Иди со мной

Наконец вся компания отправилась на шоколад, мама наврала, будто бы что-то оставила в аудитории, вернулась и выросла перед отцом, чтобы напасть на него. Чего он, блин, ищет? Тем временем, старик сунул эти фрезии ей в руки, заявил, что в дождь она выглядит красивее, чем Рита Хейворт под солнцем Флориды и пригласил на субботу в Интер-Клуб.

Смолоду мама и вправду была похожа на Риту Хейворт, по крайней мере, так утверждает Клара.

- Нужно ли было отказаться? Ну конечно же, да, - вспоминает мама. – Русаков боялись, русаков ненавидели. Коля был старше меня на пятнадцать лет. Он хотел только лишь одного. Еще в какие-нибудь неприятности запакует, размышляла я. К тому же, у меня имелся Вацек. Хороший ведь был парень. Но мне хотелось того же самого, что и Коле, никаких неприятностей не боялась, да и хорошие парни мне уже осточертели. Короче, я сказала, что пойду с ним в этот его Интер-Клуб.

Цветы, те самые фрезии, мама целый день таскала под пальто, чтобы Вацек не спросил, откуда они взялись.

О нашей кухне

Эти слова я пишу в нашей кухне, лишь здесь я нахожу себе покой.

У нас две комнаты в Витомино[7], одну занимает Олаф, вторая – это гостиная, соединенная со спальней, где как раз сейчас занимается растяжкой Клара. Так она и живет, потому что считает это обязательным, и хорошо: каждый вечер раскладывает коврик, изгибается в скрипичный ключ и слушает подкаст про серийных убийц.

Кухня у нас длинная и узкая, как и бывает в крупноблочных домах; у нас здесь двойной слив, длинные полки, заполненные приправами в баночках и пакетиках, чугунными кастрюлями и сковородами, которые можно было бы оттарабанить в "Фернандо", здесь же ножички для зелени и другое оснащение, как будто бы дома я готовил нечто большее, чем макароны для жены и котлеты для сына.

Холодильник большой, как будто бы мы планировали еще размножаться, а на моей личной полочке ожидают баночки, наполненные селедкой. Вынимаю одну такую с маринованным филе без кожицы в пряной заливке и ставлю возле компьютера.

За мной приоткрытое окно и пепельница, курить я могу только лишь в конце кухонного туннеля, в отношении чего Клара и так сердится; впрочем, имеется и она сама в спортивном костюме, с бутылкой воды в руке и с беспроводным наушником в ухе. Брови у нее поднимаются, словно птицы, срывающиеся в полет, что случается всегда, когда я ее чем-нибудь удивлю

Она спрашивает, с чего это я так засел: с селедкой и за компьютером. Я отвечаю правду,Ю потому что жену никогда не обманываю: мать начала рассказывать мне об отце, так что я пытавюсь всю эту историю записать, прежде чем та выветрится из головы. Говорю про письменный стол из Икеи и о длинном монологе, потом вспоминаю, кем был мой старик, как они встретились, и так далее; я бы и дальше болтал, только чувствую, что Кларе не нравится вся эта идея, поэтому поднимаюсь из-за компа, глажу ее по лицу, целую умный лоб и говорю, что, по какой-то причине, для меня это важно. Мать рассказывает хаотично, по-другому она и не умеет, всегда была такой, я же пытаюсь сложить всю эту историю, абсолютно всю. Заскочу к ней еще пару раз, она расскажет мне все до конца, и писанина прекратится.

- Оставь прошлое в покое, - советует Клара. – Копаться в прошлом, это то же самое, что ковыряться в носу. Возможно, что и приятно. Но наверняка отвратительно.

Она напоминает, что завтра встает к Олафу, так что на кухне у меня имеется двенадцать часов. После этого заваривает кружку чая, которую ставит на подогреватель, потому что знает, как по утрам меня сушит после селедки, выбрасывает содержимое пепельницы и просит, чтобы я не дымил, как ебанутый.

- Я в душ и ложусь. Иди побыстрее в кровать, - слышу я.

Я знаю, что вся эта моя писанина ей не нравится, она видит в ней нечто такое, что является исключительно моим, и что могло бы нас разделить. Тут она не права, потому что нас ничто не разделит, сейчас одиннадцать вечера, посижу до полуночи, полтора часика – максимум, а утром встану отдохнувшим. Зря Клара беспокоится.

Ведь эта писанина меня не убьет.

О цитрусовых

Когда принесли цитрусовые, мать резалась со своими родителями в ремик.

