Иди со мной

Как-то раз крутили такое кино, "Капрал с Мадагаскара", дичайшую хрень о славе рядовых военнослужащих и моряков, и мама спросила, а могут ли вообще быть возможными события из этого кино. Можно ли было похитить судно с нашего побережья и рвануть к приключениям?

Старик ответил очень трезво, что на него не было похоже, что в жизни – их подбили бы сразу за Хелем[15].

Первый настоящий ужин они испробовали в сопотском "Гранд Отеле". Мама долго распространяется об этом, потому что меня, якобы должно захватить. Нифига это не правда, в жратве я ищу покоя, а не вкусов.

"Гранд Отель" – это огромное здание над самим морем, прикрытое красной крышей с шпилем посредине. В нем, якобы, располагался Гитлер, а тот тип, который осуществлял надзор над послевоенным ремонтом, повесился, и временами в сушилке раздается его хрип. В свою очередь, директор, тот самый, кто гнулся в пояс перед моим стариком, был советским шпионом и тем еще хитрюгой. "Гранд Отель" он получил за оперативные успехи в Германии.

Папа ожидал маму в зарезервированном для них двоих зале под хрустальной люстрой. В ведре охлаждалось шампанское. Пьяный в дымину пианист наигрывал какие-то венские вальсочки, бросая свою бессильную тушу на трещащий инструмент. Довольный этим старик бросал ему рублевки на кофейное блюдце, после чего пялился на маму, хватал ее за коленку и продавал не слишком приличные анекдоты.

Именно тогда он и рассказал ей про гарпуны. В свою очередь, о зубах они не желали говорить ни тогда, ни позднее, когда маме удалось его расспросить. Тогда он бросил лишь то, что назначает дантистке свидания, чтобы укомплектовать утраченную клавиатуру.

Мама вспоминает, что никогда раньше не видела, чтобы кто-то вливал в себя столько водки. Отец пил ее стаканами, но говорил всегда осмысленно, только глаза у него светлели. Со стыдом она твердит, что тогда импонировал ей словно великан, жонглирующий горящими шарами.

- Дурочка я была, - слышу от нее.

А помимо того папа покупал ей подарки. Ведь цитрусовыми дело не закончилось.

Платон принес на Пагед чулки, нейлоновый плащ, духи "Рапсодия", все партии которых отправлялись в Венгрию, и цветочную воду в хрустальном флаконе с распылителем. Мама складировала все эти сокровища на дне шкафа, за раскладушкой. Но речь у нее совершенно отняло, когда получила платье.

То было то самое платье из магазина на улице Танкистов, гладенькое и мягонькое, словно спина Софи Лорен. Откуда старик знал? Мать перепугалась, думая, что он приказал следить за ней, и по этой причине прокручивала ему дыру в животе, отец, тем временем, веселясь на всю катушку, каждый раз говорил что-нибудь другое.

Один раз он заявил, что платье самостоятельно выбрал Платон, что было совершеннейшей глупостью: бравый моряк не отличил бы китайской вазы от хомута. В другой раз сложил пальцы, словно бы давал присягу[16], и сказал, что сам выискал его под конец убийственных походов по одежным магазинам, и что он был всего на шаг от запуска знакомств в мире моды далекого Ленинграда. В другой же раз засадил сотку или две и признал, что у них был целый контейнер именно таких красных платьев. Их любому давали, лишь бы не сгнили. При этом он гоготал как жаба, а мать хотела его задушить.

Мы сидим в кухне, от мамы исходит печаль, она глядит на меня немножечко так, как тогда, когда я сообщил ей, что мы с Кларой решили окольцеваться.

- До этого я просто не знала, что можно так любить, - говорит она.

Коля, мой отец, появлялся в ее мыслях сразу же после пробуждения и не покидал их до самой ночи. Она думала о том, что он делает, как себя чувствует, спал ли он и что ел. Она считала дни, часы до встречи. А потом злилась на себя, ведь это же несуразно так любить, ей следует думать о чем-нибудь серьезном, например, о будущем.

