Сашка. Книга вторая

– Не тяни бобра за хвост, может, слушать нечего, – нетерпеливо прикрикнул «Пончик».

Рассказчик удобней сел и начал рассказ:

– Значит, вышел на волю вор. Топает по пыльной дороге, радуется. Уже и города не видно, и две деревни позади. И захотел пожрать, а жрать нечего. Всем известно, вор не станет просить милостыню, скорее украдёт. Вошёл он в следующее село, но оно бедное, украсть нечего. Подумал: «Придётся ложиться спать голодным». Вдруг видит: что-то белеется вдалеке. Поспешив, вор догнал седого старика. Похлопал его по плечу: «Здорово, пахан! Я день не хавал, а у тебя, вижу, торба; может, сядем поужинаем?». «Здравствуй, отрок», – с улыбкой отвечает старец, продолжая шагать. «Что же ты? У меня брюхо подвело, а ты, как чурка, скачешь. Сядем, пожрём! Или хочешь, чтобы торбочку я один схавал?» Остановился старик, посмотрел не старческими глазами на вора и говорит: «Послушай, отрок, жара не спала, давай, дойдём до следующей деревни, там и съедим торбочку, а сами в соломке заночуем». Вор согласился. Идут дальше, темнеть стало. «Куда ты, болван, чешешь, – стал возмущаться вор, – уже ноги не идут, сядем, что ли, поедим». Старец молчит. Вдалеке показалось село. Но старец направляется мимо. «Козёл ты, а не пахан, – вцепился ему в руку вор. – Чего мозги сосёшь?» Старец руку высвободил и отвечает: «Как до копёшки дойдём, там и съедим». Скрипнул вор зубами, но согласился.

А старец идёт да посмеивается в бороду. Вору невдомёк, что не простой это старик, а Бог. А нарядился он в нищего, чтобы понять воровскую сущность. Но вот и копна сена. Подошёл к ней старик, подгрёб под себя сенца и улёгся, зевая. «Ты торбочку под головку не клади, – возмутился вор. – Давай её сюда, а сам дрыхни». «Мы её утречком съедим, раб божий, – ответил ему старик. – Путь далёкий прошли, так что едой утром подкрепимся. А спать лучше натощак». Выругался вор, но вроде согласился. Прилёг рядом. Только ему не спится: голодное брюхо мучает. – Тут рассказчик потянулся и ноги спустил с нар:

– Ну, хватит, завтра продолжу.

– Нет, трави дальше, – упёрся «Пончик» и приказал шестёрке: – Забей ему «косяка».

Свернули рассказчику козью ножку, набили махоркой. Рассказчик потянул пяток раз и продолжил:

Уснул старец, храпит. А вор к нему подполз и торбочку вытянул из-под головы его, да так ловко, что старик и не шевельнулся. Сожрал всё до крошки вор, и вином запил, а пустую бутылку обратно сунул в торбочку. Потом лёг на прежнее место и уснул праведным сном.

На рассвете старик его будит и спрашивает: «Признавайся, отрок, ты ведь съел торбочку?». Вор закричал: «Нахалку шьёшь! Не брал я, спал крепко!» «Не брал, так не брал, понял я», – согласился старик.

Отправились они дальше. Прошло несколько дней. Старик собирал по пути милостыню, хлебом и прочим съестным делился с вором, и, улыбаясь, постоянно спрашивал: «Ну, сознайся, ты же торбочку съел?» Бесполезно: вор постучит себя по груди и своё: «Не брал».

Достигли они богатого царства. А там колокола бьют, люди бегают, горят костры, и в домах голосят бабы. «Какая беда случилась?» – спросил вор. «Большая беда, – ответил человек. – Дочка царская умерла. А вы не знаете ничего? Указ царь издал – кто сможет оживить дочь, тому он подарит полцарства». «Слушай, – толкнул локтем вор старика, – как видно, царь спятил от горя: кто оживит дохлую?» Старик же вдруг выходит вперёд и возвещает: «Я царевну оживлю!» Вор на него зашипел: «Зачем врёшь? Жить надоело?» Но старик сотворил молитву и принялся за дело: попросил принести глубокое корыто, наполненное водой ключевой, и топор. Положил на землю царевну и стал её топором рубить – рубит, и кидает кровавые куски в воду. Толпа заахала, царь упал в обморок. Вор же поглядывает, куда смыться. Но старик спокойно продолжил своё – кинул щепотку порошка в воду и помешал. И части царевны начали срастаться, и она открывает глаза и смотрит на толпу и на себя с удивлением. Батюшка-царь очнулся и прижал дочь к груди.

