Сашка. Книга вторая

Идёт жена, улыбкой сияет, обнимает, в глаза смотрит:

– Чего пасмурный? Или не пообещали от меня отослать на целых три года?

Он прижался к ней, и они стояли долго в молчании, слёзы блеснули у него на глазах.

– Да что с тобой? – улыбка пропала у неё, голос тревожный. – Не из-за морфлота же так расстроился?

– Ты помнишь, – голос его задрожал, – как меня майор облаял, заключение припомнил? И сегодня, в военкомате, на меня смотрели, как на преступника. Морфлот мне заказан, и я не знаю, что мне ещё заказано, но понял одно, что от прошлой грязи мне не отмыться… Никогда! – Последнее слово он выкрикнул.

Некоторое время они шли, молча, и у него возникла мысль, что ей ответить ему нечем, значит, всё так и есть, даже любимый человек не найдёт слов, опровергающих его думы.

Но Люба заговорила:

– Саша, ты делаешь почему-то выводы после встреч с нехорошими людьми и забываешь делать их, встречаясь с другими. Молчи, меня послушай. Кто на стройке считает тебя таким, как ты сказал? А? Степанов? Да он ещё больше тебя уважает за то, что ты стал человеком вопреки прошлому. Разве не так? – Люба остановилась.

Она нашла правильные слова. Сашка почувствовал, что они смывают с него что-то липкое, тёмное. Махнув рукой, он повеселевшим голосом предложил:

– Пошли, купим бутылку вина, нет, лучше водки, напиться хочу.

Вечер провели они вдвоём, обставив стол выпивкой и закусками. По-новому он посмотрел на жену, думая, что, если бы не она, сорвался бы.

Пустыми оказались волненья супругов по поводу армии: медкомиссия его забраковала. Бесследным не осталось падение в детстве с лестницы – сломанная нога всё-таки срослась не идеально. Кроме того, обнаружилась болячка в сердце: не прошли, видно, даром мытарства.

Жизнь семьи вошла в колею: работа на стройке днём, строительство своей квартиры по вечерам. А ночью … О, ночью молодым хватало сил на жаркие ласки. И, когда он ещё раз затронул тему переезда на Север, хотя бы временно, для заработков, Люба возмутилась:

– Чем плохо тебе тут? Мы с тобой – уважаемые люди на стройке. Неплохо зарабатываем. А на Севере – ещё неизвестно. Я – кандидат в члены партии. Ты поступишь в вечернюю школу. Закончишь – пойдёшь в техникум. Ещё начальником будешь. Так что выкинь из головы эти мысли.

Убедила. И правда, зачем дёргаться? – ведь всё отлично. Только одно крутилось: хотелось покинуть город, откуда ушёл за решётку, забыть всё. Понимал, что ничего нет хорошего, когда под боком старые приятели, с которыми, нет-нет, да и приходилось встречаться по дороге в новую жизнь.

И как-то они уговорили его посидеть с ними в хате. В пьяной компании вспомнили молодость, и впервые он не ночевал дома, чем довёл Любу до расстройства, и, что совсем плохо, совершил прогул на работе. Прогул замяли, портить не стали честно заработанный авторитет, но по настроению Любы проехал дорожный каток, она двое суток молчала, а на третьи сказала:

– Саша, ты прав: чего сидеть на копейках, а давай поедем на твой Север.

24

Самолёт приземлился в Туруханске. Поёживаясь в летнем пальто, продуваемом ветром, Сашка отправился в привокзальный буфет: хотелось перекусить. Любу он попросил побыть на месте – нужно было остаться одному, так как последние события перед их отлётом, располагали к этому. События касались его и Любы. А случилось вот что. Он поехал в тюрьму, попрощаться с Вовкой и подкормить его. Но Вовку, оказывается, отправили в Свердловскую область. Это первая новость. Ну а вторая – возвращаясь, он столкнулся с девушкой, работавшей в Любиной бригаде и, как уже примечал, ему симпатизировавшей: то нежно шепнёт, то внимательно глянет. Она остановила Сашку и, потупившись, сказала:

– Жаль, что уезжаешь. Но, как раз, поэтому не могу я не сказать тебе: не верь Любке. Ты не знаешь, что до тебя она была той ещё звёздочкой, перебрала пол воинской части. Вся бригада знает. Молчали, когда она окручивала тебя, потому что работу терять не хотели. Так что знай: она долго не продержится, покажет себя. А я бы тебя дождалась, только бы глаза открыл. Помни, – она на плечо ему положила ладонь, – я тебя жду. – Приблизившись, она чмокнула его в губы. Потом оттолкнула и, резко повернувшись, удалилась.

