрос он себе, в ожидании суда. Столько сделал усилий, и всё прахом, как будто и не было свободы. Ведь почти выбрался. Если бы не Люба. От неё трещина. Конечно, она началась раньше, в детстве, но ведь почти залепил…

Володя, видя настроение знакомого и, видимо, догадываясь о причине его, сказал:

– Нос не опускай, я в первый раз одиннадцать годов отсидел, и ничего, не подох.

– По малолетке, что ли, сел? – удивлённо спросил Сашка.

– Ну да. Хочешь, расскажу. Подсаживайся ближе.

Сашка сел на его нары; и тот стал рассказывать:

– С малолетства я с ворами якшался. Сам тоже подворовывал. И вот один раз знакомые мои собрались на дело большое. Я стал умолять, чтобы меня взяли. Сначала они упирались – дело не простое, из Ленинграда надо было ехать во Владивосток, такая прогулка. У них там кореш выбился в люди – на какой-то базе заместителем директора работал. С этого-то и возникло дело. Пожилой вор, в конце концов, решил и меня взять, сказал: «Может, пригодится». Мне тогда пятнадцать стукнуло. Приехали, короче, во Владивосток. Встретил нас кореш. Затеял он ограбить склад по его наводке. У нас была схема, где обозначены были пост сторожа и месторасположение нужного нам контейнера, который мы должны вскрыть. Сторож вооружён, но предполагалось его оглушить и связать. Товар же нам предстояло вывезти на ведомственном грузовике, сбив замок гаража, на побережье, где нас должен был ждать катер с покупателями, которые сразу рассчитаются. Всё пошло сразу гладко до сторожа: оглушить не сумели и он, весь в крови, одному врезал и добрался до ружья. Финка его успокоила. Мне жалко было его. Да и страшно стало. Но остальное прошло по плану. Контейнер оказался набитым женскими шубками. Отвезли их на берег. Катер нас ждал. Встретили нас китайцы или японцы – узкоглазые. Отдали им товар, денежки получили – два чемодана сотенных. Возвращались в разных поездах; у каждого потрёпанный чемодан: заранее приготовил кореш. Но вычислили нас быстро. Правда, успел я тётке, которая пригрела меня, на новый дом денег подкинуть, и малость погулял. Короче, повязали всех. Убийство сторожа взял я на себя – но всё равно вора старого от пули не отмазал: он шёл организатором. Возили меня во Владивосток, там я ломал комедию – показывал, как убивал. Корешу прокурор просил расстрел, но дали максимальный срок. – Володя потянулся и продолжил. – Когда вышел, мне исполнилось двадцать шесть. Слушай, заодно расскажу, что дальше было.

– Лучше в другой раз, ладно? – Сашке стало тоскливо: «Неужели до конца жизни буду слушать подобное?»

Признали Сашку нормальным и отправили обратно – В Стерлитамак. Время катилось в ожиданье суда. С адвокатом, которого наняла Люба, увиделся он перед судом. Это был гладенький мужичок, на дорогом пиджачке которого прикручен был ромбик высшего образования. Очень удивила Сашку позиция его:

– Вот что, дорогуша, на суде сделай вид раскаявшегося человека. Не лепечи, что ударил случайно. Для судьи это повод подумать, что юлишь, не раскаиваешься. Да, ударил, потому что был пьян и не управлял собой. Но об этом жалеешь и приносишь извинения сотруднику. Запомнил?

– Он и добивается, чтобы я сознался, что специально ударил.

– Да так и выходит, как не понимаешь! – вскрикнул адвокат. – Влип ты по уши, парень, и, чтобы ты не говорил, это слова, а разбитый нос – факт. Говори, как учу, не то пяток получишь.

Скользким показался адвокат Сашке. Но хорошую Сашке характеристику с работы на суд представил, и показал судье вырезку из Омской городской газеты, где изображён был Сашкин портрет, а под ним написана статья о лучшем на строительстве каменщике. Газету, конечно, дала ему Люба. Всё-таки, она молодчина! Вот только не сможет, вертихвостка, ждать его, если осудят, закрутит…

Сашка на суде упёрся и говорил только то, что было. Дружинники врали дружно, но всем присутствующим было понятно, что они смущаются и путаются в показаниях. Даже судья головою покачала. А вот рабочие с ТЭЦ говорили о нём только хорошее, и, их слушая, Сашка низко опустил голову и вытер слёзы. И это не ускользнуло от внимания судьи, пожилой женщины со строгими, но печальными глазами. И уж как не пытался милиционер представить дело так, что напившийся хулиган сознательно избил его, сотрудника при исполнении служебной обязанности, и как не резвился молодой прокурор, припомнивший прошлый Сашкин срок и запросивший пять лет, судья дала ему всего год и четыре месяца заключения. Значит, отсидеть осталось год. Когда уводили его из зала суда, Люба сказала громко:

– Держись, Сашенька, буду ждать.