И стал он старику предлагать полцарства. Вор этому обороту дела обрадовался, сотоварища обнял и шепчет ему: «Даёшь, пахан, бери полцарства, попьём и пожрём от пуза». Но старик гордо ответил царю-батюшке: «Не нужно нам полцарства, дай лучше лопату». Вор, как бешенный закричал: «Государь, он шутит. Забираем полцарства!» Да где там – старик упёрся и стоит на своём. Получили они лопату, и пошли дальше. Вор идёт и кричит, чтобы лопатой этой старик могилу вырыл себе, что лучше бы коня с телегой попросил, не били бы ноги.

И дошли до другого государства. А там такая же история – у царя дочь умерла. Верно, пошёл мор на царевен. Царь, конечно, в слезах и тоже обещает за оживление дочери полцарства. И старик так же повторил всё, как с предыдущей царевной. «Забирай полцарства!» – толкает его вор. Но старик кланяется царю и опять своё: «Мне не нужно полцарства, а дай мне одну лопату». Взял он вторую лопату. Идут, вор, конечно, из себя вышел: «Такого дурака свет не видал! Воровать не даёшь, один сухой хлебушек грызём. Вина попить, сала пожрать не хочешь». А старик отвечает: «Не бранись, раб божий – это грех. Помоги лучше тащить лопаты, они пригодятся нам». «Нахрена, скажи, мне твои лопаты? Я на каторге ими накопался. Если только могилу тебе выкопать, ползучий змей!» Покачал старик головой и потащил лопаты сам.

И добрались они до следующего царства. Так и там такое же горе. Только не успел старик вперёд выйти, как вор его хвать за руку: «Хватит дуру гнать! – я буду воскрешать, давай порошок! А не дашь – грохну по дороге». Дал старик порошок ему, и вор вызвался поднять царевну. Делал всё так же: на куски тело рубил, морщась и плюясь, затем в воду их бросал, мешая, насыпал в месиво порошок. Только толку никакого… «Поднимайся, сестрёнка, – стал умолять вор кровавое мясо. – Встань, и делу конец: я полцарства отхвачу, а ты жениха выбирай». Никакого толку. Забеспокоился вор, зло шипит в корыто: – «Вставай, сучара, мне конец приходит!» Затряслись ноги и руки у него. Толпа зашумела. Разгневанный царь приказал привязать вора к столбу и под ним огонь разжечь. Потянули его к столбу, сучьев принесли. Вор озирается, старца ищет. Но того и след простыл. Сучья уже затрещали, огонь к ногам вора подобрался. И тут видит он старика, и кричит ему: «Бать, подними суку, век не забуду!» А старик ему говорит ехидно: «Ладно, спасу тебя, только если признаешься, что торбочку мою съел». «Какую торбочку? Скорей освобождай – уже пятки трещат!». «Сознаешься, освобожу». «Всё, конец… Не ел я, падла, торбочку твою, чтоб ты сдох…» Завоняло жареным. Вор поник головой, приготовился смерть принять. «Погасите огонь! – закричал старик. – Я царевну оживлю». Залили огонь. Старик что-то пошептал над корытом, рукой помахал, и встала царевна, к отцу затрусила, как ни в чём не бывало. Понятно, вора отвязали, на землю положили. Вор от боли корчится. А старику снова предлагают полцарства. Глянул он на вора, а тот даже корчиться перестал, слушает, что тот ответит. «Не нужно нам полцарства, а вели мою торбу наполнить доброй закуской и сладким вином» – сказал старик. С облегчением вор вздохнул, верно, подумал: «Ну, хоть так».