Об этом и хотел подумать Сашка в одиночестве: последние хлопотные дни не давали на это ни минуты. «О Вовке-то что думать? Жаль, конечно, брата – даже передачи некому будет принести, но тут ничего уж не поделать. А вот насчёт Любы… Но ведь и у него до неё были…. Каркает её подруга, ревнует, потому и облила грязью. Он ничего пока не замечал. Когда-то было много? Так молодая и горячая. Искала. Вот такого, как я». Последнюю мысль он сопроводил усмешкой. Прокрутив, таким образом, то, что нужно было, чтобы обрести покой, он купил продукты и вернулся к Любе. Но осадок в душе всё же остался.

Последнее приземление, и вот он, Север. Снег и холодный ветер. Закоченели оба, пока добрались до электрички. В кармане у Сашки адрес тётки Полины. Интересное название – Каларгон. Дом, где проживала Полина, располагался на краю улицы. Тётка жила с новым мужем, которого звали Иван. Но она была в отъезде. Высокий, худой, горбоносый, Иван встретил прибывших радушно – недавно, оказывается, получил от жены письмо, где она предупредила его о возможном приезде дорогих гостей. Познакомились. За столом, с неизменной выпивкой, гости узнали многое. Главное – заработать можно, только денежную работу найти трудно, поэтому люди приедут ненадолго и уезжают обратно.

Отдохнув на правах гостей пару дней, они отправились в отдел кадров комбината – единственного предприятия, где можно было устроиться, надеясь хорошо заработать. Начальник отдела кадров – немолодой мужчина по фамилии Брагин. Он не задержал Сашку, сказав кратко: «Некуда взять», но с Любой составил долгую беседу на тему, как ей нравится Север, украдкой, при этом, серыми глазками поглядывая на её фигурку; но тоже отказал.

– Вот влипли! – сквозь зубы процедил Сашка, когда вышли в коридор. – Эх, тётя Поля, знала же, что здесь не устроиться. Какого чёрта трепала!

– Едем завтра в горком, – сказала Люба. – На него у меня ещё есть надежда. Всё равно мне на учёт надо вставать.

Второй секретарь горкома – плотный мужик среднего роста, быстрыми глазами оглядев их, усадил в кресла; потом внимательно прочёл их бумаги и подробно расспросил о предыдущей работе. Ему, видимо, в них всё понравилось, особенно трудовая книжка Любы, где записано её бригадирство в молодёжной бригаде. Он потёр руки и сказал:

– Молодожёны! Таким мы рады. Правильно сделали, что приехали: на то и молодые, чтобы дерзать!

Он взял из пачки бумаг бланк и быстро что-то написал:

– С этим в отдел кадров. Устраивайтесь.

По дороге к вокзалу они не удержались, прочли. «Товарищу Брагину. Прими, трудоустрой. Помоги с жильём». Внизу витиеватая подпись и дата. В отделе кадров, им предстояло увидеть преображение товарища Брагина. Он прочёл бумагу и расплылся в улыбке:

– Присаживайтесь, молодожёны. В прошлый раз поговорить не довелось, в этом я виноват – торопился. Расскажите же, как на материке живут?

– Хорошо на материке, – ответила с улыбкой Люба. – Но мало платят.

– Понятно, приехали, чтобы заработать. Такой молодой семье это надо. Что ж, помочь, конечно, нужно, нельзя молодёжи не помочь, – говоря так, он покосился на бумагу от секретаря.

25

Молодые вышли из отдела кадров с направлениями – ему в механический цех, Любе в бригаду штукатуров. И уже через два дня их прописали в комнату небольшого барака, старого и холодного. Соседи посоветовали пространство между двойными стёклами засыпать опилками. Так и сделали в ущерб дневному свету.