Мел снег, ветер срывал шапки с голов, мама тащилась через темный Пагед, а под пальто, под блузкой ее грели воспоминания прикосновений ладоней папы. Чайки, темные окна, тучи и клаксоны звали: Коля, Коля, Коля!

Она не была Хеленой Крефт, была Звездочкой.

Любовь разрывала ее изнутри, и словно дитя желала вырваться в мир – именно такую метафору позволяла себе мама. Охотнее всего она рассказала бы про отца всем: подружкам из училища, которых тогда у нее еще было много, своим родителям, пану Леону из овощного магазина, самому Ратайчику, который владел магазинчиком на Пагеде, даже тому пьяному фраеру, что разводил кроликов этажом выше, и только один Вацек был исключен из этих мечтаний.

Вот только, она никому не могла сказать.

О гарпунах

Шрам папочка заработал в поединке на гарпунах. Мама просит, чтобы я не слишком-то возбуждался этой историей, потому что у отца были полные карманы подобных. А не подкидывал ли он их, словно мелочь пианисту, каждой девушке, за которой ухаживал?

На этих гарпунах он сражался, якобы, в школе моряков где-то на севере. Курсанты подрабатывали, охотясь на китов. У них имелась похожая на пушечку катапульта и несколько гарпунов, которые бросали вручную; они были выкованы еще при царе. Ну что же, каждый пополняет кошелек, как может.

И выходило так, что старик был, скорее всего, оборотистым типом, потому что, помимо того, что делал дырки в морских млекопитающих, он перепродавал парики, кофе, шкуры и цветные фломастеры[17]. Все эти парики и непромокаемые плащи уходили, что твои презервативы на празднике венерических болезней.

И вот в этом всем бизнесе, от париков до китов, и у папы имелся дружбан, имени которого мама пока что не хочет произносить. И как-то раз этот приятель, веселый и нормальный тип, вернулся с дела и сообщил, что его замели. Весь товар, что был при нем, он сдал, чтобы не попасть за решетку. И отца спас, так он говорил.

Через месяц он красовался в новой куртке, ну а старик, он ведь дураком не был. Схватил его и сказал: ты, такой-сякой, пошли, давай драться на гарпунах.

С помощью ложек и сахарницы мама показывает, как все было.

На расстоянии половины длины броска они нарисовали окружности. В них встали. Никто не мог пересечь линии окружности.

Тот коллега бросал первым, ведь мой неустрашимый старик его вызвал. Короче, взял он этот гарпун и весело подбрасывал в руке, оценивая подвижность цели.

А старик тем временем стоял спокойно. Слышал только, как сердце вопит, желая остаться в живых. И застыл на месте, потому что видел подобные поединки: когда гарпун летит, уже ничего не поможет. Некоторые отскакивали в сторону и нанизывались на метательное оружие.

Дружбан метнул. Ледяной воздух застыл, или что-то в этом роде.

Гарпун чиркнул щеку папы-памятника.

Старик стряхнул кровь с подбородка и нагнулся за своим гарпуном. А его противником дергало, он глядел, куда бы отпрыгнуть, земля в кругу жгла ему ноги. Отец следил за его движениями, а потом бросил. Он верно оценил направление бегства, потому что попал парню под левое плечо, да так, что гарпун развернул его и отпихнул на зевак.

Хлопец, которого уносили с поля боя, визжал, словно бы ему яйца напильником обдирали. Целый квартал он провел в лазарете, и в экипаж уже никогда не вернулся. Потом пошел в военную разведку или типа того. Мама делается очень таинственной, когда упоминает это дело, только отмечает, что вскоре я узнаю больше.

Покрытого кровью отца коллеги занесли в гарнизонный клуб под аккомпанемент криков браво, свистов, бряцанья стаканов и стон аккордеона. Там над бутылкой водки сам сшил свою рану. Опухавшую рожу обложил паутиной, чтобы избежать заражения, и продолжал пить. На нары его уложили вместе с победным гарпуном.

- В общем, твой отец был, более-менее, таким, - говорит мама.

О Муми-троллях

Уже третий час ночи, писать прерываю. Иду за водичкой. А вдруг какая селедочка осталась?

А нифига, так что продолжаю стучать по клавишам ноутбука.

