Сашка. Книга вторая

– Нет, пойду к своим. Заглянул на минутку. Нина, не проводишь?

Не спеша они шли, обнявшись.

– Я поняла, почему ты зашёл, – сказала Нинка. – Узнать хочешь, ищет ли тебя милиция?

– Ну, скажи. Но и тебя хотел увидеть.

– Ты в розыске… Этот больше не приходил. Да ничего у него – ты только поцарапал его.

Прощаясь, она крепко поцеловала его в губы:

– Если сможешь, приходи, буду ждать.

Пройдя мимо спортзала и толкнув знакомую дверь, он услышал голоса бабушки и Анны. Старая Агафья, увидев Сашку, заохала:

– Горемычный, родненький, кровинка моя! – обняла внука и заплакала.

Сашка стал кашлять. Анна, всхлипывая, заставила его сесть на табуретку и стянула с ног его резиновые сапоги. Вскоре он пил чай, сунув промёрзшие ноги в тазик с горячей водой. Но не успел его допить, как открылась дверь, и через порог перешагнул участковый:

– Явился! Давно тебя ждём. Обувайся, тварь, а не то босиком поведу!

И, портянки даже не дав Сашке накрутить, вытолкнул за дверь:

– Двигай! А вы тут не охайте, – повернулся к Анне с бабкой. – Уже три месяца санкция есть на его арест. Ещё и вас потащу за укрывательство.

Уже в коридоре он щёлкнул наручником, прицепив свою руку к Сашкиной. Было безлюдно. Шли медленно. Участковый чему-то улыбался.

– Чему, Шилкин, радуешься? – не выдержал молчания Сашка. – Рад, что невинного человека сцапал? Все вы одинаковые.

– Невиновный? А нож? Ты человека чуть не зарезал, – шикнул участковый.

– Так я защищался. И ножик детский, пугал я.

Шилкин, покосившись по сторонам, прекратил разговор увесистой оплеухой, у Сашки свалилась с головы кепка.

– Изверг! – крикнула какая-то бабка. – Ты чего это, сукин сын, бьёшь пацана. Сегодня пожалуюсь прокурору!

Участковый негромко выругался и, пнув кепку, потащил Сашку быстрей. А Сашку начал бить озноб: ноги в резиновых сапогах окоченели. «Поганый мент – даже не дал портянки одеть», – зло подумал.

– Слышишь, дядя Серёга, жалею, что дочь твою не отжарил в сарае, она сама укладывалась, – сказал он. – Не отжарил потому, что уважал тебя. А теперь вижу, что надо было.

Шилкин надулся и дёрнул за наручник, но на большее не решился: они проходили мимо трамвайной остановки, где стояла толпа.

– Надо, было, – продолжил издеваться Сашка. – Хотя чёрт с ней, и без меня её по четверо драли в теплушке, на стройке. Проститутка.

Шилкин побагровел и едва не оторвал Сашке руку, дёрнув за наручник. Они подходили к отделению милиции.

11

Тюрьма ждала Сашку, так как путь, который выбрал он, не мог не привести его в неё. Он упорно сворачивал с другой дороги, по которой шли его сверстники – кто в техническое училище, кто в школу. Он их видел. Неужели издевательство мамочки с ранних лет оглушило так его душу? Как же ему очнуться?

В карантинной камере находилось тридцать пять человек. Нары в два яруса, слабый свет от лампочки над дверью, злые взгляды присутствующих. Каждый занят собой – предстоящим следствием, судом Никто ни с кем не сходился, опасаясь «наседки». В душу никто ни к кому не лез, но, если нужно было выговориться кому, слушали внимательно, старались дать совет.

Сашкино внимание привлёк сокамерник, который играл постоянно на гитаре, причём, бесподобно, хрипловатым голосом напевая. Его слушали, грустя и почёсываясь, иные вытирали слёзы. Одна его песня особенно нравилась всем, и он её часто исполнял, отвечая на просьбу. Эта песня была о китайском болванчике. Сашка услышал её впервые. «О китайском болванчике, что качает своей головой, на протёртом диванчике я пою, омываясь слезой…» Печальная мелодия и хриплый голос завораживали Сашку, да и остальных. Песня эта на время уводила от действительности, как бы разрушая тюремные стены.

Простуда дала о себе знать. Кашель и боль в груди привели Сашку в тюремную больницу. Разболелся он серьёзно, таблетки не могли сбить температуру. Тюремный пожилой врач был к нему добр, и, уже выздоравливая, Сашка, попросил листок бумаги, на котором выразил своё чувство стихом. Это был первый его стихотворный опыт.