Помог встать ему старик, пошли дальше. Вор от дикой боли зубами скрипит. Сделали они у чащи привал. Царскую снедь вор за обе щеки уплёл и вином запил. Старик же не пьёт, не ест, а прохаживается невдалеке, да ощупывает лопатой землю. «Сядь, не мельтеши, – не выдержал вор. – Не то по башке второй лопатой долбану!» «Да ты бы, раб божий, лучше мне копать землю помог». «Ну, ты озверел! – ответил вор. – Рой могилу, я тебя в неё закопаю!» Вдруг что-то звякнуло по железу. Вор, хоть и пьян был, а заинтересовался. Смотрит, вытаскивает старик из ямы горшочек, а из него деньги золотые посыпались на землю. «Молодец, батя! – вскричал вор. – Не напрасно, выходит, связался я с тобой. Давай делить!». И стал старик деньги делить. Разложил монеты на три кучи. «А кому третью кучу?» – спросил удивлённый вор. Старик хитро ему ответил: «Тому, кто торбочку мою съел». «Батя, так это я же схавал её!» Сказал и вторую кучу золота пригрёб к себе.

14

Сашка, с испугом, услышал:

– Ерёмин, с вещами на выход!

Его ждала неизвестность. А пока что он попал в камеру для малолеток, которым предстоял этап. Здесь увидел и тех, с кем сидел до суда. И долговязого. Тот зло взглянул в сторону Сашки и о чём-то зашушукался с соседями. «Нужно быть на чеку» – подумал Сашка. В десять утра открылась дверь камеры. Приказали построиться в коридоре. Пересчитали. Тридцать человек. Автомобиль, вокзал. Перед поездом заключённым приказали сесть на корточки, предупредив: «Шаг влево, шаг вправо, прыжок вверх – побег, стреляем без предупреждения». У каждого с собой в котомке булка чёрного хлеба и три селёдки.

Состав ехал долго, с частыми остановками. Охранники – вооружённые молодые солдаты, все из Средней Азии. До чего злые! Кружки воды не выпросить. А от солёной селёдки пить хотелось жутко. Да и вагон не проветривался. Жара, духота. Долговязый слабаком оказался: ныл.

Наконец куда-то приехали. Это была Свердловская тюрьма. Завели в полутёмную камеру, свод которой поддерживали колоны. Но, как следует, оглядеться не успели: через три дня вновь застучали колёса по стыкам, тюрьмы замелькали – одна за другой. Сашка даже стишок сочинил: «Как птицы, полетели километры. О, что же там, в неведомом краю? Судьба моя… Как злобно воют ветры. Куда несут они судьбу мою?».

Тюрьмы, где пришлось побыть Сашке, были не похожи одна на другую. Например, в Омске тюрьма хмурая, в Вологде – голодная, в Кирове – сытая. До зоны плыли на пароме, пересекли Северную Двину. Когда подвели вымученных за дорогу малолеток к вахте, обратил Сашка внимание на хлопчика примерно его лет, который с охранником разговаривал как-то задушевно. Сашке картина понравилась. Спросил у хлопчика: «Как вам тут?» Тот ответил: «Учись, спортом занимайся, ходи на работу, распорядок дневной выполняй – тогда жить можно».

Выкупали, одели, накормили и раскидали по отрядам, которые располагались в старых рубленных двухэтажных бараках. По восемь спален в каждом. Один барак на два отряда. Командовал отрядом бригадир. В отряде, куда поместили Сашку, бригадиром был Зуев Боря, кликуха – Борюля. Рост средний, лицо деревенское – простодушное и конопатое. Он косил под дурака, но был хитёр, как бес. По морде мог дать, не разбираясь. А разберётся – похлопает по плечу и с поклоном, как шут, извинится. Смотришь – другого колотит. Но ни разу не замахнулся он на дружка – пацана лет шестнадцати, хоть тот постоянно подсмеивался над ним. Этого пацана за близость к бригадиру малолетки уважали и называли Сан – Санычем. Ещё он был хозяином старенькой гитары, на которой вечерами играл, но дёргая лишь за одну струну, пытаясь вымучить мелодию из какого-нибудь репертуара. Когда Сашка спросил его, почему он обходится одной струной, тот ответил, что другие струны не звучат. Сашка взял гитару, подтянул струны, и запела она так, как, видимо, не пела никогда. «Ух ты!» – вытаращив глаза, только и произнёс Сан—Саныч. И тут же приклеилась к Сашке кличка «Гитарист».