Клара права, с писательством мне как-то не по дороге, еще она говорит, будто бы я человек действия, достаточно будет дать мне работу, и я буду пахать до последнего; если бы вырезал вертепы, то очень скоро бы перестало хватать и древесины, и места в церквах. В детстве еще пробовал что-то читать, но мать выпихала меня на двор, на речку в Утиных Логах, или же погружала в "малюха"[18] и везла в Мальборк, на дюны возле Лебского озера, к ветряной мельнице в Коцеве.

Летом мы пускали воздушных змеев и играли в бадминтон, причем, мать невозможно было переиграть, словно бы она родилась с ракеткой в руке.

Осенью и зимой мы резались в карты за кухонным столом, в ремик, в тысячу, впоследствии - в покер и в кости. Помню длинные таблицы с результатами, записанными меленькими буквочками: большой стрит, фул, каре, покер.

Самым длинным из того, что я до сих пор написал, было прошение о том, чтобы разложить выплату налогов в рассрочку. Но когда вышел от мамы, пообещал сам себе, что сяду и запишу, что она мне рассказывала, в парочке простых слов. И правда, все пошло у меня замечательно.

Хотя нет, помню, было еще кое-что.

Я пишу, и спокойствие стекает на меня, как срочный перевод на пустой счет. Как только перестаю, сердце стучит молотом, в башке чего-то крутится, кишки леденеют. Отец то, отец это, и ужасно влюбленная мама.

Она немного стукнута в отношении меня, страшно подумать, а что творилось, когда она была молодой, а тут в ее жизнь въехал мой громадный папаша в мундире.

Хотелось бы увидеть ее, двадцатилетнюю, как она сидит в пивной над рюмкой, как танцует и поет, но вот с отцом, о чудо, у меня нет никаких проблем. А ведь, по сути, долгое время я вообще не знал, что это такое. Папа, папочка, па, старик – если я и произносил эти слова, то уже как взрослый и имея в виду себя по отношению к Олафу.

Первое, что я помню из детства: мы с мамой стоим на берегу Балтики, она плачет, а я не знаю – почему.

Дальнейшие воспоминания, это уже Витомино, улица Польского Красного Креста: две наших комнаты, вид из окна на Хельскую Косу, колокола костёла, бьющие по воскресеньям на рассвете, и мусорная свалка с сокровищами.

Мама лепила мне вареники, пухлые улыбки из тонкого теста, заполненные горячим мясом, устраивала театр теней, а когда я был уже чуточку постарше, брала с собой в кино на фильмы про Рембо и Гарри Калахане[19].

Проблема выплыла на свет божий, когда я прочитал рассказы про Муми-троллей.

Папа Муми-тролля сидел на веранде, глушил грог, разрешал детворе путешествовать к вулканам, а под самый конец сошел с ума и повел семейство в собственную печаль, на какой-то каменный остров, к неработающему морскому маяку. Так чем же является папа? Предлагает свет, а потом его забирает? Я не мог этого понять, пока, наконец, не вырос перед мамой, занятой отбиванием биточков, и спросил:

- А вот если бы у меня был папа, он бы обижал меня?

Мне казалось, что она сейчас тем молотком прибьет, честное слово.

Но вместо того, она присела и извинилась. Сказала, что скрывала передо мной кое-какие вещи по причине глупости и озабоченности, что частенько ходит в паре. Потом объяснила, что некоторые отцы исчезают, другие, опять же – нет. Мой, как раз, пропал еще до того, как я родился. Я хотел знать, кем он был, как выглядел и, возможно, поплыл ли к черным скалам, на встречу со слепым маяком. Мама тряхнула мною и процедила холодно, как тогда, когда я умолял ее завести собаку:

- Не интересуйся отцом.

После этого разговора она купила детский футбольный мяч, предлагала, чтобы я забивал ей голы в ворота, которые она защищала словно Влодек Жемойтель[20]. Вот забивать шло у нее не так здорово, и даже помню, как стоял на поляне возле радиостанции, два кирпича определяли границы ворот, мама разгонялась, а мяч летел в небо, в деревья, в поле – куда угодно, только не ко мне

Мы возвращались потными, зелеными, что твои тролли, и мама ругалась, что не достирает одежду от травы. А потом одежда заливалась водой со стиральным порошком, а она забывала про нее, всегда забывала, так оно и было.