В механическом цехе Сашку поставили к старому станку. Токарничать он как-то умел, простые детали давались ему без труда, но при изготовлении уловителей для вагонеток дело не пошло. Покачал головой мастер и, пожалев станок и Сашку, предложил поработать ему зольщиком в котельной. Пришлось согласиться на простую работу, где заработок был совсем уж низким. Стоило ли ехать на Север? Когда Люба принесла домой зарплату, то оказалась, что она в три раза больше, чем у Сашки. Обидно и совестно стало молодому супругу. И он перешёл на освободившееся место на известковом руднике, став откатчиком. Простая работа: выдвигаемую из шахты тросом вагонетку нужно было с помощью крюка сцепить с другим тросом, который оттаскивал вагонетку к вагону для разгрузки. Но и эта работа не решала главной задачи, из-за которой они приехали на Север: только Люба зарабатывала сносно. Она и здесь проявила себя, став вскоре помощницей бригадира. Недолго думая, решил Сашка записаться на курсы горнорабочих очистного забоя.

Работа, курсы – времени не хватало даже наведаться к Полине, давно вернувшейся с курорта. Но как – то, в выходной, они в гости к ней выбрались. Там он познакомился с другом Ивана, Костей и его супругой, Шурой. Даже сдружились. Однажды приехали в гости именно к нему. Интересным человеком оказался Костя. Он часовой мастер, и что-то знал о сложной системе ЭВМ, ещё только внедрявшейся в городе. Часами мог говорить о перспективе её и нужности для народного хозяйства. А Шура – умная, но некрасивая женщина, была заведующей городской библиотеки. Сидели в гостях долго. Сашка поиграл на баяне, валяющемся у Ивана под кроватью; пили, пели. И вышли покурить. Оглянувшись на дверь, Костя сказал:

– Красивая у тебя жёнушка. Не страшно жить с ней? Извини, но у неё глаза бляди.

– Пока за ней не замечал, – хмуро ответил Сашка.

– Не обижайся, это я тебе как мужик мужику.

– А как Шура твоя? Давно живёте?

– Кто же на неё позарится? – хохотнул Костя. – Всегда говорил и говорю: жениться нужно на некрасивой.

Жизнь продолжала бить ключом. Сашка и Люба не часто бывали дома: у него курсы, у неё срочные работы, так что супы и каши варили оба – кто оказывался свободным. С трудностями мирились легко, молодость не располагала к нытью. Но однажды у него снова возникли сомнения в безоблачности их житья. Вернувшись с курсов вечером и обнаружив, что её нет дома, он потушил картофель со свининой и прилёг отдохнуть. Хотелось сильно есть, и уже подошла ночь. Наконец пришла жена. С порога объяснила: сверхурочная работа. Он промолчал, но что-то непривычное увидел, а скорее почувствовал, у неё в поведении. Хотя конкретно ничего не мог сказать. То ли чересчур пылко поцеловала, то ли суетливость какая-то… Может, показалось? Однако устрашающая мысль мелькнула в голове: «Неужели и здесь предательство?».

26

Весна и припозднившаяся – всё равно весна! Особенно ждёт её Север. Кажется, что тундра молодеет, опушившись зеленью мха, кустарников. И у людей светлеет настроение. Но не у всех…. Как-то в комнату, где после смены отдыхал Сашка, заглянул сосед, который работал каменщиком и общался с Любой на работе. Он только что вернулся со смены – ещё не переоделся. Вошёл он как-то необычно, как незнакомый. Сашка сидел на кровати. Глянул на соседа удивлённо:

– Борис, чего такой?

– Займи деньжат, промочить надо в горле, – сосед продолжал переминаться, улыбаясь криво. – Только вначале послушай, что скажу. Не хотел, правда, но жаль тебя.

– Говори, – Сашка интуитивно почувствовал тему.

– Скажу. Любка твоя… И раньше я догадывался, а сегодня бабы из бригады увидели, как она в туалет с ним пряталась. Это не сплетни – полбригады видело. Обнаглели или так сильно приспичило… Понял, с кем? Ты извини, но я считаю, что лучше, если узнаешь.

