Помоги проекту - поделись книгой:
Опять начались перебои в работе трубопровода от Саланга до КП роты – 45 ГНС и упреки со стороны командования батальона и бригады о нашей работе. ПАК под руководством ротного Алексей Макеева, меня и Сергея Петрука с личным составом двух гарнизонов и привлечением дополнительной бронетехники вновь отправилась к перевалу. Борьбу со снежными завалами мы проигрывали. Отрывая очередной участок трубопровода и проверяя наличие топлива в трубопроводе, убеждались, что керосина в трубе нет и нужно копать дальше. Автоматы за спиной, в руках лопаты, и так, сменяя друг друга, медленно и уперто мы раскапывали заваленный снегом трубопровод. За два дня устранили несколько пробитых труб, откопали значительную часть трубопровода, проложенную вдоль обочины, и продвинулись в своих поисках до открытой галереи в десяти километрах от Северного портала перевала Саланг. Связи в горах у нас не было, и лейтенант Сергей Петрук – командир взвода связи, передвигаясь от нашей ПАК до КП роты и обратно, информировал о состоянии дел в роте, сроке начала очередной перекачки топлива, а также привозил продукты и воду. Каждый тянул свою «лямку» и не ворчал, что тяжело.
От открытой галереи трубопровод был проложен на некотором удалении от дороги, это обнадеживало, что снегоочистительная техника трубу не повредила. Макеев принял решение вернуться в гарнизон и ждать начала перекачки. Наша «прогулка» по горным заснеженным дорогам на этот раз завершилась без происшествий. По прибытии на КП роты Макеев доложил о готовности к приему топлива, чем взял на себя ответственность за принятое решение. Люди без малого трое суток были на ногах, сильно устали, и если бы вдруг топливо не дошло, все равно появлялась передышка часов 10–12, а это давало возможность восстановить силы.
Начало перекачки совпало с прибытием на КП роты комбата майора В. Цыганка, комбрига полковника В.И. Мемеха и группы сопровождения из трех человек. Командование проехало по всей трассе и, возможно, имело представление о нашей работе. Короткое совещание комбриг начал со слов: «Мы понимаем, что у Вас далеко не лучшие условия. Горы, снежные заносы, но мы здесь, чтобы обеспечить 40-ю Армию топливом. По всей трассе получается прокачать топливо, и тоже есть сложные участки, а у вас «просто беда». В ответ молчание. Комбриг продолжил: «За последние два месяца я у вас второй раз. В прошлый раз были потери среди личного состава, водитель погиб, сейчас потерь нет, так и топливо не поступает. Совещание окончено, ждем поступление топлива».
На следующее утро был запланирован выезд ПАК на трассу, если бы топливо не пришло на наш промежуточный склад. Время от передачи топлива с 44-го ГНС через перевал Саланг до момента поступления на склад 45 ГНС составляло около 4 часов. Подождали до шести часов, топливо не поступило. Комбриг дал команду на выезд. Его БТР был головным, за ним КАМАЗ с трубами и БТР в замыкании. Надо отдать должное Владимиру Ильичу Мемеху – спокойный, уравновешенный, знает, что делает, с таких как он стоит брать пример. Первый забрался на броню, помахал мне рукой: «Взводный, ты со своими бойцами едешь со мной. Остальные за нами». Коротко и ясно. Я забрался на броню, два бойца следом за мной, еще двое с ключами – в БТР. Вперед в горы.
Комбриг молчал, мне тоже говорить не хотелось. БРТ медленно начал подъем. Я смотрел на дорогу и трубопровод. Комбриг не курил, а мне что-то захотелось, может быть нервы, ведь не каждый день ездишь на броннике с полковником, командиром бригады. Закурил, комбриг посмотрел в мою сторону и промолчал. Все и так было понятно без слов, не придет топливо – достанется всем, каждому на своем уровне. Автомобилями через перевал зимой не навозишься, а топливо – это все, это как кровь в жилах, она есть, значит, есть жизнь.
Примерно через час пути по какому-то наитию комбриг дал команду остановиться. Спрыгнули с БТР и почти сразу по характерному запасу керосина и радужному цвету ручья нашли расстыковку трубопровода. Промоина от расстыковки уходила в сторону горной речки и только часть керосина вытекала в ручеек, который и помог найти расстыковку. Наверное, мы бы очень долго искали эту расстыковку труб, с дороги ее не было видно, к горной реке не спуститься. Вот, подумалось, комбриг молодец, есть у него какая-то особенная «чуйка». С расстыковкой пришлось повозиться: очень неудобное было место, часть труб свисала на повороте дороги и, возможно, из-за этого и снеговой нагрузки произошла расстыковка. После дополнительной вставки в трубопровод получилось замкнуть крайний стык, и керосин начал поступать дальше.
Комбриг приказал развернуть нашу немногочисленную колонну по направлению к КП роты, чтобы сопровождать топливо дальше. Почти незаметно, только по уголкам глаз можно было заметить, что настроение у комбрига изменилось на позитивное. Ближе к населенному пункту на обратном пути заметили еще один свищ, явно от мотыги местного жителя. Пришлось менять трубу. Под напором, как и в случае ранее, а это без преувеличения очень сложно. Обязательно кто-то обливался топливом: в трубопроводе давление, последний стык вызвал не просто брызги, а целый водопад, и кто под него попадал, промокал либо по пояс, либо с ног до головы. Лицо и руки еще можно было промыть водой или вытереть тряпкой, а что делать с одеждой, обувью? Вот они, будни трубачей, лето или зима, по-любому плохо. Бойцы все понимали, все-таки опыт постепенно приобретался, и стыковка зимой в горах проходила максимально осторожно, без обливания керосином (обувь не в счет).
Заканчивая с заменой трубы, я наблюдал за комбригом. Сидел на броне, молчал, не вмешивался, не торопил, ему и так было понятно, что трубопровод с топливом, конечно, важен, но бойцы важнее. Закончили стыковки, сложили инструмент, залезли на броню. Через час езды прибыли на КП роты. Макеев подошел к комбригу и доложил: «Товарищ полковник, топливо поступает, на КП батальона доложили. Какие будут указания?». Командир бригады медленно пошел по направлению к командному пункту 2-й роты на базе ГАЗ-66 (нашей радиостанции Р-405), за ним ротный и комбат. Мы выгрузились из БТР и направились в сторону столовой, может быть получилось бы поесть, ведь завтрак был давно, обед пропустили, ужина еще не было. Старшина, видя, как мы бредем по направлению к столовой, закричал: «Подойдите к повару, вам должны были оставить. Если что, зовите меня, что-нибудь придумаем». Повар молча наложил в алюминиевые чашки кашу с тушенкой и налил в кружки полуостывший чай. Вот и хорошо, что не забыли и про нас.
Пока мы ели кашу, появилось командование в полном составе. Ротный послал за мной бойца. Остатки каши я запил уже остывшим чаем и последовал в палатку. Первое, что я услышал при входе в палатку, – голос комбрига. По всей видимости, продолжалось обсуждение, что делать дальше после того как заполнится склад на КП роты. Топливо нужно было как в Баграме, так и в Кабуле. На меня не сразу обратили внимание. Время катилось к вечеру, и если до 17.00 часов мне бы не дали команду убыть на гарнизон, то пришлось ночевать на КП роты, ведь через час танкисты снимались с маршрута охранения дороги.
Ждать решения долго не пришлось. Командир бригады Мемех В.И. повернулся ко мне. Без вступления сказал: «Трассу надо готовить к перекачке. Сегодня будет заполняться склад на 45 ГНС, завтра начнем перекачку в сторону Баграма. Еще планируется колонна наливников на Кабул. Работы хватит всем. Забирай своих бойцов и готовьте насосные и трассу к работе. Береги себя и своих бойцов, спасибо за сегодняшнюю за работу». И вновь кратко и понятно. Я мельком взглянул на комбата Цыганка, который стоял рядом с комбригом, по его гримасе было понятно: «Ладно, живи пока».