Его прозвали Колечка.

В больничке врачевал.

А я лежал на коечке,

Страдал и умирал.

Но он совал таблеточки,

И в зад иглу вгонял,

Обычно малолеточкой

Меня он называл.

И вот, как сына балуя,

Он излечил меня.

«Лепило» Колю старого

Не позабуду я.

Выздоровевшего Сашку отвели в камеру для малолеток. Девять подростков враждебно взглянули на него. Один из них, долговязый, видимо, вожак, взял бесцеремонно Сашку за подбородок и спросил:

– Кто, откуда и за что?

Сашка отдёрнул голову, в руках держа подушку, матрац, полотенце и кружку. Подростку его движение явно не понравилось. Он убрал руку, но хмыкнул. Сашка прошёл и кинул матрац на свободные нары. Потом сел и, глянув на долговязого, сказал:

– Легавые надоели с допросами, и ты мозги клепаешь.

Долговязый опешил. Остальные прекратили игру в карты и посмотрели на Сашку. Один, черноволосый и коренастый, спросил:

– Что сказал?

– Что слышал.

Сашка заметил, что в сторонке от сплочённой шайки сидят четверо; их лица в процессе разговора как будто светлели. Сашкин матрац развернулся, и сокамерники увидели кое-какие продукты, которые передала ему тётушка Анна.

– Чего с ним разговаривать! – встал коренастый и подошёл к новенькому.

Но он миновал Сашку и протянул руку к передаче.

– Клешню не тяни, паскуда! – заорал Сашка на всю камеру, коренастый даже отпрянул. – Только притронься… – А дальше послышался такой отменный мат, который присутствующие вряд ли когда-нибудь слышали. – Домашняк долбанный, – заключил Сашка трёхэтажную брань. – Башку каблуком расшибу!

И тут четверо подростков подошли к Сашке, дав понять, что будут на его стороне.

– Я вроде пошутить хотел, – буркнул коренастый, с презрением глянув на притихнувшего долговязого.

В атмосфере камеры витала большая новость: смена власти. Один из примкнувших к Сашке – далеко не хилый пацан – ухватил долговязого за шиворот и, придавив его локтем к стене, заорал:

– Скидай сапоги мои, падла!

И тот, не говоря ни слова, снял с ног хромовые сапоги. Четверо пацанов присели вокруг Сашки.

– За что сел? – один из сокамерников спросил его.

– Подрезал такого, как вон тот, – громко сказал Сашка, кивнув на долговязого.

– Чего ты на меня киваешь? – голос прорезался у скинутого с трона главаря. – На вора в законе замахнулся, поплатишься.

– Кому гонишь! – расхохотался Сашка. – Кто это узаконил малолетку? Воровские сходки обходятся пока без сопливых.

Так как бывшие шестёрки долговязого предпочли продолжить игру в карты, не прореагировав на выпад новичка, то диалог на этом завершился. А Сашка затеял пиршество, пригласив союзников и бывших врагов. И долговязому он протянул кусок колбасы с хлебом. Скорчив непонятную гримасу, тот еду принял.

12

Страшно медленно тянется тюремное время. Через десять дней баня, но уже на второй день все чешутся, раскатывая грязь по коже. Долговязый усмирился. В маленьком тюремном государстве настала демократия: полы мыли по очереди, передачи не конфисковались, отменились подленькие игры, где проигравшего все унижали. И так было три месяца.

Но вот и дождался Сашка дня суда. Кроме ножа, ему предъявили ограбление школьного буфета. Сашка его не грабил, это дело Вадика с дружками, но колбасу и конфеты из буфета ел. Поэтому не упирался и не заложил Вадика, а написал признание, подумав, что за нож впаяют, а за буфет лишь попугают. Перед судом он свиделся с Анной. Плача, она сообщила ужасную вещь: арестовали Вовку за убийство. «И он покатился», – подумал Сашка. И заныла душа у него, ведь убийство – это страшно, могут расстрелять.

Буфет, оказалось, вылез Сашке боком: прокурор запросил три года за нож и четыре – за буфет. Суд дал по совокупности шесть лет. Вадик присутствовал на суде; сидел туманный, видно, накурился «плану». Когда прокурор обвинял Сашку в ограблении буфета, он съёжился и опустил голову.