Ушёл сосед. Сашка потом и не вспомнил, как оделся и как шёл по дороге. Вот и Люба – штукатурит оконный проём. Когда увидела его, бледного, поняла, задрожала, побледнела.

– Сука! – выдохнул Сашка и, более не управляя собой, повернулся резко и подался прочь.

«Предала и эта… Сломала жизнь нашу махом. Столько усилий, такие планы были – и всё рухнуло. Что же вы, бабы, ломаете самое дорогое…» С такими мыслями Сашка направился не к Ивану, а к Косте: не хотел слушать тёткиных советов. Попутно купил в магазине бутылку водки. Объяснил ему приход кратко:

– Ты был прав по поводу её. С бригадиром закрутила…

Когда выпили, он рассказал подробней о случившемся и о своих прежних сомнениях. Костя, поставив на стол вторую бутылку, запинаясь не особо работающим языком, начал философствовать на тему морали:

– Пока ты, Сашка, молод и детей нет, плюнь… Ищи жену, как я: с мордой крокодила. А надо будет порезвиться – только моргни, ты видный. Ну, а приспичит, и на своей порадуешься: ночью лица не видно, а остальное у них одинаково… Вот так…

– Трудно будет расстаться, нравиться она ещё, – глухо ответил Сашка.

– Придётся. Если сорвалась – не удержать, хоть на кресте будет молиться, клясться. Бросай, это не обсуждается.

– А где жить? Был бы мальчишкой, запрыгнул бы на крышу вагона и умчался, куда судьба вывезет.

– Помогу: у меня знакомый отправляется на материк. Жена его туда уехала. У него двухкомнатная в центре. Комнатки, правда, небольшие. Ну, это неважно. Он ищет прописать кого-нибудь. Понимаешь? Не бесплатно. Выписывайся – и к нему. Он просит две с половиной тысячи рублей. Вот и выход.

– Никакой не выход: откуда у меня такая сумма?

– Нет, выход: я займу, а в забой пойдёшь – рассчитаешься. Утром пойдём договариваться, посмотришь квартиру.

В кухню вошла Шура; покачала головой:

– Спать не думаете?

Опохмелившись, утром друзья пошли к Костиному знакомому. Хозяин засуетился, показал комнатки, усадил за круглый стол, налил чаю.

– Стол, вон – крепкий, – стал он тараторить. – Оставляю, тебе на всю жизнь хватит. Семейную кровать оставляю – пружины, что надо, и посуду оставляю. Вселяйся, живи, и покупать ничего не надо. Я пропишу, но переедешь позже – когда буду съезжать. Пойдёт?

Выписка из своей квартиры и прописка в центр города заняли немного времени. Ночевал все эти дни он в общежитии у знакомых, иногда у Кости. Возвратилась привычка частой выпивки, так как в общежитии пили все, а к Косте без бутылки являться было неловко. Засиживался у него допоздна. Костя за выпивкой становился разговорчивым, темы затрагивал разные, однажды затронул такую:

– Противно, Саша, читать в газетах, как кукурузник долбит вождя. Он же этим обрушил в народе веру в нашу власть. Понимаешь? Это предательства страшней! Вера в Сталина войну помогла выиграть, а потом разруху одолеть. А он, знаешь, чем бьёт его? Невинно осуждёнными. Всех ему приклеил. Невинные, конечно, были, например, моя жена… Но ведь не все. Сталин новую страну выстроил, могучей сделал. Помешала война. Но под его руководством коричневую чуму победили. Иначе бы Русь пропала. Навеки. За это Сталина будут помнить, как Петра. – Костя глянул на Сашку, как будто тот возражал. – Подумай, если нет хорошего вожака в стае волков – погибнет стая, если плох тренер – не добьются ничего спортсмены. Кукурузник не вожак, а предатель, я так считаю. Раз разрушил веру во власть, то полезет из щелей дрянь, и начнёт ломать страну. Я так думаю… Надеюсь, не побежишь на меня капать?