Долгими вечерами бегал Сашка пальцами по струнам в окружении отряда слушателей. Через несколько дней в спальню зашёл молодой человек; он, молча, послушал Сашкины мелодии и, схватив его за руку, повёл в музыкальную комнату. Она, кстати, соблазняла Сашку давно текущими из неё гитарными и балалаечными звуками. Руководителем оркестра был парень, играющий на гитаре и носящий солидную кличку «Полковник». Молодой же человек, который привёл Сашку в музыкалку, был пианист Вова Зверев – душа музыкантов, а ещё председатель Совета колонии. Стройный, высокий, сероглазый, носил он кличку «Хося».

В те дни готовился концерт. Второй месяц неотлучно репетировал оркестр. Несмотря на то, что и Сашка оказался в нём, дневную норму распиловки дров ему не сократили. Подумал «Хося» и сказал: «Подыщем работу полегче». И послал Сашку к Лавреньтичу – мастеру. Мастер, седовласый, мордастый, к Сашке подкатившись, загнусил:

– Зверев прислал? Что это он задницу за тебя дерёт? Зверев… Кто он такой? Подумаешь, отец в министерстве. Дудки тебе, – он поднёс фигу Сашке к носу. – Вон пошёл!

Сашка отшатнулся, но услышал:

– Утром завтра заходи.

Низко понурив голову, пришёл Сашка к Звереву, владеющего крохотной, но отдельной комнатой. Тот сидел за столом и строчил письмо.

– Сашок, ходил к мастеру? – спросил он, продолжая писать.

– Был, – махнул Сашка рукой.

– Вижу, не понравился он тебе. Орал?

– Орал.

– Про министерство что-нибудь говорил?

– Говорил.

– А что мне двадцать и пора гнать во взрослую командировку?

– Про это нет.

– Скажет ещё. Ты плохо в людях разбираешься. Лаврентич – милый человек. Сам убедишься завтра.

Утром, на другой день, вошёл Сашка в кабинет мастера уже со Зверевым. Мастер встретил их улыбкой и обратился к Звереву:

– Володя, я твою просьбу помню. Будет твой в конторке щёлкать на счётах.

Выйдя за двери, Зверев криво улыбнулся:

– По-другому и не могло быть: я дочь его в Москве на литфак устроил; конечно, не я, а отец, но это всё равно. Артачиться начнёт, можно обратный ход сделать. Но я и сам тут в авторитете. Посидишь, увидишь.

15

Стучать костяшками непоседливому Сашке быстро надоело; тогда Лаврентич поставил его вторым напарником – возить с помощью конской тяги чугун, дрова и продукты. Но и это продолжалось недолго: Зверев добился ему месячного отпуска, так как подходило время концертов. Сначала провели их внутри колонии, потом вне зоны, для шефов, в клубе Лесозавода. После каждого концерта вне зоны организовывались танцы с местными девушками. Сашке, после выступления, хлопали особенно долго. Вскоре, по инициативе заместителя начальника зоны, Сашке поручили организовать струнный оркестр. Шефы обеспечили инструментами. Сашка настроил балалайки, мандолины, гитары и выбрал несколько музыкантов из большого числа желающих. Начал обучение с песни «Светит месяц». Через две недели увеличил репертуар до пяти песен. Как-то послушал их исполнение заместитель начальника зоны, ему понравилось. И со следующего дня оркестру назначили поощрительный паёк – по пирожку с рисом к чаю.

В оркестре числился высокорослый, горбоносый паренёк – санитар Сева. Он как-то позвал Сашку зайти к нему в тюремную больницу, где угостил спиртом. Но Сашка опьянел не от спирта, а от тёмных глаз медсестры, Аллы. Впрочем, она давно остановила свой выбор на эрудите Севе, который имел много свободного времени, чтобы перечитать тюремную библиотеку. Вблизи Аллы он вёл умные речи, и Сашка, заходя к дружку, но, в самом деле, к ней, напрасно пытался его болтовню поддержать. При этом отмечал насмешливые искорки в её глазах. А когда вконец обнаглевший Сева начал цитировать Гегеля, Сашке ничего не оставалось, как стать в зоне самым читающим зэком. Но подходить к Алле, как оказалось, нужно было с другой стороны.