Сашку перевели в другую камеру, к долгосрочникам, где ему предстояло ждать, пока не соберут этап малолеток. Звякнул засов, распахнулась железная дверь, за которой располагалась другая дверь из стальных прутьев. На Сашку густо пахнула табачная вонь. Слева от входа располагались нары, справа, где был метровый проход, стоял деревянный стол. Всего на пятнадцати квадратах разместилось десять человек. Окно пугало решёткой.

Увидев вокруг себя взрослых, Сашка приободрился. С нар встал коренастый мужик, обладающий чёрной, как уголь, бородой. Поглаживая под неаккуратными лохмами короткую шею и взирая на Сашку насмешливо, он проговорил:

– Проходи, дорогой гость. Сколько гостить?

– Шесть лет… за нож и за кражу в школьном буфете.

– За нож, как? – за хранение?

– Подрезал одного.

– Подрезал, а ещё государственная кража. Шустрый – везде успел. Лет то сколь?

– Шестнадцать скоро.

– Пацан. Ничего, не переживай. Эй, тебе сколь дали? – спросил он заключённого, которому было не больше двадцати лет.

– Мне? Пятнадцать.

– А тебе сколь? – обратился он к немолодому мужичку, чёрный свитер у которого складками свисал на шее.

– Мне? – раззявил тот рот в широкой улыбке. – Всего двенадцать.

– Слыхал? – бородач похлопал Сашку по плечу. – И я с третьей ходкой, двадцать уже отбыл. Ты малолетка – и половину не просидишь. А пока проходи, там, на серёдке, место есть.

Сашка уложил матрац на дощатые нары, не зная ещё, сколько ему придётся пребывать здесь. «Борода» был вором «в законе». Означало это то, что все ему должны безоговорочно подчиняться. Он улаживал разгорающиеся конфликты, и житьё зэков было относительно спокойным. А ещё он был балагуром, и, никогда не падая духом, любил послушать кого-нибудь и сам потрепаться.

Но однажды покой в камере был нарушен. Это случилось, когда втолкнули в камеру блатного мужика – тоже «вора в законе». Кличка у него была «Пончик», хотя на пирожок он похож не был: коренаст, жилист. Ступив в помещение, он разразился отборной бранью, и все поняли: начнёт права качать. Такую рожу встретить можно редко; разговаривая с кем-нибудь, он глядел на собеседника так, что тот опасался за свой нос – как бы не укусил тот его. И шутки у него были злые. Здесь, в камере, многие его знали, как и он сразу узнал иных. Войдя, он присел на нары к тому зэку, у которого свитер свисал на шее, и сказал:

– Молодчина, худой, что не сдох.

– Да и ты живой, Пончик, как ни странно.

Приветствия на этом завершились. «Пончик» продолжал трепаться, косясь на «Бороду». Зэки его слушали – кто кивал, кто хихикал. Только немой и очкарик, бывший бухгалтер, подрёмывали, равнодушно отвернувшись к стене. «Пончик» внимательно глянул на них.

В первое воскресенье, когда по коридору надзирателей ходило мало, «Пончик» предложил сокамерникам поразвлечься игрой в «лису». Игра эта проста: в матрац закладывали сапоги и жёсткую подушку, а зэку полотенцем завязывали глаза, и он хлестал матрацем направо и налево, норовя попасть в кого-нибудь. Это делали по очереди. «Пончик» первым взялся «голить». Он завязал себе глаза и стал наносить болезненные удары «лисой», причём, попадало только немому и бухгалтеру. Но вскоре к «Пончику» подошёл «Борода» и, стянув с него полотенце, сказал: «Хватит!». «Пончик», метнув на него стрелы глаз, махнул рукой и отошёл в сторону.

Вскоре отправили «Бороду» по этапу. Вместо него привели немого. Он был атлетом. Не зная о его глухоте, ему стали задавать вопросы. Он не реагировал. И лишь когда к глухому подошли несколько человек с обидой и окружили вплотную, он показал на уши; зэки хмыкнули и отошли.

Время в тюрьме тянется, действительно, медленно, и жизнь в ней зэки обустраивают, как могут. В камере, где обитал Сашка, делились пайками честно. Если водились у кого-нибудь деньжата, в ларьке прикупали конскую колбасу и серый хлеб, который был лучше сырого тюремного; там же брали и махорку. Когда возможность была, «подогревали» соседние камеры, забрасывая к ним «коня» – сплетали искусно из ниток от носок верёвку. При её помощи вели также переговоры. Переговаривались и с помощью кружки, приставленной к стене или потолку. Администрация, конечно, старалась пресечь подобную связь: подельники могли перед судом договориться. Пойманных с «конём» отправляли в карцер. Среди надзирателей один тип с помощью кружечки стал выманивать у зэков продукты, умоляя «подогреть» сотоварищей. Это он делал, когда камеры уводили на прогулку. Но его уловку быстро раскрыли, и много воров поклялось закопать его на свободе.