Я вышел на воздух, поправил автомат за спиной, собрал своих бойцов, оборудование и сел на БТР. Пока еще было светло предстояло проверить трассу и подготовить насосную к работе. Через полчаса мы уже подъезжали к нашему гарнизону. Попросили танкистов, чтобы еще часик не покидали пост охраны перед Чарикаром. Проехали по трассе, видимых следов протечек не было. Вернулись к себе на 46 ГНС, по рации доложили о готовности к работе.
Три дня я отсутствовал. Вроде бы все было как обычно, но по лицам было видно, что что-то не ладно. Бойцы молчали, и на мои вопросы все ли в порядке как-то отмалчивались. Пришлось дойти до комнаты Федора. Спросил, что случилось. Федор в ответ: «Твои ничего не сказали?». «Нет, – говорю. – Молчат». Федор показал взглядом на стул: «Садись. У нас тут вообще-то ЧП. Мой боец из последнего призыва, месяц как прибыл в Афганистан, подорвался на противопехотной мине. Наступил одной ногой. Ступню оторвало, вторую ногу посекло, сейчас в медсанбате полка. Он вышел за пределы гарнизона и якобы пошел по нужде в место, где трубопровод проложен по водоотводной бетонной трубе под автодорогой. По другой версии его послал туда трубопроводчик – старший сержант Александр Болотников, бывший десантник, чтобы слить из трубы топливо для продажи». Новость, конечно, меня ошарашила. На завтра перекачка была назначена, а тут такие дела. Попрощавшись с Федором, я пошел к своим бойцам.
В спальном помещении уже начинало смеркаться. Болотников сидел в углу на кровати и явно нервничал. Подсел рядом, спрашиваю: «Саша, расскажи, как все произошло? Хочу от тебя услышать правду». Болотников молчал. «Давай выйдем, покурим», – предложил я, протягивая ему «Столичные» сигареты. Вышли, стоим курим. Болотников выкурил половину сигареты, посмотрел на меня: «Если честно, то я не виноват в том, что танкист подорвался. Не я ведь устанавливал там мину. Да и миной эту пластмассу не назовешь, зеленая фигня, как ее в засохшей траве увидишь?». Доля правды в его словах была. Противопехотная пластиковая мина ПФМ-119 «Лепесток», размером почти с ладонь, являлась самой опасным для человека. Она очень жестокая. Гарантированно убить человека 37 граммов взрывчатки не способны, поражение наносится за счет травмирования нижней части ноги.
Опасения Болотникова были понятны. До дембеля оставалось меньше полугода. В мое отсутствие на посту старослужащие грешили тем, что посылали «молодых» сливать топливо из трубы как раз в том самом месте. Расстыковка трубы, самотеком выливалось литров 200, больше было и не надо. За бочку афганцы давали 1000 афганей – хорошие деньги, за которые можно было купить чарас (необработанная смола листьев индийской конопли) или несколько бутылок шаропа. Появление там мины было загадкой. Часто мы подходили к этому месту, проверяя трубопровод, опасений не было. Сам факт продажи топлива – уже криминал, а тут еще и подрыв на мине.
Мне вспомнилась фотография нашего третьего автомобиля КАМАЗ, водителем был рядовой Саша из Ульяновска. На фотографии слева направо: механик-водитель БТР дагестанец Иманмагомедов (с грязными от ремонта БТР руками), в центре монтажник туркмен (Петя хохол), старший сержант Александр Болотников и монтажник узбек Хаджиев (повар). Фотографий сохранилось очень мало, но и по ним видно, что работа у трубачей – не позавидуешь.
Эх, парни, что же вы натворили! Все понимали, что можно, что нельзя. Как же это вышло? Ситуация была не из приятных. Что делать в таких случаях, честно, я не знал. Пострадавшего танкиста было жалко больше всего. Полгода в учебке, месяц в Афганистане – и инвалид на всю жизнь. Дальше разбираться, кто прав, а кто виноват, я не стал. Доложить по радиосвязи открытым текстом было нельзя. Хотелось что-то съесть и лечь спать, если получится, то заснуть. Я попросил Болотникова ничего не предпринимать, чтобы не сделать хуже, а если не знал, как поступить или что сказать –лучше говорить правду, с ней жить.
На следующий день с рассветом началась подача топлива в трубопровод с КП роты. Давление на входном манометре постепенно увеличивалось, пора было включать насосную станцию и нагнетать топлива дальше. Насосная станция ПНУ 100/200 привычно загудела, параметры стали выравниваться, топливо покатилось дальше с нашего ГНС-46 на соседний ГНС-47. Перекачка в этот раз прошла успешно, без серьезных проблем. За двое суток заполнили армейский склад ГСМ в Баграме и склад ОБАТО.
Продукты на посту подходили к концу, и после окончания перекачки мы выехали на КП роты за провизией. Старшина привычным движением отсчитал и отмерил крупы, консервы, хлеба, сигарет, чая, сахара и мне как офицеру две банки сгущенки (типа офицерский паек). Старшина был немногословен, часто отмалчивался, запомнились его крупная ладонь и крепкое рукопожатие. Его перевели к нам из автобата, был контужен, награжден медалью «За боевые заслуги». Это был первый старшина в нашей 2-й эксплуатационной роте. Через полгода службы в нашей роте он был переведен в Союз по замене.
Новостей особых не было, поэтому я получил продукты – и вперед, на трассу. Пока я отсутствовал в гарнизоне, особисты забрали Болотникова, как оказалось, увезли на БТР в расположение 177 мсп. Что делать, мой боец, нужно было выяснять, где он находится, и что с ним. Выгрузили продукты, прыгнули на бронь БТР и поехали в расположение 177 полка. БТР оставили на стоянке, пешком пошли в штаб полка. Дежурный офицер спросил, откуда я такой, не похожий на пехотного офицера «молодец», из знаков различия только шапка с кокардой и полушубок, и подумав немного сказал: «А, ты, наверное, из трубачей». Офицеры полка преимущественно были в бушлатах или черных куртках. Выяснив причину моего появления, он отправил меня в сторону гауптвахты: «Похоже, там твой ̎соколик̎ сидит».
Гауптвахта представляла собой небольшое одноэтажное серое здание, сделанное из кирпичей и покрытое снаружи и внутри плохо оштукатуренной цементной стяжкой. Дежурный по гауптвахте категорически отказался со мной разговаривать и пускать к Болотникову. Уже смеркалось, что делать? Пришлось выдумывать историю, что если он не даст мне сейчас переговорить с моим подчиненным, то потом меня будут долго вылавливать по трассе, а кормить бойца придется за счет пайка их части.
По всей видимости что-то щелкнуло в голове у дежурного по гауптвахте, мне разрешили посещение задержанного, со словами: «Давай, только не долго». Болотников встретил меня стоя. Камера была примерно 4-5 кв. м, с низкими потолками, с решеткой без стекол на маленьком окне. Отопление отсутствовало, освещение было очень тусклым: лампочка над дверью была размером с консервную банку. Саша попросил закурить, хотя в камере курить было запрещено. Первое, что он сказал: «Товарищ лейтенант, вытащи меня отсюда, я здесь замерзну и сдохну». Серый цвет лица и синеватые губы, явно говорили, что в камере за четыре часа боец пал духом. Да и немудрено, условия хуже, чем в тюрьме. По-человечески мне было жаль его, ведь нормальный парень из рабочей семьи, родом из Черкеска, где в 1961 году была расстреляна мирная демонстрация трудящихся (об этом событии мне рассказывал сам Болотников), и служить то оставалось меньше полугода, а такой печальный итог.
Мы беседовали о происшествии. Саша откровенно признался, что хотели слить бочку топлива из трубы, послали туда танкиста, вот и бабахнуло. Когда подбежали, парень лежал на земле, нога была в крови. Перетащили его на руках в здание поста, вызвали по рации БТР, и пострадавшего увезли в санчасть полка. Убрали место, где хотели слить топливо и пустую бочку. Боец показал, что Болотников отправлял его к месту, где он подорвался на мине, вот, собственно, и вся история.