Дедушка с бабушкой работали в две смены. Бабушка в рабочем общежитии, дедушка – на нашей верфи. Помимо того, он еще заходил в бар "Под рыльцем", где народ играл в бильярд, а пивные кружки охлаждались в ведрах с водой. Там он рубал фляки[8], вливал в себя рюмочку и возвращался, поскольку очень любил дом. Иногда ходил на боксерские бои команды "Флот Гдыня", болел за Куйду, Бауэрка, других старинных чемпионов. И все бухтел о том, что как нам повезло, что Алексы Анткевич[9], победитель в Хельсинки, жил у нас на Пагеде.

"Нет ничего лучше, как родной дом", повторял он и проверял в "Дзеннике Балтийском", а не выиграл ли в "Янтарь"[10] хаты получше. "Янтарь" в чем-то походил на спортлото: если я правильно понимаю, нужно было зачеркивать числа на специальном бланке.

Дедушка формировал сложные числовые последовательности, бланки вкладывал в конверт и посылал маму в отделение. Когда она возвращалась, он расспрашивал: приняли ли конверт и деньги, и вообще, все ли пошло хорошо, ведь счастью необходимо помочь.

Бабушка согласно кивала и возвращалась к полотеру. Мама обычно собиралась ей помочь, но та и не собиралась согласиться.

- Ты должна учиться, - говорила бабушка. – Выучишься первой из Крефтов.

И так оно, более или менее, и шло: мама сидела за одеялом, сунув нос в книжки; бабуля скакала от щетки к кастрюлям, а дед подкручивал часы, анализировал матчи в ежемесячнике "Шахматы" и размышлял о вечном, когда же работа бабушки доходила до конца, он отрывал от стула свой княжеский зад и объявлял, что поможет ей в тяжкой домашней работе. Та отказывалась. Потом они, без капельки злости, ссорились по этому поводу. И дни так себе и шли.

Дедушка хотел помогать, потому что желал как можно скорее сесть за партию в ремик.

Ремик был как поверка в армии, вонь в кальсонах и повар с неврозом – его просто нельзя было избежать. Дед с епископской серьезностью чертил таблички и созывал семейство за стол, а карты у него в ладонях уже ходили ходуном.

По мнению мамы, ремик походил на жизнь: он издевается над справедливостью и вознаграждает победителей. Сама она эту игру любила, наверное ,потому, что за ней они много болтали. И еще сказала, что ей не хватает этих разговоров, а я ей даже верю.

Как раз этим вечером дедушка жаловался на то, что на работе его заставили носить каску. Всю жизнь он работал в шапке, а теперь вот это. Каска давила на голову, невозможно было сосредоточиться. Да из-за этих глупостей забастовка получится, именно так он и говорил. И еще рассказал, что на работу недавно приняли албанца. Вроде как на войне сражался, сам маленький и смешной, каска у него с головы валится, он с ней справиться не может, чтобы там не говорили.

Бабушка, которая любила слушать радио, принесла известия из еще более дальних миров. Какой-то профессор рассказывал, что через половину десятилетия мы колонизируем Марс, а у людей будут отрастать ампутированные руки и ноги, подгоняемые химическим прогрессом медицины. Кто знает, может и к деду вернутся пальцы, которые забрала у него пила в Рыпине?

Так они болтали, когда в дверь кто-то постучал.

Мама открыла. Дед пробухтел вслед, что когда-нибудь ее убьют, как Груну.

На лестничной клетке стоял русский моряк, красавец, словно с парада. В красных ладонях он сжимал корзину, полную лимонов и апельсинов. Такие чудеса в порту разворовывали под покровом ночи. Мама в жизни не видела столько этих плодов вместе. Русак вручил ей сокровище и ушел.

Дед тут же заявил, что к этим цитрусовым и не прикоснется. Неизвестно, кто их принес и зачем, явно какой-то неприятель, потому что приятели в укрытии не действуют. И их нужно вернуть или выбросить. Так он выступал, а бабушка взяла нож и очистила апельсин.

Мама вспоминает, как она поглощала этот прекрасный плод, как размазывала мякоть по небу, как высасывала наполненные солнцем шкурки. Осень неожиданно сменилась летом, Пагед превратился в пляж. Она искала следы сока на губах. А звезды сладкие? – спросила она меня сегодня и заявила, что именно это именно так, пытаясь привить мне хотя бы частичку тогдашнего восхищения.

Сам я повар, так что кушать не люблю. Надеюсь, что это ясно.