Заметно сдал бывший бухгалтер. Бесконечный кашель по ночам изводил его. Он мешал всем спать, особенно Сашке, который лежал рядом. Но больному не выговаривали, жалея и понимая, что это может случиться с каждым. Иногда зэки жаловались надзирателям, мол, погибает человек, надо полечить, но те посмеивались: таких в больничку не кладут. Приносили, правда, какие-то таблетки, но они не помогали. И как-то увидели зэки на потолке паука. «К покойнику», – сказал кто-то. Этой же ночью Сашка проснулся от хрипа; глянул на соседа, а он весь дёргается, пытаясь вздохнуть. Сашка разбудил сокамерников. «Пончик» стал стучать в дверь, крича: «Эй, пришлите врача – человек умирает!» Ответ был кратким: «Придёт утречком медсестра… Человека нашёл…» Так и просидели все до самого утра возле трупа. А паук болтался на потолке, пока не вынесли покойного. Вместе с покойным и паук исчез. Перед обедом заместитель начальника тюрьмы зашёл.

– Посмотреть хочешь, сколько нас осталось? – сквозь зубы сказал «Пончик».

Ответом ему был карцер. Вечером по кружке передали, что утром в туалете Сашку будет ждать записка. Когда Сашка взял бумажку и прочёл, то в глазах его потемнело. Писал Вовка: «Брат, здравствуй и прощай. Меня расстреляют». Плохо стало Сашке. Вспомнил отчаянные крики по ночам, душу леденящие, – крики заключённых, уводимых на расстрел: «Прощайте! Пацаны, про-о-щайте! Повели уже…» Залитый слезами, он возвратился в камеру. Даже надзиратель, глянув на него, покачал головой. Но в камере его попытались утешить: «Суда ещё не было».

Когда возвратился «Пончик», зэки обступили его: теперь он был главным. «Пончик» сказал, что прощать тюремщикам смерть сокамерника не стоит: так всех уморят. Нужен бунт. Но к вечеру он был опять посажен в карцер. Стало понятно: в камере «наседка». Кто? Похоже, новенький – спортсмен, мастер спорта по штанге. Ещё раньше настораживало то, что он часто получал передачи. Спортсмен пытался объяснить, что это от матери. Но было всем видно, что хлеб и конская колбаса из тюремного ларька. Когда возвратился из карцера «Пончик», здоровяка поставили на колени и, держа крепко за ступни и руки, бить стали крышкой от параши по шее. Видимо, спортсмену стало уж очень больно: он принялся орать, клянясь, что никому, ничего и никогда. Тогда «Пончик» швырнул братве шнурок. Петлю накинули на багровую от побоев шею, и принялись душить. Понял здоровяк, что сейчас задушат, и прохрипел:

– Я скажу…

И рассказал, что уже год, как он хозяином завербован и по тюряге гуляет «наседкой».

– Спускайте штаны! – заорал «Пончик», вращая бешено глазами. – Чего стоите?

Сашка стал свидетелем жуткого зрелища. Зэки по очереди подстраивались сзади к штангисту и бесстыдно насиловали его огромную тушу. И это продолжалось до тех пор, пока от туши не понесло зловонием. Тогда на спортсмена стали мочиться. Бедолага взревел звериным голосом и на четвереньках ринулся к двери. На его крик дверь открыли, и «наседка» выполз наружу, волоча за собой обгаженные штаны. Это зрелище потрясло Сашку так, что очень долго он не мог без отвращения смотреть на участвовавших в наказании зэков.

13

Часто травили анекдоты, которые отвлекали от тоскливых мыслей. Каждый заключённый вспоминал что-нибудь. Но один зэк, тот самый, свитер которого свисал у шеи, не принимал никогда участие в байках. И лишь однажды вечером, когда все лежали на нарах в полном молчании, не в силах что-то припомнить, он присел и сказал:

– Знаю я одну байку, но она не простая – про воровскую сущность.

– Давай про сущность, тоска загрызла, – отозвался «Пончик».

– Но байка длинная…