Мне нужно было ехать к себе на пост, уже стемнело. Саше на прощанье я сказал, что постараюсь, чтобы его забрали с гауптвахты полка как можно скорее и передали в нашу часть. Наш боец, нам и разбираться. Болотников долго тряс мне руку и просил забрать его поскорее.
Выйдя с гауптвахты, я поблагодарил дежурного, тот махнул рукой: «Привези арестованному продукты, а то, не дай бог, помрет, мне за него отвечать не хочется». На этом и расстались. Через десять минут я был на КП роты. Капитан Макеев А.В. с удивлением спросил, что я там делал и почему не находился у себя в гарнизоне. Мой рассказ вызвал сначала удивление, а потом откровенный мат. Такое ЧП было совсем не кстати, виноваты были «отцы-командиры»: взводный – то есть Кулаков – и ротный – то есть Макеев. Не досмотрели, не организовали, не упредили и т.д. Ротный сообщил о происшествии в батальон. На следующий день старшина передал продукты для задержанного Болотникова, а ближе к вечеру приехал батальонный особист (была такая должность в батальоне) в звании капитана с бойцами и забрал задержанного. Дальнейшая судьба Саши Болотникова мне достоверно не известна. Все, что потом как-то просочилось: его направили из батальона в бригаду и дальше переадресовали в Кабул. Мы с ротным взыскание по факту происшествия не получили, но «на карандаш» попали. В последствии Макееву А.В. рикошетом и мне все припомнили.
Дни службы шли своим чередом, перекачка сменялась редкими перерывами в работе и вот в один из таких дней в начале февраля мы решили с Игорем Павловым встретиться на «нейтральной территории» на границе двух гарнизонов в Чарикаре и просто посидеть, поговорить, съесть по вкусному шашлыку, завернутому в горячую лепешку (типичный афганский кебаб, приготовленный из мяса, которое мариновалось в течение определенного периода времени, а затем жарилось на гриле или поджаривалось на открытом огне на шампурах. Традиционно изготавливается из овечьего мяса). Афганский шашлык (кебаб), является наиболее распространенным блюдом, и всегда пользуется популярностью как среди местного населения, так и среди тех, кто пробовал его хотя бы раз. Это, наверное, единственный раз, когда у нас с Игорем получилось посидеть в местном кафе. Назвать заведение кафе или таверной можно с большой натяжкой. Несколько плохо почищенных столов на четырех человек, часть из которых отгораживалась занавесками. Конечно, было очень грязно. Принесли на металлической тарелке шашлык с лепешкой да еще две бутылки «Фанты» – вот и все меню. Очень часто местные жители просто покупали жаренное мясо на лепешке и внутрь кафе даже не заходили. Порция мяса с лепешкой стоила около 120 афганей.
О свой безопасности мы не беспокоились (напротив «кафе» стояли БТР и МТЛБ) и спокойно дождались своей порции мяса. В традиции афганцев пищу есть руками, мы не стали исключением, поскольку вилки к мясу не прилагались. Бралась лепешка, от которой отрывался небольшой кусочек, и этим кусочком бралось жаренное мясо. Вкус передать невозможно, всего было в меру: и прожарено, и соус никакой не нужен – просто объедение. Инициатором встречи был Игорь, мы просто обсуждали последние события. Потом постепенно он перевел разговор о нас, что с нами будет если не удастся вернуться домой живыми. Мне не хотелось обсуждать эту тему, я отшучивался, переводил разговор в другое русло, но Игорь был настойчив. Его слова: «Давай напишем друг на друга, что кто из нас погибнет первым, того другой будет хоронить», – как-то меня задели, и я даже не сразу нашел что ответить.
Мы помолчали пару минут, и так как мясо мы еще не все съели, предложил ему выпить. «Давай закажем бутылку шаропа, если у них нет, возьмем где обычно, у седого афганца». Игорь согласился, у шашлычника шароп был. «Шурави хороший шароп», – сказал он и посмотрел в сторону стоящих рядом двух бронемашин. Мы выпили, запили «Фантой», закусили мясом, помолчали. «Не знаю, что тебе там надумалось, я писать не буду, знаешь, об этом думать не надо совсем, как судьба распорядится», – сказал я и налил водки себе и Игорю. После второй стопки настроение у Игоря как-то изменилось, он улыбнулся и с хитринкой в глазах сказал: «Слушай, Гена, а я все-таки напишу, кто как не ты знает, как мы тут Родину защищаем». Возможно, Игорь что-то предчувствовал, или ему хотелось поделиться своими переживаниями, ведь все под богом ходим, но этот разговор засел у меня у памяти и до сих пор воспоминания того дня не дают мне ответа, правильно ли я поступил и какие нужно было сказать слова, чтобы товарищ не думал о смерти. Больше мы эту тему не поднимали, допили оставшуюся водку, купили на вынос мясо бойцам и, договорившись встретиться на следующий день, разъехались каждый на свой гарнизон.
На следующий день после завтрака, как мы и договорились с Игорем, под видом проверки трассы мы на БТР прикатили на 47 ГНС. Погода была как на заказ: на небе ни облачка, солнце, слабый ветерок, для начала февраля плюс 10–12 С – погода-прелесть. Накануне мне Игорь не сказал, зачем нам надо было встретиться, намекнул, что сюрприз, ну, думаю, может, в баню пойдем (баня у них была) хорошая или какое-то мероприятие. Оказалось совсем не то, что я предполагал. Предложение прокатиться в соседний кишлак как-то не вызвало у меня радости, да и что там было делать? Оказывается, в этом и состоял сюрприз.
Кишлак, в который Игорь предлагал совершить прогулку, находился в глубине зеленой зоны Чарикарской долины. С его слов, езды было минут 20, кишлак люди покинули и было безопасно посмотреть, как так жили местные жители, да и артиллеристы уже там побывали, и сказали, что очень интересно. Молодость – только так можно было объяснить такие «прогулки». «Ну что, рванем, пока перекачки нет, хочешь своих бойцов возьми, поедем на МТЛБ, по руслу пересохшей речки, за час управимся», – сказал Игорь, подталкивая меня плечом в сторону стоявшего неподалеку гусеничного тягача. «Ладно, давай съездим, только прихватим коробку патронов и парочку гранат на всякий случай, мало ли что», – согласился я.
Через полчаса, положив коробку патронов и четыре гранаты (больше не нашли) в МТЛБ, залезли на броню мы с Игорем и трое бойцов с его гарнизона (мои бойцы отказались составить нам компанию) и выехали по направлению к кишлаку. Направление движения было выбрано по руслу высохшего ручья, справа и слева по ходу движения рос мелкий кустарник и одиноко стоящие деревья без листвы. МТЛБ грохотал гусеницами, нас трясло на броне, светило солнце, пыль медленно оседала за тягачом. Гул мотора и лязг гусениц не давал возможности поговорить, спросить, куда мы направляемся и скоро ли приедем. Примерно через 20 минут движения показались первые постройки кишлака, водитель-механик направил тягач между глинобитных заборов по так называемой улице, и через пару минут МТЛБ остановился. Из люка высунулась голова механика-водителя в шлемофоне со словами: «Все, приехали». Мы спрыгнули с тягача и подошли с Игорем к ближайшему строению из глины высотой более двух метров. Бойцы направились в противоположное глиняное строение. Входом строение служили двухстворчатые деревянные двери, которые закрывались с помощью цепей и, по всей видимости, когда-то замыкались замком. Возможно, кто-то здесь уже был здесь до нас: замка на дверях не было и, толкнув ногой двери, мы оказались во внутреннем дворе дома.