Тем временем, дедушка пришел к заключению, что всю семью Крефтов ожидает катастрофа. Змей вручил Еве плод, и чем все это кончилось?

Бабушка прикрыла корзину салфеткой и спрятала за двери, на потом. И после этого игра уже не шла. Мама думала про апельсины, о том, от кого пришел этот дар, дед же повторял молитвы, пока не впал в неглубокий сон с Богом на устах.

Ночью мама услышала его в темноте. Стащил корзину с полки и, пока никто не видел, обжирался апельсинкой.

О платье

Мама считает, что нам ужасно везет, потому что вещи сейчас чрезвычайно дешевые, и что мы можем путешествовать по миру. Ее молодость, в отличие от наших времен, прошла в мечтаниях, она хотела, чтобы у меня была иная, богатая и великолепная жизнь, потому что она страшно меня любит.

Она никогда не покидала Гдыни, хотя желала увидеть Закопане, и все комбинировала, а как бы оно было поехать в отпуск в Югославию. Дедушка размышлял о том, чтобы начать откладывать на такую поездку, но потом пришел к выводу, что особого смысла и нет, поскольку здесь, в Труймясте, у нас есть и леса, и море, так чего хотеть большего.

Иногда в клуб на Пагеде приезжало кино. Показывали, в основном, советскую туфту про солдат и пионеров, мюзиклы из Восточной Германии, хотя случались и фильмы про золотоискателей или что-нибудь подобное.

А помимо того, мама глядела на корабли, размышляя о том, куда те плывут, и все время читала репортажи из заграницы, печатаемые в "Пшекруе".

Признаю, что я чего-то недопонимаю, потому что, как мне кажется, если чего-то желаешь, то просто сражаешься за это – даже если и знаешь, что будет нелегко. Вот я мечтал о том, чтобы готовить, вот и сделался поваром. Хотел семью, вот и имею семью. Я жаждал красивой и умной жены – вот вам и Клара.

Когда я говорю об этом маме, та смеется так долго, что я даже начинаю злиться.

Но я же не дурак, знаю, что никогда не полечу в космос, равно как не открою забегаловку на Пятой Авеню. Пускай каждый человек узнает свой предел, а потом, в границах разумного, может мечтать, сколько влезет. Для мамы таким пределом стало платье. Такое, вроде бы как, носила сама Софи Лорен.

Мама высмотрела это платьице в доме моды на улице Танкистов, по дороге в свое учебное заведение. Оно было ну прямо словно из сказки, такое не похожее на пастельных цветов свитера, угловатые плащи, на пчелки, спутники и другой отстой. К тому же, лежало на ней словно вторая кожа, бабушкин жемчуг идеально подходил бы к нему, одним словом – эта прекраснейшая шмотка была свободной от всяческих недостатков, кроме одного.

Речь, вы же понимаете, в цене.

Дедушка, враг всяческих излишеств, работал бы на это платье целый месяц. Мама повторяет, что ей, чтобы это платье купить, нужно было бы только выиграть в "Янтарь". Только в счасливые случайности ее отучили верить. Судьба, как говорят, играет краплеными картами.

В общем, все остановилось на том, что мама заходила на улицу Танкистов раз, может, два в неделю, мерила платье перед зеркалом и строила дурацкие гримасы. Так она поступала до тех пор, пока продавщица не попросила, чтобы мама, по крайней мере, показала деньги. Я спросил, зачем ей, собственно, это было, нужно, так лазить за этим платьем, на что она ответила что-то вроде:

- Представь себе, милый, что внезапно в твоей жизни появляется кто-то, кто исполняет мечты, а к тому же дарит тебе те чудеса, о которых ты даже боялся подумать. И ты становишься, безоружный, в громадном счастье. Так оно и есть, и своего мнения я не поменяю.

Об Интер-Клубе

Я всматриваюсь в фотографию своего папы.

Мама достала ее из альбома, где она лежала среди других неведомых мне фотографий. Между листами, когда она перелистывала их своими тонкими пальцами, я мельком заметил засушенные цветы, листья, ленточка.

Этого альбома в детстве я не видел. Скорее всего, мама наделала дома самые различные тайники.

У папочки брови – словно густые кусты, глаза темные, будто кадки с пивом, в свою очередь – точно такие же, как и мои, и склеенные губы, перечеркнутые глубоким шрамом. Он начинается от щеки и спускается на подбородок. По бокам густых волос торчат обезьяньи лопухи ушей.

Но, несмотря на эти уши, мужик он красивый, сказать нечего. Сегодня народ за охрененные бабки делает себе такие шрамы ради прикола.