32

В зону прибыл он с гитарой – её передала ему Люба. Там он увидел Вовкиного дружка, грузина Алика. Тот как будто Сашке обрадовался, усадил за столик и накормил ломтями жёлтого сала, окороком и консервами, поставил даже бутылку водки. Сашка понял, что Алик здесь в авторитете. Оказалось, у него немалый срок, несмотря на то, что мать его в Грузии работала прокурором и связь с Москвой, конечно, поддерживала. Знакомство с Аликом, да и музыкальные способности помогли Сашке безболезненно вжиться в порядок зоны. Сразу же нашлось место в небольшом оркестре, в котором Алик спасался от скуки, посадив себя за барабан. И работу Сашке дали нетрудную: катать вагонетку со стружкой из мебельного цеха к котельной. Командовал котельной сутулый, с глазами навыкате, зэк, которому сидеть оставалось три года. Оглядев цех и покричав недолго, он шёл наверх, в свою каморку, неся напряжённо плечи, как будто на них навалили камень. Издалека он казался стариком, хотя было ему тридцать лет. Иногда в котельную приходил теплотехник, накинув на форму лёгкую куртку. Помня о случае, когда до него придирчивого теплотехника сожгли в топке, он поддерживал дружеские отношения с заключёнными, передавал им с воли чай и курево. Близко к котельной располагался сушильный цех, где сохранялось тепло и приятно пахло досками. Здесь шестнадцатый год правил худой и сморщенный от постоянного чефира зэк, отзывающийся на имя Лёха. Густой чефир он заваривал в кочегарке, в жестяной, высокой банке. Чефир – всем был здесь другом: развеселит и кровь погоняет. Называли его «купеческим чаем».

Итак, вжился в лагерную жизнь Сашка, но… Недавняя воля, где он какие-то строил планы и свободное время отдавал любимой музыке, чтению книг и влечению молодости, – эта оставалось в душе. По совету Алика он поступил учиться на кочегара, чтобы зимой оказаться в тепле. Вечерами читал, чувствуя, что книги, не как другим, заменяют ему и чефир, и картёжные игры, и слушанье тупых пересказов чьих-то историй. Одновременно ему пришло в голову излагать мысли с помощью дневниковых записей. Эту мысль подогревала мечта когда-нибудь описать о долгих своих мытарствах. Вскоре привычка вести дневниковую запись укрепилась в нём и превратилась в необременительную необходимость.

Дневниковые записи Сашки Ерёмина

10 Сентября

Подошла осень. На репетиции только мешал оркестру: одолевали мысли. Снова подкинула судьба мне испытание, через которое, думал, уже прошёл. Нет писем от Любы. Понятно. Болят руки: накануне пришлось таскать носилки с песком. Записаться нужно бы в школу – меньше будет времени на раздумья.

15 Сентября

Мог проспать на работу. Во сне видел Вовку – как будто я маленький, а он принёс мне конфеты. Алика посетила мать. Люба не пишет. Скорее всего, скрутилась… Попрошусь о переводе меня из котельной в станочный цех – в нём больше заработок. В последние дни стали плохо кормить – сегодня на обед принесли кусок ржаного хлеба и чашку баланды. И в ларьке ничего нет, даже хлеба. Зато приятно пройтись по воздуху: обдувает ветерок, приходит ощущенье свободы. Я её легко потерял… Здесь, впрочем, как и я, многие сели совершенно случайно. Правду говорят: не зарекайся от тюрьмы. А чаще попадает сюда тот, кто по течению плыл. Таких пловцов тащит на пороги. Плыть нужно по-всякому – и против течения. Такая у меня появилась диалектика. Набрался словечек, грамотей с начальным образованием. Напишу Любаше ещё письмо. Алик сегодня сорвал репетицию: ключи от инструментов были у него, но он ушёл на свидание с матерью. Я близко подошёл к забору, где вахта, чтобы вызвать дежурного и попросить его забрать ключи, но вдруг взяла такая меня тоска от мысли, что вряд ли ко мне кто-нибудь приедет. И тогда я, плюнув на репетицию, пошёл отдыхать. Когда пришёл со свидания Алик, повеселевший, то угостил дешёвыми конфетами. Не зря они мне снились.

20 Сентября

На завтрак, наконец, дали нормальную пшённую кашу. Но я был под впечатлением сна. Мне снилось, что я на аэродроме, но нет денег на билет. Вдруг вижу Алика – он даёт мне пачку купюр. А я ему – яблоко, и прошу откусить хотя бы один кусочек. Он отказывается. Я умоляю. Тогда он откусывает и начинает хохотать. А голос как у Любаши.