Большинство жилых и хозяйственных построек в афганских деревнях – прямоугольные в плане. Ввиду недостатка древесины они строятся из глины или сырцового, высушенного на солнце кирпича. Древесина используется только на стропила, двери, а в богатых домах – и на оконные рамы. Деревянные детали— ценное имущество, и нередко семья при переезде на другое место жительства забирает их с собой. Крыша так же глинобитная, плоская, с легким скатом в одну сторону, где приделывается желоб для стока воды. На крыше семья ночует летом, и поэтому нередко вокруг нее устраивается ограждение высотой в человеческий рост. Двери и окна выходят во двор, так что к улице обращена только глухая стена дома или глинобитный забор с крепкими двустворчатыми воротами.
Во дворе дома росло несколько низкорослых деревьях, было вырыто что-то похожее на колодец, в углу, ближе к стене, стояла старая телега. Дальше начинался сам дом, который еще недавно служил жилищем для семьи. Это было двухэтажное глиняное строение. На первом этаже, фактически, на небольшом возвышении от земли располагался глиняный очаг, вокруг которого лежали циновки, когда горел огонь, прогревался весь пол, тем самым выполнялись две функции: приготовление пищи и отопление жилища. Пройдя в первую дверь дома, можно было попасть в небольшую комнату практически без мебели. В углу комнаты стоял сундук без замка и деревянный стеллаж, по всей видимости, для хранения посуды и другой утвари. С другой части комнаты стояла деревянная кровать с веревочной сеткой, покрытая циновкой. На спинке кровати висел кожаный пояс с отверстиями по всей длине для патронов. Такой сувенир не взять себе в подарок я не смог. Из комнаты выходила дверь в другую комнату.
Экскурсия по покинутому дому продолжалась. Все было интересно. В доме насчитывалось несколько комнат на первом этаже, размером 4–5 кв. м, на втором было три комнаты, как мы поняли, это была женская часть жилья. В чем отличие: не было кроватей (на полу лежали паласы и свернутые одеяла), на стеллаже – металлический/медный кувшин с чайником больше подходившим для умывания, чем для приготовления чая, щипцы, ножницы, резные салфетки и мелкая утварь (расчески, заколки для волос). Рядом была большая глиняная чашка для воды. Верхние комнаты были похожи одна на другую, окна в комнатах были маленькими, в одной из них стояла старая закопченная керосиновая лампа.
Афганцы – бедный народ, главный предмет их питания – хлеб (додый, что означает также и «еда», и «обед»). Обычный завтрак, обед или ужин – лепешки со свежими или вареными овощами и фруктами, нередко заменяющими бедноте сахар. Большое место в ежедневном рационе населения занимают молоко и молочные продукты: пахтанье, сыр – курут, топленое масло. Только состоятельным слоям населения доступно мясо (в Афганистане это почти исключительно баранина), равно как и высшие сорта риса для приготовления плова. Мясная похлебка, шашлык, различные мясные блюда с овощами, а также разнообразные мучные и рисовые сладкие блюда – еда богачей; прочее население ест их лишь по праздникам. В пищу кладут много перца и пряностей. Главный напиток – чай.
Покидая брошенный афганцами дом, мы начали задумываться, что здесь непрошенные гости и приносим этому народу только горе. Сложившийся веками быт нельзя в одночасье изменить, навязать свои правила, условия, идеи под предлогом светлого будущего.
Бродить дальше по оставленному жителями кишлаку, по всей видимости, не по своей воле, мне не хотелось. Мы с механиком-водителем сидели на броне, курили и ждали остальных. Минут через десять вернулся Игорь, чуть позже подошли бойцы, которые несли объемный груз. Как оказалось, это был свернутый палас красно-коричневого цвета. На мой вопрос, для чего вам это, один из бойцов улыбнулся: «Зачем добру пропадать, не мы, так другие заберут. Этого добра еще много осталось».
Пока бойцы заталкивали палас в тягач, Игорь предложил сходить и посмотреть откуда появилось это «добро». Идти было недолго, буквально через 30–40 метров появился очередной глиняный забор, входные двери были раскрыты, затем шли еще одни двери в просторное помещение, часть которого была застелена тем самым паласом, который только что принесли бойцы. Ощущение было, что попал в молебный дом: полы деревянные, к противоположной ко входу центральной стене шел небольшой приступок из трех ступенек и висели две картины: на одной было изображение дерева с ветками и цветами, на другой было что-то написано вязью на арабском языке. Я стоял и смотрел, взять их в руки не решился, ведь не мной вешалось, для афганцев это были какие-то реликвии, да и что с ними делать? Пока я размышлял и разглядывал картины, Игорь уже сворачивал рулон паласа. «Гена, давай помогай, мне одному не донести. Обобью столовую, чтобы было красиво на гарнизоне». Ну, что делать, надо другу помочь, ведь не донесет. Пришлось тащить палас к тягачу. Картины решили не трогать. Обратный путь на гарнизон прошел без приключений.
Свое слово Игорь сдержал, место для приема пищи преобразилось. Вместо плохо оштукатуренных стен теперь красовался палас красно-коричневого цвета, столовая стала напоминать чайхану. Как выяснилось в последствии, ненадолго.
Глава 9. На дворе февраль холодный,
в отпуск едет только взводный
Наступление февраля для второй эксплуатационной роты 3-го отпб было позитивным. Каким-то немыслимым образом к нам поступило мясо – баранина. Хоть оно и было заморожено, но мясо на паек мы не получали еще ни разу. Февраль считается одним из холодных месяцев года, возможно и помог зимний период, или как-то легли карты, но факт остается фактом. Не успели мы порадоваться хорошему пайку, как к нам в роту приехал помощник начальника финансовой службы бригады – прапорщик и привез зарплату на весь личный состав за 5 месяцев. Вот и до нас очередь дошла. Прапорщик рассказывал нам свои истории, как он три раза пытался пересечь перевал Саланг, как он замерзал в БРДМ и какой он в общем герой, преодолев все трудности привез нам деньги. Прапорщику налили местной водки – шароп, поблагодарили за службу и после второго стакана отправили спать. У каждого своя работа, финансисты тоже люди и тоже рискуют.
Получив невиданные раньше деньги – чеки Внешпосылторга, я решил, что нужно начинать их тратить. Хотелось приобрести что-то нужное, то, чего нет в Союзе. Прежде всего, джинсы – дефицит, который на Родине стоил дорого. В Афганистане цены были гуманнее. Дальше по значимости шел батник (сленг со времен Союза – мужские/женские рубашки модного приталенного силуэта, ярких расцветок, с воротниками, имеющими острые удлиненные концы), желательно синего цвета, куртка или плащ, магнитофон и, конечно, кассеты – все, что было модно и чего не хватало.
Покупки начал с чемодана – сумки-дипломата очень популярного в то время, сделанного из пластика, с кодовым замком. Надо отдать должное местным торговцам, он был хоть и объемным, но сделанным их картона, обтянутого кожзаменителем и тканью внутри. Когда будет отпуск и будет ли он вообще, ведь нас молодых лейтенантов обещали заменить через год службы, мне не было известно, заменят ли вообще, но чемодан джинсы и батник были приобретены на второй день после получки.
Перекачка топлива по трубопроводу велась нерегулярно, два дня работали – три дня перерыв. Продолжалась работа по доставке мешков с местным грунтом на КАМАЗе для обкладки трубопровода в туннеле перевала Саланг. Если в январе этим занимались от случая к случаю, то в феврале было принято решение завершить как можно скорее. С чем это было связано до нас не довели, получен приказ – выполняйте. Вот в перерывах между перекачками и была организована доставка грунта в туннель перевала Саланг. Мешки укладывали в кузов автомобиля в два ряда, водитель и старший машины, офицер или прапорщик по очереди везли груз в туннель. Из взводных чаще всех привлекался Сергей Петрук, реже меня или техника роты прапорщика Сашу Гладких. С КН роты по радио сообщали на КП батальона, что автомобиль выехал. Если дорога позволяла, то через
3–4 часа движения автомобиль прибывал в туннель, и прибывшие к этому времени бойцы из батальона разгружали и укладывали мешки с грунтом на трубопровод Ду-200, проложенный нами в предновогоднюю ночь. Обратная дорога занимала времени в два раза меньше, мы старались обернуться в светлое время суток.