По правде, не задумывался о подобных вещах Сашка, хватало собственных забот. Но он чувствовал правоту друга.

Настало утро переселения. Пришёл Сашка вдвоём с Костей, ткнул ключом, но дверь им открыл пожилой, тощий мужчина. Оказалось, и он прописан в этой квартире. Мужчина проинформировал гостей о сложившейся ситуации. Показал Сашке его комнату, которая имела деревянную дверь с замком и ключом. И передал ему ключ. В комнате, на столе, лежала записка от убывшего на материк хозяина, в которой тот с ним прощался. Познакомившись с соседом по жилью, оказавшимся врачом, друзья пошли, по настоянию Кости, на третий этаж – к ещё одному его другу. Это был пожилой мужик, бывший военный лётчик. Встретил Костю он радостно. Владимир Байда, звали его, он имел награды и наградной пистолет. Посидели, обмыли вселение. Байда ударился в воспоминания, обмяк и заговорил о погибших товарищах.

27

Простил Сашка жену, не в силах был остаться надменным, когда явилась она на его квартиру и бухнулась в ноги в присутствие врача. Не искушённая в женских тонких штучках, Сашкина молодость, хоть и с сомнениями, склонилась в сторону прощения.

Продолжая ходить на курсы, он всё чаще забегал к Косте, отдыхая у него душой. Костя рассказал, как его Шура попала на Север по чужой воле – оказывается, была в плену, за это и осудили. Сашка заходил и к ней, в библиотеку, пристрастившись к чтению. Теперь, как и прежде, он не мог не почитать на сон грядущий, и отрывался от книги лишь под напором ласк неуёмной Любы. Чтенье книг, беседы с Костей, точнее, его откровения за стаканом водки, учили Сашку хоть временами отнимать у бегущей галопом жизни минуты для размышления, сопоставлять события.

Наконец курсы закончились, он получил удостоверение горнорабочего очистного забоя. Но надежда попасть в лаву, где рабочие как надо зарабатывают, не оправдалась. Его направили восстанавливать забой, разрушенный взрывом метана. Спустившись в шахту, Сашка увидел глыбы камня с прожилками угля и льда. Лёд подтаивал, тонны кровли готовы были в любой момент свалиться на рабочих. Особенно опасны были трещины – чуть тронешь, и – бух, вывалится с полтонны породы, успевай отбегать. На планёрке начальник участка как-то сказал:

– Вы, ребята, не столько за труд получаете, столько за страх.

Откаточный штрек с двумя колеями рельс после взрыва был завален. Бригада нагружала вагонетки и отправляла на-гора мокрую породу, всё глубже вгрызаясь в завал. Сооружали клеть из брёвен, которые раскрепляли, поглядывая вверх. Брёвна, всегда влажные, скользили. Укладывали горбыль. Начальство, что иногда наведывалось, метров за двадцать пять останавливалось и спрашивало:

– Как там вы, ещё живы?

Платили неплохо, но не так, как в лаве. Сашка продолжал проситься перевести его туда, но ответ был один: «Когда сдадим главный откаточный, тогда переведём».

Люба давно перебралась к нему, на новую квартиру, в центр города. Отношение в семье внешне выглядело пристойно, но ночи их стали иными: он чувствовал искусственность в её ласках, и зачастую его мучило воображение, рисующее, как она отдавалась бригадиру. А хотелось забыться, вернуть прежние ощущения, когда они сливались в объятиях, когда он думал лишь о ней, любимой. «Не смогу я с ней дольше жить» – теперь всё чаще сверлила его мысль.

Наконец Сашку перевели в добычной участок. Бригадир – весёлый крепыш лет сорока. Первая смена оказалась ночной. Бригадир оглядел Сашку и улыбнулся:

– Надеюсь, не малосильный? Посмотрим.