К тому же ему, вроде как, не хватало зубов, чего на снимке не видно. Половина челюсти черная, что твой грех.

Папе было тридцать пять лет, так что он был самым младшим командиром миноносца во всех Советах. Говорили, что он быстро сделается адмиралом, возможно, даже командующим всем советским флотом. Что-то не срослось, и я даже знаю, кого в том винить.

Я стою перед зеркалом и зыркаю на фотографию отца в мобилке. Мама в жизни не отдала бы оригинал. Ну, и не знаю… Похоже на то, что от старика я унаследовал глаза и уши. Ну ладно, особенно глаза. Из этого еще ничего не следует. У массы людей именно такие глаза: большие и темные. И все же я пялюсь: на себя, на него. Хватит. Возвращаюсь к написанию. С собой со столешницы забираю горстку сушеных селедочных филе, союзников всяческих раздумий.

Из того, что говорит мама, "Интер-Клуб" был в какой-то степени тем, чем "Новосопотская"[11] сейчас, только еще круче, да любая девушка преисподнюю убрала бы, чтобы попасть туда.

В баре там наливали спиртное, привозимое со всех континентов, пели девицы из музыкальной школы на Шенвальда, а на втором этаже крутили американские фильмы с побегами и перестрелками. Вся штука заключалась в том, что впускали туда только моряков, охотнее всего – валютных.

Мама обманула Вацека, что учебы навалом, разбила три яйца, белками смазала лицо, плотно прикрыла одеяло и залегла на раскладушке. Да дед коньки бы отбросил, увидев, как его единственная дочка творит из себя богиню. Бабушка, в свою очередь, попрощалась с ней словами:

- Доченька, везет же Вацеку.

Мама по старой привычке хотела бежать на автобус, но под домом уже ожидала черная "варшава"[12] с работающим двигателем. Русак, тот же самый, который принес цитрусовые, стоял, опираясь на крышу, и шмалил "беломор".

Звали его Платоном. Мама вспоминает о нем с огромной печалью, она буквально давится этим именем. Но этим вечером Платон оказался веселым и не имеющим никаких проблем. Мама безразлично обошла "варшаву", потому что соседи пялились из окон, уж спец по кроликам – точно. Платон подобрал ее только на улице Домбка, так что, помимо хорошего настроения он и умом отличался.

Всю дорогу рот у него не закрывался, он хвалил доброго капитана Николая Семеновича и свою собственную судьбу. Если бы не военно-морской флот, он так и жил бы со свиньями. А кто знает, может когда-нибудь поселится в Москве? Разве существует город лучше Москвы? – спрашивал он и глядел на дорогу. Мама клянется, что он ни разу не мигнул.

Старик уже ожидал перед "Интер-Клубом", в уже знакомом пальто и костюме из чистой шерсти. Мама говорит об этом, словно бы речь шла о папской тиаре. Он взял маму под руку и повел вовнутрь.

Первый этаж там был с панелями из красного дерева, на стене висел динамик, Гомулка[13] сурово глядел с портрета. Отец вписал их в гостевую книгу, махнул книжечкой моряка, и так они прошли дальше.

Официантки в белых наколках на голове разносили водку и тарелки с нарезанной консервированной ветчиной. Болгары и югари резались в бильярд, все выпивали, но не дрались, и даже проститутки были здесь какими-то более порядочными.

Половина заведения крутилась вокруг графини Потоцкой из Америки. Та сидела в черном костюме, открывавшем сморщенное декольте; у нее имелись золотое колье с рубином, волосы в кок и сигарета в длинном мундштуке. Мужики ноги ломали, чтобы подать ей огонь и вручить бокал с шампанским.

Вроде как, она приходила сюда ежедневно, упивалась до невменяемого состояния и бредила о своих американских миллионах. За это бабло Гдыню должны были поднять из развалин. А пока что город выделил ей авто и шофера, ну а заведение – выпивку в кредит.

- Какие же все вы красивые, - промямлила графиня.

Отец деликатно вел маму за руку, ласкал ей лицо и называл не иначе, как "моя Звездочка", именно так и говорил.

Тем вечером мама влюбилась в джаз. Ну где бы подобные звуки слышать девахе с Пагеда? В свою очередь, хотелось бы мне, чтобы нынешний молодняк, у которого имеется "Спотифай" и наушники за тысячу двести, говорили о музыке так, как она.

Мама говорит всею собой, а руки у нее танцуют.