Очередная перекачка началась в феврале недалеко от места дислокации саперного полка примерно в трех километрах от Чарикара. При проверке трассы трубопровода был обнаружен участок трубопровода с многочисленными прострелами. Перекачку остановили, ПАК выехали с двух гарнизонов: мы на БТР, Игорь Павлов со своими на МТЛБ. Топливо било фонтаном и растекалось по льду замершего арыка. Белый лед постепенно темнел от пролитого топлива, лужица начинала превращаться в небольшое озеро. Монтажники приступили к работе, отойдя от места аварии на безопасное расстояние. Осуществили первую расстыковку трубы, забил фонтан топлива, трубопровод повернули в сторону стока в арык. Прострелянные в нескольких местах трубы отсоединили. Сразу производить монтаж или сперва подождать пока поток топлива, потеряв давление прекратиться?
Мы с Игорем отошли в сторону, закурили. Солнечный день февраля отражался и искрился в замершем льду, красота природы радовала. Кому из нас пришла мысль: «Давай подожжем пролитое топливо, весной не попадет в почву и, может быть, меньше баранов отравится», сложно вспомнить. На трассе у тебя советчиков не было, что решил сделать, то и считалось правильно. Предварительно отодвинув трубопровод на безопасное расстояние от пролива, решили воплотить задуманное. У меня автомат был заряжен поочередно патронами обычными и трассирующим (очень удобно при стрельбе ночью, хоть и небезопасно для стрелка, так ведь мы трубопроводчики, а не разведчики или пехотинцы, в засаде не сидели). Несколько выстрелов по пролитому топливу – и вот, постепенно начался пожар. Черные клубы дыма сначала медленно, потом все сильнее и сильнее поднимались вверх. Лед начал трещать от нагрева.
Пожар продолжался около часа. Выжженная поверхность земли и чернота льда, смешанного с продуктами горения топлива, – все что осталось от пожара. Такой результат нас устраивал, это было значительно лучше, чем «небольшое озеро» авиационного топлива порядка 5–6 куб. метров. Монтажники сравнительно быстро собрали новую плеть трубопровода, и мы разъехались по своим гарнизонам.
За три часа нашего отсутствия на посту произошло неприятное событие. Слово «шмон» понимают многие в нашей стране. Другое слово сложно применить при определении того, что было за время нашего отсутствия. Группа «товарищей» под руководством замполита 177 полка, кто бы сомневался в другом, которые под предлогом заботы о наших морально-психологических качествах и чуждой нам идеологии, проехали по постам и устроили масштабный ШМОН. Проверили все, что можно: личные вещи солдат и офицеров, тумбочки, матрасы, места для хранения продуктов, у танкистов в дополнение залезли в танк. Все, что на взгляд проверяющих, не соответствовало морали «строителя коммунизма», было изъято. Под раздачу попали в том числе и мои джинсы с батником, купленные не в армейском магазине на чеки, а в афганском. На вопрос бойцу-повару трубопроводчику, почему вещи в чемодане хранятся в одном помещении с продуктами и чьи это вещи последовал ответ, что это чемодан взводного, который на трассе устраняет диверсию, вот там, видите черный дым, там у них проблемы. Проверяющие вскрыли мой чемодан и два дипломата у бойцов (себе я еще не успел купить) и конфисковали содержимое. Забрали афганский кожаный пояс с сумкой для патронов 7,62, совсем недавно привезенный мною из заброшенного кишлака. У взводного танкистов ст. лейтенанта Федора Камалова со стены сорвали коврик со львами, прыгающими друг на друга. Федор тоже отсутствовал на посту. Как можно охарактеризовать действия наших политработников, которые нас вели к светлому будущему, у меня слов не хватает – это были грабители.
Через пару дней, уже находясь на КП 45ГНС, старшина роты рассказал мне, что на 48 ГНС нашли и изъяли цветные открытки в купальниках актрис и моделей, которые бойцы хранили в тумбочках, посчитали, что это порнографические открытки, так как приобретены в афганской лавке. На 47 ГНС ободрали со стен кухни-столовой красно-коричневый палас, который Игорь Павлов с бойцами привез из заброшенного кишлака. Все изъятое с постов публично свалили в одну кучу на пустыре 177 мсп, облили бензином и сожгли. Чтобы там были джинсы или другие ценные вещи как-то никто не заметил. Вариантов нет – наши вещи забрали себе политработники – поборники нравственности.
В очередное прибытие на КП роты, совпало с известиями об отпуске. Командир роты Макеев А.В. объявил мне и Сергею Петруку, что с 15 февраля у нас запланирован отпуск на месяц. Игорь Павлов приехал из отпуска по болезни меньше месяца назад, и, надо полагать, ему предстояло остаться на трассе за нас двоих. Почему с 15 числа объяснять никто не стал, готовьтесь и все. Позже мне пришла мысль, что в феврале и марте будет значительно сокращена подача топлива по трубопроводу и, возможно, это обстоятельство способствовало решению руководства.
Весть об отпуске взводных веером разнеслась по всему личному составу роты. После получения провизии на следующие десять дней февраля мы убыли на свой гарнизон. По дороге водитель-механик и пулеметчик первыми попросили, могу ли я переслать что-то из сувениров или вещей их близким. Небольшой подарок – это весточка из страны, где идет война, что солдат жив и помнит своих родных.
До отпуска получалось около четырех дней и полагалось как-то подготовиться, что-то купить и как-то самому одеться. В наличии была повседневная форма, китель, брюки навыпуск и брюки в сапоги, полевые куртка и брюки, бушлат и полушубок овчинный. Короче, полный неуставной комплект. В полевой форме не поехать – не было сапог (только полуботинки), в повседневной – ботинок и шинели. В полевой форме еще и сразу становилось понятно откуда такой загорелый. Компромисс с одеждой был таким: достать ботинки для повседневной формы, а на бушлат надеть бензомаслостойкую куртку, которые нам выдали накануне.
Если ты по нескольку раз в день ежедневно выезжаешь на трассу, то за почти шесть месяцев пребывания в Афганистане знаешь, что находится вокруг тебя, и не только где чаще всего обстреливают, но и какие магазины и товары продают местные жители. Тебя узнают, кто-то машет рукой, кто-то отворачивается. Местная детвора грязная и в оборванной одежде предлагает купить шароп, кекс или лимонад. Торговцы стараются вспоминать русские слова, чтобы продать товар, и, надо отдать должное, русский язык они осваивают значительно быстрее чем мы их язык. Что «Восток – дело тонкое» мы знаем из кинофильма «Белое солнце пустыни». Нужно торговаться, это вызывает уважение у торговца. Приходить в лавку желательно несколько раз, спрашивать цену товара, предлагать цену ниже, если не договорились, уходить в другую лавку. Таких заходов может быть несколько, и когда поймешь истинную цену товара, тогда можно покупать. Торговец может предложить выпить с ним чай или предложит прохладительный напиток, и это нормально, это ритуал. Прилетел в Афганистан я с портфелем и пакетом, в котором были хромовые сапоги, а вот в отпуск уже собирался с багажом и не только своим.