Как-то зашёл он в больницу, держа в руке гитару, чтобы дать поиграть Севе, который пропустил репетицию. Но Севы не было. Ожидая его, Сашка побренчал на гитаре, стараясь перед медсестрой, мелодии из кинофильмов. Ура! – он увидел её восторг. Теперь приходил он в больницу только с гитарой через плечо; и она всегда встречала его улыбкой. Однажды Севы на месте опять не оказалось. И Сашка, по её просьбе, проиграл знакомую мелодию, под которую она покрутилась в танце, и вдруг, подлетев к нему, чмокнула его в губы. Он прижал её к себе, но вдруг услышал шаги. Она отскочила в сторону. Вошёл Сева. Вошёл и кинул на обоих выразительный взгляд. Не сумев скрыть смущение, Сашка поторопился уйти. За дверью услышал её: «Что ты, он мальчишка…». «Но, вижу, стоит шишка…» – зло бросил Сева. Хотелось Сашка возвратиться, чтобы гитару о его голову разбить. Он же ни о чём плохом не помышлял. Просто ему доставляло удовольствие видеть её глаза, чтобы, потом, долго представлять их. Привычным маршрутом он пошёл в библиотеку и попросил у Розы – миловидной, невысокой женщины лет тридцати – книгу о любви. Библиотекарша, улыбнувшись, принесла ему тонкую книжонку, на обложке которой красовалась женщина, похожая на Розу. Под портретом прочёл он название – «Пышка».

– Что, Сашенька, не клеится с Аллой? – вдруг спросила его Роза.

Она незамужняя женщина, которую приручил к себе молодой надзиратель, часто заглядывающий к ней в библиотеку не ради книжек. К Сашке относилась она с внимательностью, по-матерински выспрашивая о его настроении, здоровье. На концертах садилась у сцены и громче всех хлопала Сашке. Он, став посещать библиотеку, с некоторых пор почувствовал непонятное желанье ей всё рассказывать. Вот и теперь рассказал о поцелуе Аллы и неожиданном приходе Севы.

– Это у девушки был порыв, – объяснила Роза. – Но они давно живут по-настоящему, тебе, дружок, там не светит ничего.

– Ты, Роза, туда же. Мне от неё и не нужно ничего. Я говорю тебе, что она в душу запала! – он постучал кулаком по груди.

– Понимаю, Саша, – улыбнулась она. – Не хочу разочаровывать тебя и что-то втолковывать, но без близости телесной мечты улетучиваются.

В больницу он перестал ходить. Книжку прочёл быстро и пришёл в библиотеку – сдать. Роза улыбнулась, когда он вошёл, и завела его за перегородку и усадила на стул, сама же села напротив, легонько прижав его ноги коленями:

– Не ходил больше к Алле? – как-то особенно спросила, приблизившись к нему.

– Зачем? Я тебя послушал.

– Я, выходит, хорошая учительница? Ну, а книжка как? – голос с придыханием.

– Интересная, я бы перечитал её, но к «петушкам» потянет. – Он впился взглядом в щелку меж пышными грудями, которая расширилась, когда она наклонилась к нему.

В библиотеку вошли два подростка.

– Посиди, я вернусь, – шепнула она.

Он встал у окна, ощущая в груди сладостное предчувствие, ведь был он не таким зелёным мальчиком, каким, вероятно, представляла его Роза. Вскоре она вернулась, дыша учащённо, как будто пробежала немалое расстояние. Он стоял у окна. Она подошла, стала рядом, прислонившись к стене спиной; и вдруг потянулась к нему. Он обнял её. Поцелуй их длился долго, необыкновенно долго. Она стала отнимать губы, зато его руку просунула себе под платье. Он с волнением почувствовал бархат и тепло её кожи.

– Посматривай в окно, не пришёл бы кто, – выдохнув, шепнула она.