Она же купила два велосипеда, мне "вигри", а себе "ромет", и мы выезжали в длительные путешествия, иногда даже в Реву[21].

От дедушки мама выцыганила рыбацкое оснащение. Я ловил на хлеб, мама – на муху, и достаточно сказать, что если бы не мужик, который рядом ловил на электричество, то домой мы бы вернулись с пустыми руками.

Весь этот великий мамин труд был потрачен напрасно, когда я пошел в школу, где имелся целый легион отцов. До меня дошло, что отец – это усатое создание в свитере, кожаной куртке, ладно, в крайнем случае, он носит плащ-пыльник и закуривает "кармен"[22] в тот же самый момент, когда дитятко отпускает его руку, чтобы пилить на уроки.

Отцы били рабочими, судостроителями и таксистами. Я же не мог похвалиться никем подобным. У меня и так было забот выше крыше с именем, и следовало думать, как избавиться от неприятностей еще с этой стороны.

Дастин Барский, вот кто это вообще мог быть? Кто так зовется в Витомине?

Дружки иногда спрашивали, а чем занимается мой старик. Все это происходило в те приятные моменты, когда уже вытаскивали мою башку из дыры в сортире.

Я же всегда отвечал одно и то же.

Раньше мой папа плавал на судах, а сейчас пишет воспоминания. Он издаст их и сделается знаменитым.

У папы есть черный цилиндр, тросточка, он пьет изысканные напитки, а не разбодяженное пиво, как ваши ебаные отцы.

Папа все время сидит дома, всегда находит для меня время и рассказывает различные фантастические истории. Он не кричит на меня, разрешает ходить, куда я только пожелаю, а еще он убивал чудовищ, обводил вокруг пальца глупых ментов, так что я с ним могу отомсить каждому, что только посмеет меня обидеть.

О хорошей обувке

В кухню заглядывает Клара и спрашивает, что я здесь вытворяю в такое-то время. Что, всю ночь вот так сижу? Еще не завершил историю Елены?

- На работе будешь без сознания, - предупреждает меня она.

Я понимаю, что она имеет в виду. Боится, что я принимаю наркотики.

Большинство поваров сидит на наркоте, но только не я, я даже не выпиваю.

Я ей обещал. Свое слово я всегда держу. Но ведь следует как-то объясниться в этой странной ситуации, что сижу вот так, дымлю сигарету за сигаретой, лопаю селедку и постоянно чего-то печатаю, хотя и обещал, что это ненадолго.

- Я пытаюсь прийти в согласие сам с собой, - еще пытаюсь ей чего-то туманно объяснить.

Клара глядит на меня так, как может глядеть лишь тот, кто знает тебя до последнего, понимает и любит, несмотря на свое знание и понимание.

- Приятного пути, сокровище мое, - слышу я.- Только возьми-ка хорошую обувку.

О письмах

С этим своим писательством я несколько разошелся с истиной.

Ну да, в профтехучилище по языку я получал вечные тройки, за исключением одной пятерки. Тетка по польскому прочитала мое сочинение, затащила меня к директору, и уже вдвоем они начали меня выпытывать, у кого я списал. Я разъярился так, как только может подросток, разозленный несправедливостью мира и фальшивым обвинением и пересказал собственный текст, прибавив к нему по объему столько же нового. У тетки, в конце концов, челюсть на сиськи свалилась, но пятерку я получил.

Тогда я писал про "Пана Тадеуша", о том, чего они там жрали: про копченые окороки, про бульоны из курицы, про миндальные желе и фигурно нарезанные языки. Вот честное слово, если бы писатели в Польше обратились бы к жратве, проблемы с чтением совершенно бы пропали.

Но еще мы с Кларой писали друг другу, когда были молодыми, о чем вспоминаю как раз в этот момент, посреди ночи, когда Гдыня повисла в абсолютной тишине, а я сижу себе, на удивление пустой, словно бы кто-то чужой и красивый неожиданно обцеловал меня всего; бычкую в баночку от селедки, потому что мне не хочется поворачиваться к окну, где ожидает пепельница, а я удлиняю этот момент, добавляю слова к той чуши, я не хочу, чтобы ночь заканчивалась, и даже не думаю про сон.