Она рассказывала про безумное пианино, залихватскую трубу и птицах в животе, которые клубились и срывались лететь. Звуки бегали будто туча детворы, хватали за руки и кружили во все время рвущихся хороводах, говорит моя мама, сводили с ума, наподобие весенних поцелуев, тащили на луг и сбрасывали с зеленого склона. Во всем этом звучала некая свобода, радость жизни, которую легко и забыть, ведь еще имеются работа, учеба, трудности. А эту музыку хотелось забрать, как цветы, она сама понесла бы их к морю, в училище, даже родителям.

- Мне казалось, что я никогда не забуду этот вечер, - прибавляет она. – Но сейчас уже все затирается. Потому-то, сынуля, и рассказываю.

Папочка танцевал с мамой и все время рвался ее целовать.

- Я бы тебе весь мир подарил, Звездочка, - заверял он. – Вселенную и грёбаную Гдыню.

Все его лицо смеялось: глаза, куриные лапки в уголках, губы и лоб, короче – все. Он долго рассказывал о своем миноносце, о его водоизмещении, управляемости, об уничтожении подводных лодок и про тех чертовых индонезийцев; рассказывал про собаку из детства и о том, как обучил ее различным штучкам; вспоминал о запахе деревьев, срубленных в тропиках, и про крещение на экваторе, когда он отдал душу Нептуну; а кроме того, он постоянно подливал маме вино и разгружал целые вагоны комплиментов. Сам он потреблял водку, но стоял прямо, говорил осмысленно, как бывает у русских.

- Почему я не видела того раньше? – спрашивает мама и тут же прибавляет, что накачанный водкой папочка совершенно не ассоциировался с известными ей пьяницами. Пьяницами были те грязные типы, которые вываливались из "Крачки" или "Оазиса", или же тот мужик, которого так выбрасывали из "Торговой", что у бедняги треснула нога. Тот самый фраер – спец по кроликам с верхнего этажа однажды бегал в белой горячке по всему поселку и бродил в грязи словно обезумевший царь из Библии, потому что у него, якобы, смылись все его бесценные зверьки. Но вот папа был другим, чистым, в мундире, у него не заплетались ни язык, ни ноги.

Так они гуляли до двух ночи, когда этот их "Интер-Клуб" закрывали. Тогда никаких "ну пожалуйста", как только пробил последний час – марш на мороз. Папочка предложил продолжить забаву в номере на последнем этаже "Центральной Гостиницы". Мама согласилась.

- И очень хорошо все случилось, - говорит она, - нужно пользоваться жизнью.

Мы легко забываем о том, что нашит родители тоже люди. Они трахаются, изменяют и тоскуют о том, чтобы думать только лишь о себе.

А интересно, что Олаф думает о нас: обо мне и о Кларе.

Мама и папочка направились к выходу из "Интер-Клуба", склеившись одна с другим, и наткнулись на графиню, сражавшуюся за то, чтобы удержать вертикальное положение. Вот так и обходи аристократку. Потоцкая окинула родителей совершенно бессознательным взглядом, стукнула его и ее пальцем колдуньи.

- Он ради тебя убьет, - сообщила. – А ты ради него убьешь?

Она бы упала, только старик ее подхватил.

О зове чаек

В последующие недели родители здорово-таки шатались, а мама исходила счастьем.

К примеру, отец каким-то чудом достал билеты в Гданьскую Верфь на концерт Кепуры и какой-то Марты Эггерт[14]. Такие сообщения болезненно напоминают о том, что годы уходят – мама настолько стара, что слушала Кепуру живьем.

Они немного даже поцапались по поводу этого концерта, потому что мама опасалась, что ее увидят с русаком. Они, вроде как, и таскались по барам и дансингам, но вот концертный зал – это нечто другое, там светло и все пялятся.

- Ну, пялиться будут. На Кепуру, - ответил мой старик, у которого, похоже, на все имелся ответ. Помимо того, он добыл самые лучшие места, так что мама прекрасно видела золотые волосы той самой Марты и лысину знаменитого тенора. Пара все время бисировала, вот правда арию заглушил свист проезжающего локомотива.

Старик врубился, что мама любит кино, а выдуманные приключения раскрывают ее сердце. По сути, так оно и теперь, и не знаю, а имеет ли весь этот рассказ что-то общее с правдой. Во всяком случае, отец взял маму в кинотеатр "Варшава", где имелась курительная, кафе, в зал накачивали горячий воздух, а на потолке сияли чужие солнца и далекие планеты. Папочка выискивал для мамы новые созвездия, а его тлеющий бычок кружил в темноте, что твой спутник.