В окно был виден вход в здание. Ручка Аллы вдруг скользнула по его брюкам и расслабила ремень. Сашка не успел опомниться, как брюки оказались спущенными, трусы тоже… «Ого!» – воскликнула она, опустив широко расширившиеся глаза. Ну, а затем он услышал её стон, скрежет зубов; опомнился, когда она оттолкнула его от себя, прошептав: «О-о-о, какой жеребчик… Надевай штаны…».

16

К Сашке подбирался восемнадцатый год. Недолго и до взрослой зоны. А менять место жительства ему не хотелось, потому что жилось здесь пока неплохо: вместо тяжёлой работы – репетиции, концерты, еда вовремя. Татарчонок из оркестра, Вахрутдинов, обучил его мастерству сапожника, и Сашка преуспел в нём так, что к концу второго года отсидки получать стал и он заказы. Словом, завелись деньги, а это курево и еда из ларька. А ещё купил, послушав того же Вахрутдинова, у вольнонаёмного хороший костюм и рубашку. Сам бы до этого не додумался – тратить деньги на тряпьё, помня, что сидеть очень долго. Но татарчонок сказал о возможной амнистии, мол, прибудет комиссия, которая может освободить досрочно. Сашка, узнав об этом, не без основания поверил в благоприятный исход, потому что в зоне был на хорошем счету. Боясь что-то напортить, он даже стал избегать привычной после концерта пьянки. Прекратил и посещение библиотеки, помня, с кем погуливает Роза.

И правда, прибыла комиссия. В списках претендентов на освобождение Сашка отыскал и свою фамилию. Толпящиеся вблизи двери пацаны мелко дрожали: «О чём спросят? Как отвечать?» Вызвали Сашку. Вошёл он, не чувствуя ни ног, ни рук. На колени готов был упасть, только бы выпустили из этой сытой жизни. Перед глазами вихрем пролетели бессонные ночи с мыслями о покатившейся вниз судьбе, о том, что есть другая жизнь, где люди имеют семьи, работают, воспитывают детей, сочиняют и печатают стихи. И ведь это ни на другой планете, а на этой.

– Ну, и что? – воззрился на Сашку толстый, с залысиной мужчина. – Когда бросишь людей резать и обчищать буфеты?

У Сашки из памяти выбилось всё, что он хотел сказать. Впрочем, его и не собирались слушать: лысый брезгливо поморщился и рукой махнул. Вызвали другого. Вышел за дверь Сашка, расстроенный до потери сознания, спустился с крыльца. Истукан истуканом. И не сразу понял молодого лейтенанта, который откуда-то подошёл и пожал ему руку.

17

С такими, как он, счастливчиками, Сашка собрался на свободу. Приодел новый костюм, не забыл гитару, подаренную ему руководством зоны. Колонна бывших подростковых заключённых направила шаги к машине за территорией зоны. Туда же шли и пятеро из взрослой зоны, что была недалеко. В их группе увидел Сашка тёзку, с которым познакомился, будучи на концертах. Ещё не до конца осознав, что он теперь на свободе, почувствовал беспокойство, так как подросток, который шёл с ним рядом, рассказал ему о разговоре между двумя пацанами. Смысл разговора в том, что Сашка вышел на волю не без денег, и ещё костюм у него хороший – не то, что их роба, поэтому нужно его поставить на «гоп – стоп». Начинать жизнь на свободе с таких проблем Сашке не хотелось. Поэтому, когда сели в машину, он не случайно оказался рядом с тёзкой. Тот ему обрадовался, по плечу похлопал, но, увидев тень заботы в глазах его, спросил:

– Жаль зону? Чего такой?

Наклонившись, Сашка прошептал тёзке о «гоп-стопе», глазами показав на сидевших в углу автомобиля пацанов.

– Вон те, что ль? – презрительно улыбнулся и громко спросил взрослый друг, глянув в упор на подростков, которые тут же съёжились. – Ты же в Омск едешь, – обнял он Сашку, – а я дальше, так что доставлю целым.