После института Клара выехала в Штаты, потому что в Польше работы для социологов не было. Место в корпорации она нашла спустя какое-то время. Мы-то планировали совместный выезд, но Клара визу получила, а я – нет, так что она поехала сама. Там убирала дома богатых американцев, я же зацепился в пиццерии в Руме[23], так что мы тосковали друг о друге словно попугайчики с разбитыми сердечками.

Звонить было дорого, и Клара начала писать. Первое письмо было длинным, в нем рассказывалось о том, как ей живется с бандой снимающих одну квартиру девиц в полуподвале какого-то чертова кондоминиума в Яцкове, польском квартале Чикаго; о бирже труда под польским костелом, о супах из банки и цыплятах величиной с теленка, немного о том, как она себя там чувствует, что испытывает и так далее. Я удивился, потому что обо всем уже знал или мог догадаться; но эти простые вещи, те чувства, названные изложенные на бумаге, обрели такую силу, что я ебу. После этого письма я чуть ли не растаял. Я его выучил чуть ли не наизусть, как те блюда из "Пана Тадеуша", мне тут же захотелось получить следующее, но вся проблема заключалась в том, что вначале нужно было отослать свое письмо.

Я просто жестоко изволновался. Сам я в себя не заглядываю, потому что там мало чего имеется, поэтому написание чего-то о чувствах шло мне слабо. Люблю, скучаю, трахнул бы тебя – все это звучит, скорее всего, глупо, в особенности, если после написания оно должно перелететь океан. Так что я кратко изложил, что делаю изо дня в день, и вышло, что делается у меня мало чего, только леплю пиццу и езжу на городской электричке. Так зачем ей морочить этим голову.

Наконец я решил не писать о том, что есть, но о том, что будет, и какая случится у нас жизнь. Как обойдут нас стороной пьянство и измены, как мы поселимся вместе, сделаем себе ребенка, которым займусь я, потому что, раз у меня не было отца, то сам буду самым лучшим отцом в мире, ну и, что обязательно откроем ресторан.

Мне удалось, очередное письмо пришло. А сегодня у нас имеется все, о чем я тогда мечтал: ресторан, Олаф, дом.

Только сейчас, когда я это пишу, до меня доходит, почему я выдвинул эту бредовую идею. Ведь у меня не было ни гроша за душой, из того, что Клара зарабатывала своей уборкой, не хватило бы и на квадратный метр ресторана. Раньше я и не думал о детях – просто перепугался, что Клару потеряю, полугодовая виза закончится, и Клара останется в Америке, будет убирать чужие дома настолько долго, что, наконец, купит себе свой. Ибо, а что в той Польше двадцатилетней давности ее ожидало? Только я. И она размышляла об этом, я же чувствовал это между ее словами.

Я не мог полететь к ней, даже позвонить ей не мог, потому и выдумал наши мечты, чтобы только вернулась.

О солнечных бурях

То была странная осень, вспоминает мама. Море потемнело и сделалось непроникновенным. Сразу после полудня становилось темно, на рынке пропадали помидоры и яйца, высвобоженные кашне летали над Пагедом.

Все было другим, а мама не желала видеть этих перемен. Возьмем, к примеру, Вацека, которому она постоянно навешивала лапшу на уши: говоря, что много учится с подружками, что у нее болит голова, что мучит сонливость ну и так далее.

Вацек, придурок, спрашивал, в чем он провинился, и клялся, что сделает все, чтобы помочь. Мама же мечтала, чтобы он исчез в облаке едкого дыма. Пускай хотя бы это дело решится без ее участия.

Парень ведь был добрым и беззащитным, говорят, что таких обманывают, но не бросают. Вацеки этого мира ходят пропитанные заботой, а потом гибнут от ножа в спину.

Еще мама страшно боялась его отца, пана Шолля, того вампира с улицы Ожешко. Весной ей предстояло сдавать ему экзамен по протетике.