Радужные события о предстоящем отпуске были омрачены. У подножия перевала близ поселения Таджикан – северного пригорода уездного центра Джабаль-ус-Сирадж – в засаду попали командир взвода связи лейтенант Сергей Петрук20 и водитель КАМАЗа рядовой Рафаил Салихов21. Работы по укладке мешков для трубопровода в туннеле перевала Саланг закончилась трагедией. Очевидцы событий (бойцы постов охранения дороги) видели как КАМАЗ в ночное время суток с включенными фарами спускался по направлению к Джабаль-ус-Сираджу. Предполагали, что если разгрузка займет больше времени и придется возвращаться ночью, то экипаж переночует на одном из постов по дороге. По всей видимости, Сергей Петрук решил добраться до места дислокации роты, как было неоднократно. С ближайшего от места трагедии поста слышали выстрелы, но автомобиль был вне зоны видимости. Утром проезжающие автомобили увидели в кювете работающий автомобиль с включенными фарами. От первых выстрелов водитель погиб сразу, командир взвода связи лейтенант Сергей Петрук до последнего отстреливался, пока и его не настигла смерть. Оружие бандиты побоялись забрать.
Насколько мне было известно, у Сергея Петрука осталась жена на значительном сроке беременности. Трагедия для женщины вдвойне, ее ребенок никогда не увидел отца. Война никого не щадит. Первый командир взвода связи Саша Чернышев погиб в сентябре, прослужив в нашей роте месяц, второй взводный Сергей Петрук погиб в феврале, прослужив пять месяцев. После трагических событий в роте про отпуск как-то и неудобно было вспоминать. Навалилась тяжесть, грусть, тоска. Привезут парня в цинковом гробу, принимайте героя, он свой долг выполнил с честью. Горе родителям, женам, родственникам.
Температура воздуха в долине постепенно поползла вверх, на солнце в конце февраля даже можно было загорать. Где-то через неделю командир роты А.В. Макеев дал мне сутки на сборы для подготовки к отпуску. Пожеланий от сослуживцев, кому что отправить или привезти было много. География отправки подарков была обширная: Душанбе (Ленинабадская обл.), Ашхабад, Дагестан (г. Махачкала), Владимирская область и Великий Новгород. Ротный, замполит, старшина, техник роты и некоторые из бойцов просили отправить своим близким подарки, ну как тут было отказать. Если на таможне что-то и забрали бы, так не все же, что-то, да и могло остаться. В итоге получилось два больших чемодана и сумка-дипломат из пластика с кодовым замком, один из чемоданов был с подарками от сослуживцев.
Рано утром 25 февраля 1983 года началось мое путешествие в отпуск. Маршрут пролегал от н.п. Джабаль-ус-Сираджа (КП роты 45 ГНС) до Пули-Хумри на КП 276 тпбр и далее до Термеза – приграничного города Сурхандарьинской области Узбекской ССР, который мне нужно было проехать на попутном транспорте. Как потом добраться до Ташкента, я вообще не представлял. Фактически, предстояло проехать по всей трассе трубопровода примерно 370 км на попутном транспорте или, как вариант, попробовать найти от Пули-Хумри вертушку до Кундуза или Баграма, а дальше на Кабул или как повезет.
Первое, что мне подвернулось в попутном направлении – БТР-60ПБ. Экипаж три человека, все в камуфляже без знаков различия. Парни сказали, что они связисты, следуют в Пули-Хумри. У меня, конечно, были подозрения, что связисты больше похожи на разведчиков или бойцов специального назначения по их снаряжению и аппаратуре, но это мое личное мнение. Опять горный серпантин, снег, остановка перед перевалом, ожидание пропуска. Зимой дорога на перевал относительно безопасная, у противоборствующей стороны нет маневра, глубокий снег, замерзшие склоны и камни.
Через пару часов ожидания дали добро на дальнейшее продвижение. Перед Южным порталом и первой галереей стоял комендантский пост, совмещенный с постом охраны. Бойцы были в бронежилетах с автоматами за спиной, повязкой на левом рукаве бушлата с буквой «К», лицами землистого цвета – служба у комендатуры тоже не мед: холодно, видно по лицам. За постом начиналась полуоткрытая галерея, внутри справа по ходу движения шел наш трубопровод, еще немного, полкилометра, и вот уже и сам туннель. Гул машин быстро заполнял пространство, тусклый свет, чувствовался запах выхлопных газов даже при одностороннем движении.
Туннель остался позади. Опять серпантин, только теперь уже на спуск. По ходу движения изредка попадались встречные автомобили. Миновали КП 3-го отпб, дорога на склоне ушла вправо, дальше находился Терешковский поворот. Представьте горный серпантин, дорога под 45 градусов и поворот на 180 же градусов.... Внизу пропасть метров в сто. По одной версии, после полета в космос Валентина Терешкова ездила в Афган, получила заслуженную медаль и, возвращаясь в родные края на служебном автомобиле через дружественную страну, на одном из изгибов дороги через Саланг (Северная сторона) сделала остановку.
БТР – не самая маневренная техника, хоть и имеет восемь колес. Как с южной части перевала, так и с северной очень часто встречались посты охраны, и отдельные гарнизоны. Постепенно, чем дальше от перевала, тем погода становилось более теплой, а дорога менее извилистой. Начинало смеркаться, БТР притормозил у шлагбаума КП 276 тпрб. Попутчики помогли сгрузить вещи, и мы пожали руки.
За время моего отсутствия на КП бригады произошли серьезные изменения. Это раньше стояло шесть палаток, теперь уже это был военный городок: часть зданий модульного типа, палатки сверху накрыты маскировочной сеткой, обозначились дорожки для прохода. Дежурный посмотрел мои документы и направил меня в офицерскую палатку. На следующее утро начальник отдела кадров ст. лейтенант Серегин выдал мне отпускной билет, начальник финансовой службы – два аттестата на получение денег в Союзе, один при пересечении границы, второй в сбербанке с лицевого счета и чеки Внешпосылторга. Вот и все, я отпускник – 45 суток и еще плюс дорога до г. Куйбышев и обратно. На службу следовало прибыть 15 апреля.
Дальше я был предоставлен сам себе. Как хочешь, так и добирайся. Решил доехать на попутках до границы с СССР: проще и быстрее. Где там самолеты и вертолеты, сколько и кого надо просить, чтобы взяли на борт не было понятно. Чемоданы в руки и опять на трассу. Голосовал, ну прям как в городе, как будто ловил такси. Одиночные машины пропускал, в афганских тоже не было желания проехаться, ждал колонну. Через час ожидания появилась колонна Уралов наливников. Первые десять машин пронеслись и даже не притормозили. Одиннадцатый показал поворотник вправо и свернул на обочину, осыпав меня придорожной пылью. На вопрос куда направляюсь, я ответил: «В Хайратон». Давай, прыгай и быстро. Я забросил в кабину чемоданы, запрыгнул сам, спасибо, что взяли. Водитель оказался разговорчивым, одному в дороге скучно, а так крути «баранку» и рассказывай о себе, о службе, о планах после возвращения. Мотался водитель Серега без малого полтора года по дорогам Афганистана, залили бензин или дизтопливо в цистерну – и в рейс. Если добрались без проблем – удача, топливо сливали – и в обратный рейс. За период службы он сменил три машины, сначала возили топливо в резервуарах, вот теперь пересел на автоцистерну. Повидал всякое, даже видел, как трубачи трубы растаскивают в разные стороны, когда полыхает трубопровод. Узнав, что я из трубачей, показал палец вверх. Пехоту не уважал, слишком они были наглые, все норовили «на халяву».
За разговорами позади остался город Пули-Хумри, малый перевал на котором тоже бывало не сладко, пролетели скалы Ташкургана. Часто по дороге встречались черные пятна под трубопроводом, места устранения аварий и пожаров. Расстояние от Пули-Хумри до Хайратона около 230 км, это примерно 3,5–4 часа в дороге без вынужденных остановок. Водителя Сергея я попросил остановиться у гарнизона трубопроводчиков 1-й роты 1 отпб. В бригаде мне сказали, что мой однокашник по УВВТУ лейтенант Гена Аристов как раз служит на этом гарнизоне. Генка был спортсменом-борцом, мы с ним учились в одной группе в первый год. До границы всего ничего, попасть туда к вечеру не хотелось, да и с товарищем надо было встретится.