Прибыли на вокзал. Заместитель начальника зоны вручил освобождённым купленные билеты, поздравил с началом новой жизни, представил группу дежурному милиционеру и, попросив освобождённых вести себя тихо, укатил в машине. Разделившись на группы, подростки и взрослые разбрелись, кто куда. «Гоп – стопники» исчезли. Всё же он не отходил от тёзки, думая только о том, чтобы скорей доехать до Омска и начать новую жизнь: работать, обзавестись семьёй, взять к себе бабушку. Тёзка купил бутылку водки. Как же легко на свободе пьётся! Присев на лавочку перрона, они стали петь песни под звуки Сашкиной гитары. Пассажиры от них шарахались, старались спрятаться в вокзал.

– Прошвырнёмся? – предложил тёзка.

Гитару и чемоданчики оставили под охрану мальчишки, который Сашке рассказал про «гоп-стопников», и вошли в вокзал. Зал ожидания забит был битком. И у буфета людей было много.

– Не отставай, – приказал тёзка, вливаясь в массу, обступившую буфет.

Сашка успел увидеть, что на тёзку внимательно глянул толстый милиционер. Подвыпивший мужчина, кряхтя, тянул к прилавку сотенную бумагу. Тёзка тоже потянул свою купюру, но вторая рука его, Сашка это заметил, вытащила из внутреннего кармана пьяного пухлый портмоне. «Исчезаем!» – прохрипел тёзка Сашке, резко подавшись назад. Удаляясь за ним вслед, Сашка покосился на милиционера. Нет, не заметил. Уже на лавочке, тёзка открыл портмоне – денег куча! А Сашка продолжал дрожать, думая: «Только что могли отправить его снова за решётку, как сообщника. И оборвалась бы надежда на другую жизнь».

Пили всю ночь. А утром ввалились в вагон и вырубились почти на сутки, лёжа на полках под стук колёс. Когда проснулись, тёзка сходил в ресторан и принёс оттуда столько снеди и бутылок, что всему этому не хватало места на вагонном столике. И весь путь столик не пустовал. Пили и пели; и проводникам с их стола перепало кое-что, поэтому они не слышали брюзжанье порядочных пассажиров. Особенно возмущалась старушка, грозила дойти до начальника поезда, но тёзка умудрился напоить и её. Когда уже подъезжали к Омску, тёзка открыл портмоне и, вынув кучу купюр, отдал их Сашке:

– Не забывай. Ты пацан хороший, но, боюсь, ещё встретимся. Выпьем же, друг, на прощанье за то, чтобы не встретиться нам больше никогда.

18

Наконец-то, и город Омск. Сашку понесло ветром к знакомому бараку – захотелось скорей увидеть ту, которую вспоминал, находясь в зоне: оказывается, запала Нинка в душу. Мать Нинкина встретила Сашку радушно и многое за чаем поведала. Сначала объяснила отсутствие дочери: проживает у тетки и готовится к свадьбе. Вот так! И сказала, что умерла Агафья Кирилловна. Вот о ком думать надо было внуку, к кому торопиться. Весть о смерти её оглушила Сашку, вытеснила из головы его всё остальное. Ушёл последний человек, который любил его. Он представил её доброе, морщинистое лицо, грустные глаза. Она бы жизнь отдала за него. И теперь её нет.

Милая старая Агафья. Чувствуя, что уходят силы, она не жаловалась, не срывала настроение на других, как бывает со стариками, а честно выполнила назначенное ей судьбой: жила интересами детей, внуков, радовалась за них, огорчалась, болела душой за дочь, себя обвиняя, что вовремя не увидела, как та превращалась в настоящую ведьму.

Тётка Анна перебралась на Новостройку, жила в новом кирпичном бараке, и работала диспетчером в Водоканале. Сашка, потрясённый вестью о смерти бабушки, уже не мог вдаваться в подробности разговора с Нинкиной матерью, и не жалел об отсутствии Нинки. Поблагодарив за чай, он отправился разыскивать место жительства тётки. Анна, увидев племянника, всплеснула руками:

– Ты, что ли? Какой нарядный! Не подумаешь, что оттуда прибыл.

– Люди везде живут, – обняв её, ответил Сашка, в душе чувствуя удовлетворение от тёткиных слов. И, не дав охладиться её восторгу, вытащил несколько сотенных и швырнул на стол. – Это тебе на расходы.