Загрохотали цепи скребковые, началась работа. Сашка стоял «на лопате». Луч фонарика от его каски едва прошивал волны угольной пыли. Вот тут понятно стало Сашке, как приличные деньги зарабатываются. Он кидал уголь, согнувшись, чтобы не ударять голову о кровлю. Но силы при этой позе уходили слишком быстро. Не оглядываясь, он чувствовал на себе взгляды бригадира, который тоже грёб уголь позади него, раздевшись до пояса. Сашка тоже разделся; стало легче. Сплюнув чёрную слюну, он стал на колени. Однако колени вскоре заболели; тогда начал кидать лёжа, желая лишь одного – чтобы цепь порвалась или заклинило мотор. Но ничего не происходило, только сзади пыхтел бригадир и лязгал скребок.

В душевой, когда завершилась смена, Сашку качало, как от ветра. Зато бригадир дружески похлопал его по плечу и сказал:

– Молодец. Так держать. Скоро вработаешься – будет легче.

И в самом деле, к концу месяца Сашка выполнил норму и стал равноправным членом бригады. Ребята в бригаде были все весёлые, что заметнее всего проявлялось в мойке, которая сотрясалась от хохота и неуёмных шуток.

Тётка Полина передала новый адрес местопребывания брата Вовки, и Сашка начал посылать ему в месяц тридцать рублей. Хотелось бы повидаться: видимо, заговорила родная кровь. Но им встретиться предстояло не скоро.

На работе произошли перемены: только Сашка втянулся в работу, как послали его в разведывательную проходку напарником к молчаливому литовцу. Сверло – тридцать килограмм, штанга – около восемнадцати; орудовать такой тяжестью было трудно. Бурение, отдых, пока взрывники работают, снова бурение.

В это же время произошло событие, ожидаемое на фоне его душевного состояния: он познакомился с телефонисткой Аней. Случилось это за десять дней до назначенного суда, который должен был рассмотреть дело её мужа Стаса, избившего её на работе. Этот Стас спьяну едва не врезал главному инженеру, который пытался заступиться за телефонистку.

Сашка, услышав однажды её голос в трубке, – она искала бригадира, – захотел посмотреть на её лицо. И только увидел, сразу же стал искать возможность нырнуть в её служебную комнату. Курносенькая маленькая блондинка, трудно было представить её матерью, у которой дочь подросток. Пока дочь живёт у матери её, в Рязани. Влюбчивое Сашкино сердце было завоёвано. Теперь он каждую минуту думал о ней, и стал избегать Любиных ласк. При этом, он уверял себя, что не будь измены жены, вряд ли бы допустил в сердце это чувство. Думая так, он решил развестись с Любой и уехать с Аней на материк. Она подавала ему подобную надежду, глядя на него с долгой, нежной внимательностью. Если её мужика осудят, повод для развода будет хороший.

Он пришёл на суд и сел рядом с Аней. Судьёй была моложавая женщина. Она вела речь долго, поглядывая на опустившего голову Стаса. Речь её, в конце концов, сводилась к тому, что в случае примирения супругов и согласия жены взять мужа на поруки, подсудимого она его освободит в зале суда. Анна, закусив губу, посмотрела на Сашку, потом тихо спросила:

– Подскажи, что делать?

– Мирись: спасай мужика. Ну а там видно будет… – не мог по-другому он сказать.

Анна встала, лицо её заливал румянец:

– Я не хочу его на поруки брать, изверг он! Товарищ судья, я боюсь его… – она заплакала.

Стаса увели, а она продолжала плакать, сидя в зале. Сашка оставался сидеть рядом с ней, бормоча что-то утешительное; потом, взяв её за руку, и повел из зала.

Она жила вблизи шахты, на втором этаже трёхэтажного дома. На первом этаже жил её отец. К нему и зашли. Отец был дома. Расспросив, что было на суде, он предложил отметить освобождение дочери от мук.

– Разводись, Анька: думаю, из тюрьмы он ещё злей придёт. Такого дурака не исправить, – сказал, ставя на стол графин с вином.

Она не пригласила его домой. Когда вышли за дверь, потупив голову, сказала:

– Иди домой, Саша, я не приглашаю тебя, понимаешь, устала, и нельзя сегодня.

Дома произошёл разговор с Любой. Разговор подобный назревал давно и откладывался лишь на время. Она начала первой:

– Саша, я знаю всё. Но она замужняя, правда, мужа её посадили, но ведь это ненадолго. Скажи прямо, с её помощью ты мстишь мне?