Выгрузился, пожелал счастливой дороги водителю Урала Сергею и направился к палаткам гарнизона. Часовой спросил, что мне тут надо, и когда узнал, с какой целью приехал, отвел в палатку. Меня встретил ротный – старший лейтенант, пожал руку, предложил выпить чаю, обед уже прошел, а ужина еще не было. Аристов Гена был на выезде. Совсем недавно при устранении аварии на трубопроводе сработала мина, подложенная под стык трубопровода, взрывной волной Генка Аристов отлетел метров на десять, по привычке упал правильно, как борец, расставив руки в разные стороны. Конечно, его контузило, но за неделю оклемался. Бойцы тоже разлетелись в разные стороны, но все остались живы.
Ближе к вечеру приехала ПАК. Встретились с Генкой, обнялись. По жизни Генка был немногословен. Вышли из палатки, поговорили у кого как идет служба. Наш участок трубопровода – горы и долина, у них – песок и скалы. Рассказал об Игоре Павлове, как тот больше двух месяцев пролежал в госпитале, они земляки, ульяновские. Служба взводным в «трубе» Генке не нравилась, собственно, как мне, но вот так свезло, такая служба.
На следующий день ротному надо было на склад в Хайратон, и он любезно меня доставил до КПП перед понтонным мостом. Впереди река Амударья, граница с СССР и Узбекской АССР. Осталось переехать по понтонному мосту. Мост был возведен в ночь с 24 на 25 декабря 1979 г. менее чем за 12 часов силами 16 отдельного понтонно-мостового полка. Именно по нему были введены войска 40-й Армии в Афганистан. Нынешний железнодорожно-автомобильный мост, протяженностью 816 метров, был построен в 1985 году советскими строителями в разгар Афганской войны. В тот год начался частичный вывод советских войск из Афганистана, и новый мост был символично назван мостом Дружбы в знак надежды на скорое окончание войны и установления дружеских отношений между государствами.
На КПП уже ожидали попутный транспорт капитан автомобилист Владимир и прапорщик Александр, пешее передвижение по понтонному мосту было запрещено. Ждать пришлось не менее часа, когда появился грузовик, следующий в направлении границы. Забравшись в кузов и забросив туда же вещи, мы въехали на мост. Солнце припекало не смотря на февраль. Лавочек в кузове автомобиле не было пришлось стоять полусогнувшись, держаться за борт кузова. Великолепный вид открылся на мутные воды реки Амударьи. Река быстротечная и полноводная, берег с одной стороны был более крутой, с противоположной – пологий. Вот так, трясясь в кузове автомобиля, мы и пересекли границу.
Закончился понтонный мост, а вместе и ним и наша поездка на грузовике. Таможенный пост не объехать, сгрузили вещи, пошли на таможню. Одноэтажное здание было более похоже на гараж или ангар, железные двери открывали нам место досмотра. Железные столы, на которые следовало ставить чемоданы. Кроме нас троих в ангаре никого не было. Нехотя появился таможенник, попросил выложить вещи из чемодана и не торопясь начал пересматривать, что мы везем. Он исполнял свои обязанности, и свой интерес тоже не забывал. У меня лишними оказались около десятка аудиокассет, ткань, одни джинсы, две упаковки жвачек, упаковка наклеек. Чем-то все действия таможенника напомнили сцену из фильма «Свадьба в Малиновке», когда «Папандопола» в исполнении Михаила Водяного, делил украденные вещи. Он посмотрел на мой чемодан, на отложенные после досмотра бывшие мои вещи, «так я себя не обидел?». Пошел к следующему. Спорить было бесполезно, что доказывать и кому? Дальше прошли паспортный контроль. В синем «служебном паспорте» проставили отметку с датой пересечения границы. Дальше шло окно для получения денег (рублей) по первому аттестату. Это были отпускные, и, надо сказать, неплохие – 520 рублей. Попутчики тоже завершили все процедуры и теперь, довольные, что таможня осталась в прошлом, мы стали ждать попутный транспорт, чтобы добраться до Термеза22.
Мне повезло с попутчиками. Капитан автомобилист Владимир предложил сложить вещи, а потом, возможно, и остаться на ночлег в частном доме у его знакомых на окраине Термеза и поехать в аэропорт за билетами на самолет. Предложение было принято, и уже на ближайшей попутке мы двинулись к месту дислокации. Частный дом, куда мы приехали, оказался типичным жилищем узбекской семьи. Одноэтажный, построенный из местных материалов, по всей видимости, из глины, с высоким забором. Нам навстречу вышла женщина в национальной одежде, средних лет, пригласила в дом, угостила чаем с лепешками. В доме было чисто, просто и уютно, потолки невысокие. Мы наскоро перекусили и направились в аэропорт.
В далеком 1983 году здание аэропорта «Термез» имело все атрибуты: кассы, зал ожидания, и больше походило на автовокзал. У касс выстроилась очередь аж в три человека, был обеденный перерыв. Расписание было как на автовокзале: напечатанное на бумаге время вылета самолетов за стеклянной дверкой с маленьким замочком. Получалось, на Ташкент самолет летал, но не каждый день и, судя по расписанию, очередной рейс был запланирован на следующий день – 28 февраля. Пришлось подождать открытия касс. Когда подошла наша очередь, кассирша, глядя на наш полувоенный вид сказала: «Билетов на самолет НЕТ». Сначала я испытал удивление, потом разочарование: дальше что делать? Отошли от кассы, капитан автомобилист Владимир предложил подождать. Второй заход в кассу был более подготовлен. Владимир предложил положить в паспорт 10 чеков ВПТ и повторно спросить про билеты на Ташкент, а вдруг появились. Вот оно восточное, гостеприимство, билеты были. Воинские проездные плюс чеки и билеты на Ташкент в кармане. Разве это не счастье? Конечно, был запасной вариант – часов 10–12 трястись в душном автобусе до Ташкента.
На радостях было принято единодушное решение пойти в Центральный ресторан и отметить это событие. Ресторан «Восток» находился в центральной части города. Предлагаемая кухня – это традиционные узбекские блюда: несколько видов плова, самсы, кутабов, шашлыков, чебуреков и многое другое, а также большой выбор напитков. Мы попросили принести плов, шашлык из баранины, свежей зелени, лепешки и горячительный напиток русскую водку, куда же без нее. Обилие вкусной еды и восточное гостеприимство – что еще нужно для душевного отдыха? С наступлением сумерек в ресторане появились музыканты. Первым исполнили популярный шлягер Аллы Пугачевой «Миллион алых роз», его я слышал впервые. Песня на стихи Андрея Вознесенского стала одной из самых популярных в том десятилетии и прочно вошла в репертуар Аллы Пугачевой со времени премьеры в «Новогоднем аттракционе» 2 января 1983 года. Жизнь шла своим чередом, а люди на войне оказались отодвинуты от этой жизни.
После ресторана найти адрес нашего проживания без попутчиков было бы невозможно. Мы брели по тусклым улицам узбекского городка Термез, что-то напевая на ходу. Владимир неплохо ориентировался в городе даже после выпитой водки. Хозяйка приготовила нам три спальных места и доброжелательно удалилась.
На следующее утро мы из Термеза вылетели на самолете АН-12 в Ташкент. Через час полета самолет благополучно приземлился. Здесь наши пути расходились. Мы обнялись на прощание, спасибо моим попутчикам за поддержку.
В городе было два аэропорта, с одного я вылетал к новому месту службы, теперь с другого большого аэродрома возвращался домой в отпуск. Здание аэровокзала было большое и светлое: зал ожиданий, камеры хранения, много скамеек, кассы по продаже билетов, народу не так чтобы много, очередей у касс не наблюдалось. Я отнес чемоданы в камеру хранения, подошел к кассе и попросил продать билет до Куйбышева, в ответ: «Билетов нет, и вообще непогода». Опять пауза, спросил: «Когда будут и когда подойти?». В ответ девушка улыбнулась: «Подойдите часа через два, возможно будут». Это что, восточный базар или магазин: ждите, скоро привезут свежие билеты, часа через два, тогда и продадим?