Анна ещё раз взмахнула руками и побежала в магазин за продуктами. К Сашке подошла девочка – дочь Анны. Заметно выросла. Глаза тёткины, только брови не её – чёрные и широкие. Сашка знал, чьи они: водилась тётка с армяшкой – тот тренировал команду велосипедистов с Нефтезавода. Анна с ним надеялась связать судьбу, но тот хитро исчез. Тётка скоро возвратилась. Выпили.

– И как жить думаешь? – спросила Анна.

– Буду жить по-другому. – Сашка немного захмелел, и ему захотелось открыть тётке созревший в душе план жизни, в которую он сам поверил, но взглянув на неё, осунувшуюся, измученную, лишь спросил: – Писала, что брату большой дали срок. Как он?

– Сидит. Два месяца не была у него.

– Съезжу завтра.

Утром Сашка отправился на свидание с братом, вначале заехав в посёлок с интересным названием «Вим», где жил Вадик. Тот оказался дома. Он встретил Сашку с распростёртыми объятиями, за стол усадил, налил водки. Когда выпили и поболтали, Вадик, глядя на дружка добрым взглядом, сказал:

– Ты, Саша, настоящий друг: кражу гашу взял на себя. Только зря.

– Зря?

– Понимаешь, мне тоже клеили поножовщину – как соучастнику. Ни черта: я в психушку закосил. И отстали. И от кражи бы отстали. Вот так… Но всё равно мне надо поить тебя до конца жизни, или пока алкоголиком не станешь. – Последнее сказал, улыбаясь и разливая остатки бутылки.

Сашка болтовню дружка выслушал хмуро, смекнув, что, если бы не амнистия, сидеть бы ему ещё долго за чужое дело. Холодно попрощавшись с «психом», он сел в автобус, направляющийся в сторону тюрьмы.

Пока ожидал свидания, отрезвел. Внимание его привлекла приятной внешности женщина – молоденькая, стройная, белокурая с печальными синими глазами. Он от нечего делать поглядывал на неё, но вскоре задал вопрос, в котором предположил, что она приехала к мужу. Она охотно поддержала разговор, и сказала, что приехала на свидание к мужу подруги, которая в больнице, и попросила её навестить узника, чтобы что-нибудь ему передать. Так и разговорились. Ожидали свидание долго, так долго, что успели почувствовать друг в друге состояние внутреннего одиночества. Поэтому было не удивительно, что обоим им показалась удачей их встреча. И стало естественным то, что он подсел к ней, обнял и поцеловал в губы. Договорились в город возвращаться вместе.

Привели Вовку. Долго в глаза друг другу смотрели братья. Обоим пережить пришлось многое за годы. И теперь они искали в глазах родного человека сочувствие. Потом Вовка перевёл взгляд на сумку, где лежали продукты – печенье, колбаса, сало и папиросы.

– Что надо, принёс? – спросил тихо, пока надзиратель вытряхивал это всё.

Сашка, тайно от надзирателя, сунул Вовке кусочек «плану», позаимствованного у Вадика, и деньги. «Дурь» Вовка спрятал, а деньги зашуршали, и надзиратель из Вовкиной руки выдернул купюру. Свидание было прервано. Вера, – так звали его новую знакомую, – тоже не задержалась.

Когда отошли от забора, увенчанного проволокой, Вера оглянулась и перекрестилась. Поехали в город на такси. Сашка повёз её к тётке, чувствуя, что новая знакомая ему понравилась. «А что, если жениться, – подумал он. – Ведь хотел же с этого начать. А она, похоже, женщина стоящая. И плевать, что старше».

Зашли в магазин. Сашка взял сыру, колбасы и вина. Тётки дома не было: работала во вторую смену. Старшая двоюродная сестрёнка, которой исполнилось только что девять лет, нянчилась с – младшей. Сашка накормил девочек и отослал спать. После этого с новой подругой они сели за стол и, выпивая, он рассказал ей о мытарствах. Рассказал подробно, как на исповеди, видя её сочувствие, даже слёзы. А она рассказала, что у неё маленькая дочка, и живёт она с ней у родителей, сама же работает. Пока разговаривали, с улицы в окно посмотрела тьма; он предложил ей остаться ночевать у него. Она не ломалась.