Я обратил внимание на человека в длинном кожаном плаще, сидящего на лавочке напротив кассы. Очень было знакомо его лицо, длинные волосы, лоб открытый, усы, немного опущенные вниз, умные глаза. Присмотрелся – точно! Владимир Мулявин – музыкант и основатель ВИА «Песняры». Не часто встречаешь известного на всю страну человека. Я подошел, поздоровался и спросил: «Вы Мулявин?». Теплый взгляд посмотрел в мою сторону, ответил: «Да, Мулявин. Сижу здесь уже четыре часа, непогода, Минск не принимает». Большего мне и не надо было, я тоже улыбнулся в ответ, пожелал счастливо пути и пошел искать табло вылета в Куйбышев.
Рейс до аэропорта города Куйбышев на табло значился на 16:00, задержки пока не предвиделось, как я выяснил в справочном, лететь три часа, времени было достаточно, чтобы найти кафе и поесть. Выйдя из аэровокзала, я огляделся. Справа было кафе. Поднялся на второй этаж, столиков немного, свободные были. Захотелось чего-то вкусного и горячего. Официант предложил лагман с мясом и чебурек с чаем. Пока я ждал заказ, ко мне за столик присел загорелый парень, похожий на узбека, в форме старшего лейтенанта, петлицы пехоты, под глазом был заметен синяк, губа справой стороны тоже синюшного цвета. Он сказал: «Гена, привет! Ты меня помнишь?». Вот интересно, кто это меня тут знает по имени. Старлей продолжил: «Вспоминай, на соседнем посту с вашим гарнизоном стоит наш пост пехоты, ты у нас в гостях был, за патронами приезжал». Точно, было, не сразу узнал старлея-узбека. Я спросил: «Ты как здесь и что произошло?». Оказывается, этот узбек приехал в отпуск, в ближайшем ресторане напился, а затем подрался, якобы защищая честь мундира. Местные узбеки его хорошенько отдубасили и вызвали комендатуру. Когда он проснулся в камере, денег и документов не было. Через сутки, когда старлея протрезвел, в комендатуре выяснили личность и отпустили. Он вернулся в ресторан, спрашивал про документы. Официант отдал незначительно окровавленное его «Удостоверение личности офицера», сказал нашли под столом уже вечером. История банальная и поучительная, не пей в чужой компании и тем более не пытайся «умничать и хвастаться».
Итогом его диалога было: «Займи денег рублей 200 или сколько можешь, отпуск только начался, а денег ни копейки». Жалко мне стало парня, лицо разбито, одолжил ему 100 рублей. Обещал, конечно, вернуть. Больше я его не видел, когда приехал из отпуска, на соседнем посту уже стояли другие.
Спустя два часа я подошел к кассе за билетами и для убедительности положил в служебный паспорт 20 чеков ВПТ. Девушка взяла документ, внимательно его посмотрела, и через пять минут у меня в руках был билет на ближайший рейс до аэропорта Курумоч города Куйбышева. Все-таки была в Советском Союзе своя прелесть: если нет, а очень надо, то можно было получить то, что просишь. Оставалось позвонить домой и сообщить, каким рейсом прилетаю.
В восьмидесятых годах прошлого столетия далеко не в каждой семье стоял домашний телефон. У моих родителей он не был проведен, но был у соседей на одной площадке. Конечно, соседи никогда не отказывали в просьбе позвать к телефону моих родителей или просто дать позвонить. На мой звонок сначала ответила соседка Елена, потом трубку взял отец. Он сказал, что обязательно встретит в аэропорту в Куйбышеве и очень морозно, ниже минус 20º С. У родителей был личный автомобиль ВАЗ-2101, так называемая «копейка». Мой отец, Илья Фролович, купил машину в 1974 году через предприятие, в котором простоял в очереди четыре года. Машину он содержал в гараже и всегда в рабочем состоянии.
Из аэропорта самолет ТУ-154 вылетел по расписанию и через три часа благополучно приземлился в аэропорту Курумоч. Основная масса пассажиров была одета по-осеннему, так как при вылете из Ташкента температура воздуха была плюс 10º С. При выходе из самолета мороз сразу давал о себе знать, люди забегали в автобус. Встречающие толпились в железном ангаре с надписью «Прибытие», отопления не было, клубы пара поднимались над головами людей. Отец стоял на выходе в овечьей шубе, шапке-ушанке с опущенными ушами и в валенках. Мы обнялись, первое что он сказал: «Слава богу, живой». Дорога от аэропорта города составляет 42 км, в зимнее время занимала около часа. Ну, вот и я дома.
Глава 10. Отпуск, возвращение на службу
Полтора месяца отпуска – это и много, и мало. Все военнослужащие по приезду к месту проведения отпуска должны встать на учет в местном военкомате и по убытии получить отметку в отпускном билете с датой убытия. Процедура обязательная. В Советском Союзе мы все ездили по городу в основном на общественном транспорте или на такси, когда опаздывали или когда общественный транспорт уже не ходил. Метро появилось в Куйбышеве/Самаре в конце 1980-х. Днем в общественном транспорте вполне можно было перемещаться за 3 копейки в трамвае, за 5 – в тролейбусе, такси тоже было необременительно, тариф: посадка 20 коп. плюс 20 коп. за каждый километр пути.
Каких-то планов на отпуск я не строил. В начале марта в средней полосе нашей страны еще было морозно. Днем с появлением солнца начиналась оттепель и было вполне комфортно покрасоваться в длинном черном кожаном плаще и вельветовых брюках, привезенных из Афганистана. В питейных заведениях встречали с уважением: парень одет по моде – значит, при деньгах. Я съездил в военкомат, потом в сбербанк за полугодовой зарплатой. Женщина-кассир несколько раз проверяла документы, прежде чем выдать деньги. Глядя на мою загорелую физиономию, не удержалась и спросила: «Вы, наверное, с юга приехали?». Я ответил: «Как вы угадали, именно оттуда, почти с курорта». Кассир отсчитала новыми зелененькими 50-тирублевыми порядка пятидесяти купюр, пачку
5-тирублевых и попросила пересчитать. Деньги были очень приличные. Машину, конечно, было не купить, но на хороший мотоцикл хватало, еще и осталось бы.
В отпуске хотелось просто отдохнуть, выспаться, переключится от службы. Первую неделю я встретился с друзьями, которых знал практически с рождения. Жизнь в Союзе менялась на глазах, наступили «андроповские времена», направленные на повышение экономической эффективности социалистической системы. Против ряда руководителей коммунистической партии были возбуждены уголовные дела, начались расследования. Под лозунгом: «Рабочее время – работе!» началась борьба с прогулами, иногда принимавшая анекдотические формы, вплоть до опроса зрителей в кинотеатрах о месте и времени работы. С собой нужно было носить документы, подтверждающие, что ты в отпуске, так как были случае проверки документов в различных учреждениях досуга и отдыха.
Следующие две недели я посвятил поездке в город Ульяновск, где встретился с друзьями-выпускниками УВВТУ. Вопросов, конечно, было много, как там «за речкой», надолго ли там наши войска, какая обстановка, много ли погибших и т.д. Сегодня ты курсант, завтра офицер – воспитатель и руководитель личного состава или службы горючего, обеспечивающей воинскую часть и, как следствие, боеготовность. Статистику по погибшим и раненным нам, конечно, никто не доводил, но сколько было погибших в туннеле на перевале Саланг, мы знали.
Быть в Ульяновске и посетить с друзьями знаменитый ресторан в одноименной гостинице «Венец» – это было обязательно. Очень часто в самый разгар мероприятия, когда еще хотелось немного «посидеть» и часто ближе к закрытию, местный ансамбль играл и пел песню С. Есенина «Я обманывать себя не стану…». Слова знает большая часть нашей страны:
Примерно такими словами можно было охарактеризовать мое времяпровождение в отпуске.
Поделиться книгой: