Трубачи. Повесть о воинах 276-й трубопроводной бригады

После Ульяновска состоялась поездка по маршруту Куйбышев – Москва – Калуга – Козельск, где служил мой старший брат Владимир. В финансах ограничений не было, поэтому я решил часть маршрута Куйбышев – Москва преодолеть на самолете, потом электричкой до Калуги и дальше автобусом до Козельска. Комфортабельный Ту-154, полет 2:20 часа, плеер с наушниками и хорошей музыкой – время пролетит незаметно. Так представлялся мне полет до Москвы. Все так и начиналось, пока самолет не набрал высоту и стюардесса не пошла по салону. Плеер с наушниками был в диковину, пассажиры оборачивались, но молчали. Наушники для магнитофонов в Советском Союзе продавались, но они были громоздкими, как и сами магнитофоны, а тут маленькие и удобные. Первой реакцией стюардессы было в вопросительной форме: «Что это у Вас?». Пришлось показать плеер и сказать, что слушаю музыку. Ответ прозвучал немедленно: «Выключите и уберите, ваша музыка может повлиять на электронную систему самолета». В наше время, возможно, поменялась система безопасности авиационной техники или разобрались, что обычный плеер, ноутбук и мобильный телефон в полете не представляют угрозу безопасности пассажиров и членов экипажа. Пришлось совершить полет под гул турбин.

Москва всегда оживленно встречает гостей города. Самый удобный вид транспорта в столице как тогда, так и сейчас – метрополитен. Жетончик стоил 5 копеек и через полчаса я переехал с одного вокзала на другой. Ближайшая электричка до Калуги отходила через три часа, было время куда-то сходить пообедать. Я спросил при входе в метро у контролера как добраться до Нового Арбата до ресторана «Жигули». Женщина доброжелательно подсказала, и через 15 минут я уже подходил месту назначения. На входе в ресторан, не смотря на будний день, стояло около десяти человек. Народ живо обсуждал, что лучше заказать, переминаясь с ноги на ногу, некоторые курили. Из разговоров стало ясно, что в вечернее время попасть значительно сложнее, а днем очередь шла быстро. Действительно через 5–10 минут пригласили очередную партию желающих. Запускали по четыре человека по принципу одного стола. В зале было шумно. Посетители восседали за круглыми столами по четыре человека. Официант принес каждому по литровому графину Жигулевского пива и галантно спросил, что принести на закуску. Выбор закусок был небольшой, заявленных раков не было, поэтому соседи по столику дружно заказали креветок. Раньше мне не приходилось их есть. В магазине «морепродукты» они периодически были, а тут креветки с пивом, возможно, пришло время, и тоже заказал порцию. За кружкой пива с хорошей закуской время пролетело не заметно. Заведение было зачетное, вечерами в зале играли музыканты и, по всей видимости, народ здесь был всегда.

Электричка с Киевского вокзала через три часа благополучно добралась до Калуги. Солнечный день, снежок под ногами, пешая прогулка до автовокзала и автобус до Козельска. Еще полтора часа и я оказался в знаменитом городе. Козельск – древний город, расположенный в Калужской области. Его основателями были славяне-вятичи, а главными врагами – монголо-татары. «Поганые», как называли их русские, дважды испепеляли Козельск, Великие ханы Батый и Ахмат в разное время держали его жителей в осаде. Но, несмотря на пережитые бедствия, горожане раз за разом отстраивали свой город и возвращали ему красоту, гордость и величие. Сегодня он является важным историческим и туристическим центром.

Козельск – обычный провинциальный городишка, живет своей жизнью. Трех дней вполне достаточно для смены обстановки. Круг друзей брата – офицеры отдельной вертолетной эскадрильи. Парни частенько собирались вечерами поиграть в покер, так как других развлечений в городе кроме кинотеатра не было. В местном Доме культуры, на танцах местные были настроены агрессивно и пытались оттеснить чужаков, чтобы девушки не переметнулись на стильно одетых парней, у которых «на лбу написано высшее образование». Без потасовки танцы обычно не заканчивались, а там и порванные брюки, и отсутствие желания еще раз прийти в Дом культуры.

Ближе к концу марта в средней полосе России активно начинает таять снег, бегут ручьи, солнце радует теплом. Вернувшись из Козельска в Куйбышев, я заранее купил билет на самолет до Ташкента, на поезде трое суток терять не хотелось. В последние две недели я посетил знаковые бары и рестораны города: было о чем вспомнить и рассказать сослуживцам по приезду из отпуска. Занялся подготовкой подарков для бойцов и товарищей по оружию. Провоз спиртного и курева за границу имел ограничения. Две бутылки водки, три вина, двадцать пачек сигарет или папирос. С папиросами все просто, бойцы просили привести «Беломорканал» (сигареты надоели) – проблем нет, пошел в магазин купил 20 пачек. Со спиртным решил купить две бутылки водки «Столичная» 0,5 л. и 1,0 л. и три бутылки вермута в бутылках из темного толстого стекла с пластмассовыми пробками. Пробки без проблем снимались, вермут выливался в банку, а вместо него в бутылки был налит добрый самогон – 50 градусов, настоянный по рецепту отца на дубовой каре, и закрывался теми же пробками. В довершение ко всему мама дала три стеклянные банки варенья. Чемодан опять оказался тяжелым, хорошо хоть уместилось все в одном.

Отпуск пролетел очень быстро, 14 апреля я вылетел из Куйбышева. Через три часа полета объявили: «Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Ташкент, температура воздуха плюс 18º С». Весна в городе была в самом разгаре, все цвело и пахло. На удивление, в гостинице оказались свободные места, и мне досталась койка в четырехместном номере. Вещи остались в гостинице без опасения, что что-то может пропасть, как-то все было на доверии. Из гостиницы я отправился на пересылочный пункт, узнать, когда ближайший самолет в Кабул, добираться обратно на попутках не хотелось, тем более на КП бригады приезжать с докладом о возвращении из отпуска не требовалось. На пересылочном пункте неожиданно встретил капитана – зама по МТО нашего 3-го отпб, он тоже решил возвращаться из отпуска самолетом через Кабул. Местный комендант включил нас в список на следующий день, отлично, оставалось еще время погулять по Ташкенту. Решили доехать до Центрального рынка, купить чего-нибудь вкусного и потом провести вечер в гостинице.

От пересылочного пункта до дороги следовало пройти пешком около трехсот метров, чтобы на общественном транспорте добрать до рынка. Зам по МТО хорошо знал город, на каком транспорте лучше проехать, чтобы путь был оптимальным, так как он уже около десяти лет служил в ТуркВо и в Афганистан напросился, чтобы перевестись в Центральный округ. Неожиданно рядом с нами притормозил УАЗ-469, капитан автоматически приложил руку к головному убору, а мне было не понятно по какому случаю «козырять» уазику. Дверь со стороны пассажира отворилась, сначала появился сапог, потом выглянул офицер в звании полковника, и по его недовольной физиономии, стало понятно, что что-то тут не так. Первые слова полковника были: «Почему товарищ лейтенант не приветствуете старшего по званию. Что, на гауптвахту захотели?». Вот и прилетел «нежданчик». Даже и не знал, что ответить. Не заметил – и это правда, поднимать руку к головному убору было не понятно кому – и это тоже правда. Ситуацию разрешил наш Зам по МТО. Со словами: «Извините, товарищ полковник, лейтенант – мой подчиненный, недавно из Афганистана, возможно не ориентируется и не может переключиться с войны на мирное время». Полковник ухмыльнулся, буркнул: «Разболтались там совсем», хлопнул дверью, и уазик укатил дальше. Порядки в округе были еще те, знаешь – не знаешь местное начальство получи почем зря. Как мне позже объяснил капитан, остановился начальник автомобильной службы ТуркВО, у полковника была генеральская должность, и он всячески старался показать свою значимость.

Неожиданная взбучка не испортила настроения и поездку на центральный овощной рынок. Восточный базар – это целая философия, где уместна поговорка «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». На рынке можно было все попробовать и что понравилось купить, к этому обстоятельству местные продавцы относились очень доброжелательно, а к людям в военной форме особенное отношение. Без долгих раздумий мы съели по тарелке еще теплого плова, с собой купили лепешек, копченую курицу, овощей, зелени и редиски – красной крупной и сочной. К такой закуске подходит только водка. Решили, что одной бутылки будет мало, две – много, значит, надо было брать три, чтобы два раза не бегать. Вечер прошел в очень теплой атмосфере: редиска, лучок и чеснок с лепешками под «водовку» – что может быть лучше для закуски?

На следующий день мы прибыли на пересылочный пункт. Народ нехотя готовился к отправке, проверялись списки убывающих. Все обменивались впечатлениями, кто об отпуске, кто о предстоящем полете. Были и «новобранцы», офицеры и прапорщики, впервые собирающиеся к отправке «за речку». На таможне стояла очередь. Как правило, встречалось основное нарушение – превышение провоза спиртного. У гражданского мужчины выявили лишнюю бутылку водки – выливай или пей, других вариантов не было. Он по очереди предложил всем выпить, желающих не нашлось. Тогда он открыл бутылку и начал пить ее, родимую, из горлышка. Народ замер в ожидании: выпьет всю или нет? Проверка вещей приостановилась, все ждали. Нет немного не допил, где-то четверть. Сказал: «Мужики, допейте, жалко выбрасывать», – в ответ молчание. Таможенник тоже развеселился от такого представления, жестом показал забирай свое добро и проходи.

Когда подошла очередь, я открыл чемодан – и вот она, небольшая «печалька»: одна банка с вареньем разбита, содержимое частично растеклось, испачкав сам чемодан и пакеты с подарками. Вот вроде бы все предусмотрел, завернул банки и бутылки в газету, плотно уложил и – на тебе. Где-то недосмотрел или кто-то его кидал при выгрузке. Пришлось искать ветошь, вытирать и вымывать внутренности чемодана и становиться в конец очереди. Да, в современном мире, когда целлофановые пакеты – наше все, такой проблемы возможно и не было бы, ну что уже теперь. Таможенник торопил, проводя досмотр, высказал удивление в отношении литровой бутылки водки и трех бутылок вина в темном стекле, но проверять их не стал, со словами: «Ладно, лейтенант, закрывай свой чемодан. Вижу, что что-то скрываешь, по физиономии видно». На этой дружеской волне проверка завершилась, пограничник поставил печать в паспорте, и все дружно прошли на посадку.

Самолет ИЛ-7623 – советский тяжелый военно-транспортный самолет, очень хорошо зарекомендовал себя в Афганистане. Одновременно он мог перевозить пассажиров и грузы различного назначения. Загрузка в самолет и грузов, и людей осуществлялась по рампе, опущенной до земли. По борту самолеты были сидения для пассажиров, по центру – груз. Удобно и практично. Вот на таком самолете и пересек я повторно границу с Афганистаном при возвращении из отпуска.

Примерно через час полета самолет благополучно приземлился на афганской земле. Рампа самолета медленно опустилась, и только после этого по команде экипажа пассажиры начали выходить на бетонку. Мы с капитаном пошли к диспетчерскому пункту, нам нужно было долететь до Баграма. Диспетчер сообщил, что туда запланирован борт вертушки и пообещал нас отправить. Как-то неожиданно «свезло», не надо было искать попутный автомобильный транспорт, с которым тоже не все обстояло так просто.

На пересылочном пункте аэродрома Кабул было немноголюдно. Стояли развернутые брезентовые палатки. Внутри были кровати с армейскими тумбочками и бак с водой из всех удобств. Вполне прилично, чтобы пару часов отлежаться до следующего перелета. В палатке было жарковато, но это не действовало угнетающе. Пообедали чем пришлось, воду из бака пить не стали. Лучше перетерпеть, возможно, и нормальная было вода, да кто же ее знает.

Вертолет на Баграм вылетал в четыре, нас записали в полетную ведомость и в список у диспетчера – вот и все процедуры. Свист винтов, поднятая пыль на бетонке, и вертолет МИ-8 начал отрыв от бетонки. В иллюминатор можно было разглядеть небольшую часть аэродрома и десяток стоящих самолетов и вертолетов. После подъема вертолета и набора высоты картина за бортом менялась от горной местности до зеленой долины. Через полчаса полета, МИ-8 начал посадку на аэродром Баграма. Двигатель выключился, техник вертолета установил лесенку для спуска на бетонку. Мы выгрузились и вместе с вещами пошли в комендатуру. Почти добрались на своих. Осталось найти транспорт до своего поста. Спросили коменданта, имелась ли возможность позвонить на армейский склад горючего в Баграме, у начальника склада была связь с трубопроводчиками. Оказалось, такая возможность есть. Комендант – майор крепкого телосложения вошел в нашу ситуацию, тем более мы были из «трубачей» – а это означало топливо для авиации – он позвонил начальнику склада, со словами: «Ваши два офицера у меня в комендатуре, просят прислать транспорт, чтобы добраться до ̎Буксира̎ (позывной нашего КП роты в Джабаль-ус-Сирадже)».

Прошло не менее двух часов, уже стало смеркаться. Повторно звонить не имело смысла, решили ждать транспорт, и, если он бы не появился, остаться на ночлег в комендатуре. Здание примыкало к дороге, весь не многочисленный транспорт, проезжающий по ней, был виден из окна. Комендант с ухмылкой на лице: «Ну что, транспорт не прислали», – уже собирался в штаб дивизии, и тут мы услышали сначала грохот, а потом лязг гусениц. К комендатуре подъехал танк Т-64. Из люка выглянул танкист, снял шлемофон и громко спросил: «Кто тут лейтенант Кулаков? Мы за ним». Комендант повертел пальцем у виска («совсем что ли с ума все по сходили»), махнул рукой и пошел к ожидавшему его автомобилю.

Танк – не самый комфортный вид транспорта, но других вариантов не было. Решили ехать на броне, держась одной рукой за отверстие люка в башне, другой рукой и ногой придерживать чемоданы, чтобы те не потерялись по дороге. Вещи положили на трансмиссию, т.к. в башню танка чемодан не пролезал. Зам по МТО батальона был не в восторге, но отказываться от поездки не стал. Так и двинулись, мы вдвоем на башне, вещи держали как получалось, механик танка давил на газ, притормаживая на поворотах, чтобы нас не потерять. Посмотреть со стороны – можно было согласиться с комендантом, точно, как в передаче «крыша поехала в пути следования».

Солнце опустилось за горку, когда мы на танке выехали из Баграма. По пути следования был пост охраны на баграмском повороте, там стояли артиллеристы, налево шла дорога на Кабул, направо – на Чарикар. Если ехать на автомобиле, могли остановить. Бронетехнику, как правило, пропускали. Следующий пост охраны совмещался с нашим ГНС-47, а это уже были свои. По городу Чарикар проезд осуществлялся беспрепятственно и днем, и ночью. За городом находился пост охраны пехоты, которая «проверяла» афганский транспорт со словами «шурави контроль», ночью движения по дороге не было. Следующий, совмещенный с нашей ГНС-46, – пост охраны танкистов, с которыми мы ехали на танке. Вот так, громыхая и лязгая гусеницами по асфальту, в пыли и гари мы прибыли на наш гарнизон. Потерь по пути следования не было.

Танк остановился у входа, нас уже ждали и танкисты, и мои трубопроводчики. Помогли сгрузить вещи. Ноги немного тряслись от напряжения. Подошел взводный танкистов Федор, потряс руку, мы обнялись. Первыми его словами были: «Извини, братишка, другой техники кроме танка у нас нет. БТР очередной раз в ремонте, уже темнело, вот и решили направить лучший экипаж на самом исправном танке, так чтоб он не подвел по дороге. С кем ты едешь, мы не знали, но уверены были, что ты возвращаешься из отпуска. Танкисты тебя знают. Кто еще может позвонить, чтобы встретили?». По рации прошла информация через КП роты, что нужно встретить 357 с 46, это был мой позывной. Ротный Макеев А. информацию передал на наш ГНС-46, а дальше парни решили, что до утра ждать не будут и отправили в Баграм танк. После танкистов я подошел и поздоровался со старшим лейтенантом Сергеем Матвеевым, который был направлен на ГНС-46 исполнять мои обязанности во время моего отпуска. Сергей Матвеев был помощником начальник штаба (ПНШ) нашего 3-го отпб, сам попросился служить в Афганистан. До назначения к нам он служил командиром отдельного трубопроводного взвода 95-й оптв в Термезе, вместо него командиром взвода был назначен мой однокурсник Женя Синицин.

По старой доброй традиции при убытии в отпуск и возвращении принято «проставляться», то есть следовало налить товарищам «горячительного напитка». Бойцам я раздал привезенные папиросы «Беломорканал», с офицерами выпили не по одной чарке. Обменялись новостями, что у нас нового в бригаде, батальоне и роте. Меня слушали с интересом: события в стране менялись стремительно, газет, радио и телевизора не было, все новости приходили только от очевидцев, отпускников. Известия, которые мне принес Матвеев Сергей были просто ужасающие.

Первая трагедия произошла 4 апреля 1983 года при следовании помощника начальника технической части нашего батальона старшего лейтенанта Анищенко Л.Ю.24 на один из ГНС 1-й роты. Во время выполнения служебного задания автомобиль КАМАЗ был обстрелян на северном склоне перевала Саланг в районе н.п. Сурхьян южнее Чаугани, старший машины и водитель погибли25.

На следующий день в том же районе произошла еще более страшная трагедия. Со слов очевидцев, трубопроводчики вступили в смертельную схватку с душманами, значительно превосходившими по численности. Группу возглавлял заместитель командира батальона по политической части капитан Гасков А.Г. Открытая местность и неподготовленность личного состава к ведению боевых действий стали причиной значительных человеческих потерь. Офицер и бойцы мужественно сражались несколько часов и пали смертью храбрых. На подкрепление были направлены силы и средства боевого охранения мотострелков, только к вечеру удалось отразить нападение и вынести с поля боя погибших товарищей. Светлая память погибшим воинам26.

После рассказанных Сергеем новостей все отпускное настроение пропало. Мне довелось неоднократно встречаться и со старшим лейтенантом Анищенко Л.Ю., и с капитаном Гасковым А.Г. Помощник зампотеха Анищенко Леонид привозил нам запчасти для ПНУ и топливо; замполит Гасков А.Г. тоже периодически посещал гарнизоны, справлялся о нашей политической грамотности, выпуске боевого листа и проведении политзанятий с личным составом. В Советской армии без замполитов никак. Пуля, от которой погиб замполит капитан Гасков А.Г., попала в сердце, пробив партбилет настоящего коммуниста.

Открыли бутылку отцовского самогона и помянули погибших товарищей. Крепкий самогон сделал свое дело, по телу растеклась теплота, кто-то попросил запить, думая, что это чистый спирт. Самогон сильно ударил в голову, но как ты не старайся, все равно такое забыть невозможно.

Было еще одно неожиданное событие, которое произошло пока я был в. В начале апреля боец от танкистов нес службу на крыше нашего здания в оборудованном для наблюдения посту. От нашего каменного забора до ближайших оставленных афганцами жилых построек и зеленой долины по открытому полю было около ста метров. Местность имела достаточный обзор, была хорошо изучена. Слева шла полевая дорога, ведущая к развалинам, куда мы иногда под прикрытием танка наведывались за дровами. За полем начинались зеленые насаждения, росли деревья и кустарники и протекает ручеек, дальше мы не заходили. Боец увидел, что по дороге в сторону поста из зеленой зоны шли моджахеды с оружием. Паники, конечно, не было, танкисты не стали открывать огонь на поражение. Пост был поставлен под ружье, взводный доложил по рации о случившемся. Моджахеды подошли к посту положили на землю оружие, старший бородач с поднятыми руками подошел к взводному танкистов Федору Камалову и сказал, что они больше не хотят воевать против шурави. Банда с двумя гранатометами и двенадцатью единицами стрелкового оружия различного назначения приняла решение перейти к мирной жизни. Как потом выяснилось, они не хотели подчиняться другой, более сильной, группировке, надоело жить где попало и есть что придется, поэтому решили вернуться к семьям: три года воевали – хватит. В последствии их не осудили и не посадили в тюрьму. На окраине Чарикара бывшей банде моджахедов определили сектор по охране города и передали один из постов милиции – царандоя. Позже мы несколько раз были у них в гостях, пили чай и, как могли, общались через переводчика.

На следующий день, уже переодевшись в повседневную одежду (х/б), я приехал на КП роты в Джабаль-ус-Сирадж, получил у старшины свой автомат и направился доложить ротному о прибытии из отпуска. Традиции следовало соблюдать, и отпускник должен был по прибытию «проставиться». Зашли в комнату отдыха для офицеров и прапорщиков, я достал и поставил на стол «гостинец» в объеме литра в стеклянной таре. По одобряющим улыбкам присутствующих, стало понятно, что «гостинец» понравился. Техник роты Володя Быкадоров достал синие пластиковые кружки, с разрешения ротного открыл бутылку, содержимое налил в кружки по половинке, чокнулись и выпили «с прибытием на службу». Повторили «за здоровье присутствующих, и чтобы всем живыми вернуться домой» и третий тост «за тех, кого с нами нет, светлая память погибшим». Только после этого присели на кровати и стали спрашивать, как прошел отпуск и рассказывать какие новости в роте и батальоне. Выпивать больше не стали, день только начинался, и службу никто не отменял.

Глава 11. Служба продолжается, весна

Обстановка к моменту моего прибытия была не из лучших. Потери личного состава в батальоне давили невидимым грузом. Были новости, просочившиеся от военнослужащих 177 мсп, что заключено перемирие с моджахедами Ахмад Шаха в Панджшерском ущелье с надежной, что и наш трубопровод будут меньше простреливать и устраивать диверсии. Дорога в Пандшерском ущелье начиналась в Джабаль-ус-Сирадже, в километре о месте расположения КП роты. Как сейчас известно, 8 марта 1983 года был заключен временной мирный договор руководства 40-й общевойсковой армии с Ахмад Шах Масудом, по итогам которого 177-й ооСпН с приданными ему подразделениями покинул кишлак Руха. В общей сложности 177-й ооСпН провел в Панджшерском ущелье 8 месяцев в активном противостоянии группировке Ахмад Шах Масуда.

Интенсивность перекачки топлива по трубопроводу возрастала, возрастала и активность со стороны местного населения и бандформирований по повреждению трубопровода. Действительно, какое-то время прострелы и нападения со стороны вооруженных формирований моджахедов на ПАК были сведены к минимуму. Снег в горах активно таял, в долине температура тоже пошла вверх, и днем столбик термометра поднимался до плюс 15–20º С.

Жизнь шла своим чередом. Отдыхать и загорать было некогда. Загорать можно было во время работы, если, конечно, не надоело. Нужно было достроить на нашем гарнизоне баню. Строительный материал лежал повсюду: камень в свободное от перекачки время привозили КАМАЗом с ближайших окрестностей, глина была под ногами, доски – от ящиков из-под снарядов у танкистов. Менее чем за десять дней были готовы стены и потолок. Дальше предстояло обшить стены досками из-под ящиков для снарядов, установить бочку для воды и вывести трубу. Планировали завершить работу до конца апреля.

После моего отпуска на пост зачастили проверяющие из батальона уровня заместителя комбата (начальник штаба, зампотех батальона, комсорг батальона – в отсутствие погибшего замполита батальона, главный инженер батальона т.д.), а потом и проверяющие из бригады. Почти каждый проверяющий искал какие-то недостатки в работе или в быту. Возможно, повлияло потепление, ведь можно было без проблем преодолевать перевал, снег и гололед уже не были помехой, возможно, в связи с потерями личного состава батальона требовалось усиление контроля за подчиненными на гарнизонах. Так или иначе приходилось отвлекаться от прямых обязанностей, что не шло на пользу общему делу. Я мог только догадываться каково ротному потом выслушивать, что мы там «творим» на гарнизонах.

Здесь уместно выражение «собака лает, а караван идет» – пословица, обычно произносимая для выражения готовности говорящего продолжать свое дело невзирая на злобную и бессмысленную критику. Пословица считается арабской или персидской, предполагается также тюркское происхождение, как бы то ни было, мы продолжали добросовестно выполнять свои обязанности, поскольку топливо ждали в авиации.

Ежегодно 27 апреля, начиная с 1978 года, в Афганистане отмечается Апрельская (Саурская) революция, в результате которой к власти пришла Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА), провозгласившая страну Демократической Республикой Афганистан (ДРА). На праздник нас с командиром танкового взвода Федором Камаловым пригласили от местной администрации города Чарикар. Хотя перекачка топлива шла как обычно, Федор предложил съездить на пару часов на официальную часть на танке, так как БТР был в очередном ремонте и при всем желании на трассу выехать мне было не на чем.

По случаю праздника я надел полевую куртку, панаму, офицерский ремень и почистил ботинки. Чаще на трассу я выезжал просто в куртке или рубашке с засученными рукавами без знаков различия летом или прорезиненной куртке зимой. Федор тоже оделся прилично, как он обычно одевался, когда ездил в полк. Связь у танкистов осуществлялась по рации, в случае чего можно было быстро вернуться на пост.

В назначенное время – 12:00 часов танк, на котором мы прибыли остановился в центральной части города. Нас провели к месту проведения торжественного собрания, размещавшегося во дворе здания местной администрации. Присутствующих было около тридцати человек. На импровизированной сцене был растянут плакат красного цвета с иероглифами на арабском языке и большой портрет Бабрака Кармаля – Генерального секретаря ЦК НДПА, Председателя Революционного совета Демократической Республики Афганистан. Нам указали места в третьем ряду, получалось немного в тени от дерева, стоящего рядом. Устроившись, я поставил автомат между ног. Стали ждать начало собрания. Выступающие по очереди выходили на трибуну и что-то говорили, при упоминании имени Бабрака Кармали все хлопали в ладоши, и мы тоже хлопали. Переводчиком выступлений был Насим – старший лейтенант царандоя (милиции) провинции Парван (с его слов). Насим учился в СССР и неплохо говорил на русском языке, у меня были подозрения, что он работал в отделе безопасности местной милиции. Мог выпить водки, пошутить, позже мы с ним даже подружились.

Торжественное собрание продолжалось около 40 минут, потом всех присутствующих пригласили выпить чай с фисташками в сахаре и пахлавой (восточная сладость в виде пропитанного маслом и сиропом слоеного пирога с начинкой из растертых орехов, сахара и кардамона). Пришлось задержаться еще на 15 минут, чтобы не обидеть, как мы тогда думали, братский нам народ.

После торжественного собрания мы с Федором вернулись на пост и очень даже своевременно. Через полчаса после нашего прибытия на манометре упало давление, перекачку остановили, нужно было выезжать на трассу трубопровода для проверки ее состояния. Бывали случаи, когда на трассу выезжали на танке, если на посту нет другой бронетехники, но в тот день был не такой случай. Я доложил на КП роты, что выехать не на чем и стал ждать указания, что делать. На ГНС-47 у Игоря Павлова в исправности была МТЛБ и решение было, что он сначала проверит свой участок трассы и если не найдет место аварии, то проедет до нашего ГНС-46.

Через два часа перекачка возобновилась, и до нас дошли печальные новости. На участке Чарикар – Баграмский поворот в районе н.п. Дехи-Мискин при устранении аварии патрульно-аварийная команда подверглась обстрелу, погиб рядовой, моторист ПНУ Гуляев Андрей*27. Место, где произошла трагедия, было известно участникам событий того времени, проезжавших мимо обгоревших развалин, на стенах которых были написаны большими буквами «МИНЫ. МИНЫ».

Населенный пункт Дехи-Мискин – было зловещим местом, обеспечивающие охрану трассы артиллеристы не имели обзор как с поста на Баграмском повороте, так и со стороны ГНС-47 совмещенной с постом охраны артиллеристов и танкистов. Периодически в этом месте происходили обстрелы проходящих колонн, и, конечно, трубопровода. Земля и стены зданий были выжжены пожарами.

Примерно через две недели после моего прибытия из отпуска на посту появился комбат майор В. Цыганок. БТР-60ПБ, на котором он прибыл, остановился перед каменным забором. Комбат пальцем подозвал увидевшего его трубопроводчика, стоявшего рядом с ПНУ-100/200 с автоматом и в каске на голове (каски выдали накануне), и распорядился, чтобы его встретил взводному, то есть мне, нужно было подойти и встретить его. Воин-узбек на ломаном русском спросил: «Кто ты такой? У нас есть свой командир и командир роты, больше никого не знаю». Комбата он впервые видел, для воина-узбека других командиров не было, пост покидать без команды командира было нельзя. Комбат побагровел и ненормативной лексикой объяснил воину узбеку кто он и что он хочет. Боец понял, что приехал какой-то большой начальник, помахал рукой, призывая другого узбека подойти, показывая в сторону БТР. Подошел другой узбек и тоже стал что-то спрашивать сидевшего на броне мужчину.

Вот такая картина предстала моему взору, когда я вышел на крыльцо нашего здания. Чтобы не усугублять ситуацию, я подошел к сидевшему на БТР комбату, приложил руку к головному убору и доложил, чем занимается личный состав гарнизона ГНС-46. Не ответив на мое приветствие, комбат начал свое повествование со слов «какого ты тут … делаешь, если бойцы не знают своего комбата, что ты тут развел». Дальше пришлось выслушать много плохого в свой адрес, в адрес ротного и личного состава. По всей видимости, это был его метод воздействия на личный состав, как руководителя. Став к сорока годам майором, ему, наверное, было сложно все воспринимать, служил себе в Германии (ГСВГ) и тут на войну попал – жуть.

Пришлось минут 10–15 терпеливо ждать, когда он «выпустит пар», это ведь армия, и дождаться внятного объяснения причины его прибытия на наш гарнизон. Возможно, по выражению моего лица ему стало ясно, что его отборный мат не имеет существенного воздействия на меня. Комбат спустился с БТР и направился по направлению к зданию нашей дислокации, так называемой казарме – спальному помещению. Мы поднялись на крыльцо перед спальным помещением, комбат развернулся и резко ударил кулаком меня в грудь в область сердца. От неожиданного удара у меня слетела с головы панама, но на ногах я устоял. Бить в ответ было нельзя, все-таки командир, это рукоприкладство, потом могло быть хуже. Дверь в спальное помещение была открыта. Решение пришло как-то само собой, что делать в данной ситуации. Неожиданно для комбата, я развернулся и зашел в спальное помещение, достал из-под подушки свой автомат, вышел на крыльцо, снял автомат с предохранителя, загнал патрон в патронник (зарядил автомат) и наставил на уровне ног комбата. Предупредил: «Еще один шаг – и буду стрелять, сначала в пол, потом тебе уже будет все равно. Лучше совсем убраться отсюда». Физиономия майора поехала, куда-то пропала ухмылка с лица. Он отступил от меня на два шага, предполагаю, думал, действительно ли в него выстрелят. Мои доводы были убедительны, оружие наготове. Он даже не стал смотреть мне в лицо, посмотрел в сторону БТР, на броне никого, моих бойцов не было видно, большая часть занималась строительством бани, моторист стоял в тридцати метрах у насосной, танкистов тоже не было. Мне заполнилась его единственная фраза: «Ты об этом сильно пожалеешь». Комбат майор В. Цыганок развернулся и пошел в сторону БТР. Залез на броню и убыл в сторону Чарикара. Зачем он приезжал, чего хотел, мне так и не известно. Меня поучить жизни таким способом, «сломать через колено»? Да, мужик крепкого телосложения и старше меня почти вдвое, драться с таким сложно, но можно. Только его методы воспитания пусть оставит своим детям, если они у него есть.

Весна входила с свои права. Стали зеленеть луга, верблюжья колючка покрывалась свежими листочками (колючками), распустились листья на деревьях, погода установилась достаточно комфортная, изнуряющей жары еще не было. В роте появился лейтенант Капускин Юрий Владимирович. Тяжело осознавать, что на моей памяти это уже был третий командир взвода связи. Юра, конечно, узнал об этом, как только прибыл в роту и вероятно понимал наши сочувствующие взгляды.

В конце апреля, примерно через неделю после посещения нашего гарнизона комбатом, с очередной проверкой приехал не кто-нибудь из батальона, а сам начальник политотдела бригады полковник Костенко. К нашему большому удивлению полковник был в полной экипировки разведчика, не хватало только каски. На груди был «лифчик» с боеприпасами (где-то около шести магазинов с патронами), на поясе – подсумок с гранатами. Вот он – образец для подражания. Целью его посещения был наш морально-боевой дух и политическая грамотность. Как и предыдущий проверяющий – комбат, Костенко выслушал мой доклад о морально боевом духе гарнизона, не слезая с БТР. Все бы были такие проверяющие. С его напутственных слов как нам служить мне стало ясно, до бригады наш конфликт с В. Цыганком пока не дошел. С чувством выполненного долга Костенко пожелал нам успехов и через десять минут, так и слезая с БТР, двинулся дальше.

Буквально на следующий день с очередной проверкой боеготовности прибыл начальник особого отдела батальона капитан Михайлов (фамилия изменена). Худощавый, подтянутый и очень вежливый капитан стал издалека интересоваться как у нас дела с продовольствием, гигиеной, не было ли рукоприкладства, чем занимался личный состав в свободное от перекачки время и стал задавать другие вопросы, напрямую не связанные со службой. Капитан не стал осуществлять осмотр личных вещей и прикроватных тумбочек, его интересовало другое: как личный состав воспринял конфликт между командиром взвода и командиром батальона, произошедшим неделю назад.

Капитан беседовал отдельно с каждым трубопроводчиком, делал намеки, что взводный, возможно, их запугал, чтобы скрыть инцидент, и предлагал рассказать всю правду начистоту. Последним в очереди был я. Тон капитана резко изменился, из культурного и обаятельного он стал резким: «Как ты смог угрожать комбату? Ты что, в тюрьму захотел?». Вот оно, думаю, прорвало, все-таки комбат струсил и направил ко мне на разборку этого капитана, сейчас он все узнает и раскроет страшное преступление, за которое его наградят или повысят в должности. Выслушав его вопросы, и чтобы было поменьше свидетелей, предложил капитану выйти на свежий воздух и покурить. Ответ у меня был давно уже заготовлен, ничего ты капитан не услышишь ни от меня, ни от моих бойцов, которые мне доверяют как себе. Не ты, а я о них забочусь, не ты, а я их посылаю на сложный участок, а иногда и под пули.

Мы отошли от здания нашей бывшей ветеринарной больницы, я достал сигареты «Столичные» предложил закурить. Рядом с нами «тарахтела» перекачивающая установка ПНУ 100/200М, капитан курить отказался, стоял и ждал пока я закурю и начну рассказывать ему, что произошло. Отношение комбата к личному составу, по всей видимости, было известно особисту. Рассказал капитану момент встречи с комбатом, когда он, не слезая с БТР в грубой форме оскорбил офицера при подчиненных, не гнушаясь крепких слов. Сказал, что готов на это счет написать рапорт и приложить к нему показания бойцов, присутствовавших при этом разговоре, правда, узбеки плохо говорят по-русски, тем более пишут. Но не этого ждал капитан, его интересовало, что было дальше, а дальше дошли до спального помещения, и после осмотра комбат уехал. На мой вопрос, написать ли рапорт о встрече с комбатом или нет, особист повертел пальцем у виска и сказал: «Это наша не последняя встреча, хорошо подумай, где ты находишься и что творишь». Мой ответ был стандартный, что дальше посылать некуда, за нами зеленая зона, ста метров не пройдешь как либо подорвешься на мине, либо еще чего хуже. Капитан развернулся и не попрощавшись уехал.

Историю с комбатом спустили на тормозах, и каких-то видимых последствий, на первый взгляд, я на себе не ощутил. Предполагаю, что придирки со стороны комбата сошли на нет после событий, произошедших в мае–июне 1983 года. Значительно позже, при замене, майор Цыганок припомнил мне этот эпизод.

Май оказался «горячим» в прямом и переносном смысле. Нападки на трубопровод усилились как со стороны душманов, так и со стороны мирного населения. Нищета и разруха непрекращающейся войны вынуждали мирных жителей к диверсиям на трубопроводе. Пропилы, пробоины и даже расстыковки участились. Практически ежедневно перекачка останавливалась на несколько часов. Со стороны вооруженных формирований диверсии были сопряжены с поджогами.

В середине мая на участке между ГНС-47 и Баграмским поворотом, в районе населенного пункта Дехи-Мискин произошло вооруженное нападение на БТР комендатуры. Обстрел вели из гранатомета с обгоревших стен, бронник загорелся. В ответ личный состав открыл огонь. Одновременно прострелили и подожгли трубопровод. По докладу Игоря Павлова на одном МТБЛ он бы не справился, попросил подмогу. В этот момент мы с бойцами получали продукты у старшины на КП роты. БТР, на котором мы прибыли, уехал в полк на дозаправку. Командир роты капитан Алексей Макеев пришел с новостями, что идет «войнушка» на участке Игоря Павлова и что к нам вот-вот прибудут командир бригады полковник Мемех В.И. и комбат майор Цыганок В.

Пока мы получали продукты, приехали комбриг с комбатом и наш БТР. Для усиления мобильности с экипажем БТР прибыл командир мотострелкового взвода лейтенант Владимир Великанов. Ротный Алексей Макеев доложил обстановку на трассе и предложил лично убыть на трассу для принятия мер по ликвидации аварии. Комбриг согласился с этим предложением. Дословно сказал: «Нужно прояснить размер аварии, в боевые действия не вступать, и береги людей, капитан». После напутственных слов мы залезли на броню БТР и отправились на наш ГНС-46.

Из-за вооруженного нападения в районе Дехи-Мискин комендатура остановила движение по трассе Джабаль-ус-Сирадж – Чарикар – Баграмский поворот. Мы на БТР с трубами проехали беспрепятственно до нашего ГНС-46, потом получили разрешение от командования 177 мсп на привлечение танка и продолжили путь в составе: три члена экипажа танка и мы с командиром роты. БТР с трубами и бойцы ПАК остались в гарнизоне, не хотелось подвергать опасности личный состав и технику.

Гусеницы танка лязгали по асфальту, по городу Чарикару механик-водитель чуть сбавил скорость, чтобы ненароком кого-нибудь не задавить. Проехали Чарикар, затем ГНС-47, после него стал виден столб дыма от пожара в месте аварии. В небе появились два вертолета МИ-24, которые с разворота обстреляли из НУРСов (неуправляемая авиационная ракета, предназначенная для уничтожения техники и живой силы противника с воздуха) в месте боестолкновения. Израсходовав боекомплект, вертолеты взяли курс на аэродром, развалины обгоревших зданий дымились. Танк, на котором мы подъехали к месту боевых действий остановился на дороге, стал разворачивать орудие в сторону развалин и одновременно развернулся на месте и стал спускаться с дороги на обочину. Обочина была на 1–1,5 метра ниже уровня дороги, тем самым танкисты сделали маневр, обеспечивающий укрытие танка естественными условиями местности и дали возможность нам с ротным за броней танка спуститься на землю. Мы едва успели спрыгнуть с танка и лечь на землю, как тут же по нему открыли огонь из гранатомета. Снаряд пролетел рядом с башней, танкисты открыли ответный огонь.

Картина боевых действий составляла около сотни метров. Танк остановился на одной стороне, БТР «комендачей» догорал на противоположной. Трубопровод по другую сторону дороги продолжал гореть остатками топлива в трубе. Гарь от пожара и пыль от удара реактивными снарядами с вертолетов еще до конца не рассеялись. Танкисты произвели несколько выстрелов в сторону развалин, при каждом из которых обратной волной нас прижимало к земле, уши закладывало, во рту моментально пересыхало. В такую переделку я еще не попадал. Мы поползли по обочине в сторону догоравшего БТР, «войнушка» продолжалась. Метров через 20–30 встретили наших бойцов с ГНС-47 и Игоря Павлова. Рассказывать, что да как он не стал, и так было видно, что пока не поработает авиация соваться с устранением аварии бессмысленно. Игорь перед выездом на трассу запросил помощь и выехал к месту аварии. На МТЛБ больше четырех труб ему было не привезти. Вот уже почти два часа бойцы лежали за обочиной дороги, не поднимая головы, и ждали, когда закончится перестрелка. Со стороны догоравшего БТР была видна группа людей, которая изредка стреляла в сторону развалин и тоже ждала подкрепления.

Решение командира взвода лейтенант Игоря Павлова, посчитали правильным. Если бы к вечеру перестрелка не закончилась, он бы со своими бойцами на МТЛБ возвратился на ГНС-47 и ждал указаний от командира роты. Мы с ротным обратным путем доползли до танка, забрались на броню (три удара прикладом по башне, и танкисты открыли люки). Мы по очереди залезли в башню, и водитель-механик начал движение сначала вдоль обочины, затем, метров через пятьдесят, выехал на асфальтную дорогу. Танк двинулся в обратный направлении к нашему ГНС-46.

Впечатления от поездки остались на всю жизнь. Звон в ушах долго не проходил, танкисты что-то говорили, жестами показывали, что все нормально. Пять человек в танке, из них четверо в башне – это многовато, тесно, душно, но потерпеть было можно. При въезде в Чарикар мы открыли люк, выбрались на броню танка и в таком положении добрались до гарнизона. По прибытию в гарнизон пересели на БТР и через полчаса были на КП роты.

Солнце стояло высоко, комбат Цыганок снял ботинки и носки и выставил голые ноги для загара. Комбрига не было, как потом выяснилось, он уехал в 177 мсп, решать вопросы усиления охраны трубопровода. Наше появление не смутило комбата, его фраза: «Ну что там, когда устраните аварию?», – как-то обескуражила. Командир роты капитан Алексей Макеев сказал, что идут боевые действия и пока нет возможности произвести замену сгоревших труб, если комбат не верит, то можно все увидеть своими глазами. Ответ Макеева комбату не понравился, он обулся и пошел по направлению к Пункту управления (Радиостанции Р-405). К вечеру боевые действия прекратились, мы с бойцами загрузили трубы на КАМАЗ и под охраной БТР направились в качестве подкрепления на ГНС-47. Через пару часов трубопровод был восстановлен, перекачка топлива возобновилась.

Во второй половине мая 1983 года по решению руководства батальона меня вновь отправили патрулировать участок трубопровода от Южного портала перевала Саланг до КП 2-роты (ГНС-45) н.п. Джабаль-ус-Сирадж. Теперь моя дислокация переместилась на КП роты. Основным средством передвижения стал БТР-60ПБ при участии командира мотострелкового взвода лейтенанта В.Великанова, его двух бойцов (механик-водитель дагестанец Иманмагомедов и наводчик-оператор таджик Шарипов) и переменный состав: трубопроводчиков ПАК – азербайджанец Магомед-оглы, два узбека и украинец. На БТР с двух сторон подвешивались 6–8 труб, с собой брали два комплекта монтажного оборудования, автоматы за спину, сухой паек на одни-двое суток – и команда была готова к выезду. Из практических соображений я сам и большая часть бойцов остриглись наголо. Старшина роты с удовольствием стриг нам головы, любил он это дело. Механическая машинка была не новой, дергала волосы при стрижке, было больно, но потерпимо. Гарантированно три-четыре месяца вопрос со стрижкой был решен. Как говорили бойцы, до дембеля далеко, а жара на все лето. Вот так начался новый этап моего пребывания в Афганистане.

Глава 12. Снова перевал. Берегитесь трубачей

В 6.00 – подъем, в 7.00 – завтрак, в 7.30 – выезд на трассу. Так начинались наши дни, если не случались форс-мажоры. Посадка на БТР была определена командиром мотострелкового взвода лейтенантом Владимиром Великановым. Володя, как правило, сидел слева по ходу движения над механиком-водителем, мое место было справа, мои бойцы справа и слева на броне за нашими спинами. Это было логично, Володя управлял действиями водителя, моя задача – осмотр трубопровода вдоль обочины. Володя окончил в 1982 году пехотное военное училище и через полгода был направлен служить в Афганистан. Он был невысокого роста, крепкого телосложения, спокойный и уравновешенный. Родители Володи проживали тогда в Советской Прибалтике Литовской ССР г. Вильнюсе. Мы как-то сразу нашли общий язык, делить нам было нечего, у каждого своя работа, старших и младших не было.

Каждый выезд был особенным, и мы не знали, что нас ждало. Трасса протяженная (около тридцати километров), дорога извилистая, часто с закрытыми поворотами, от механика-водителя требовала максимального сосредоточения, а от наводчика-оператора – обзор из башни за обстановкой в горах. У моих бойцов тоже задача была не из простых. Любой пролив на трубопроводе следовало устранять на месте без остановки перекачки, поток топлива с горы был сумасшедшим, и редко обходилось без того, чтобы кто-то из нас не «искупался» в керосине. Крайняя насосная станция, подающая топливо через перевал, находилась по другую сторону перевала Саланг. Связи у нас с собой не было. На крайний случай, мы могли поставить задвижку, если не было никакой возможности устранить аварию на месте.

На проверку трассы, как правило, уходил световой день, если все шло в штатном режиме. Дорога была загружена как гражданской техникой, так и военной. Обогнать колонну сложно, приходилось тянуться вместе с ней по серпантинам. Чем выше мы понимались в горы, тем становилось прохладнее. На высоте около 2000–2500 м при подъеме на перевал слева по ходу движения располагался маленький оазис. Рощей это место, конечно, назвать было сложно, но кроны лиственных деревьев вперемежку с деревьями шелковицы (тутовника) закрывали от солнца, журчал горный ручеек. Если была возможность, мы слезали с брони и располагались не непродолжительный отдых, чтобы перекусить и, хотя бы на 10–15 минут отвлечься от действительности. Создавалось впечатление, что ты находился на пикнике и не было ничего опасного в том, что ты там. Однако лежащий рядом автомат с боекомплектом патронов напоминал об обратном.

Не всегда выезд на трассу начинался утром. Вечерние и ночные выезды случались с периодичностью 1–2 раза в неделю, основанием было отсутствие топлива в трубе. По радиосвязи сообщали, что перекачка началась, если через 2–3 часа на «Буксире» (позывной КП 2-й роты) не было топлива, поступала команда «на выезд». Мы залезали в броню и на броню, и БТР ехал в горы.

Никогда не думал, что стану участником охоты на диких животных. Все происходило без какой-то предварительной договоренности. Первый случай был еще осенью в октябре прошлого года. Мы на КАМАЗе возвращались уже ночью на свой гарнизон и тут в свете фар увидели шакала, бегущего впереди КАМАЗа. Водитель закричал: «Товарищ лейтенант, стреляйте, уйдет ведь». Я снял автомат с предохранителя – «бах, бах, бах». Пули застучали по асфальту и с искрами улетели в темноту, водитель старался, чтобы зверь был в поле зрения, но шакал бежал зигзагами. «Бах, бах, бах» – зверь в право – водитель в право, а там кювет. Все, ушла добыча. Нам не нужен был тот шакал, но оторваться от такой охоты было невозможно – это азарт. Второй случай произошел в горах. Ночь, фары светили на дорогу, мы шли на подъем, оружие висело на люке БТР, мы с Володей Великановым сидели на броне и скучали. Водитель первым увидел зверька, бегущего по дороге, закричал: «Смотрите, лиса!». Не сговариваясь, мы начали палить с двух стволов, пули лязгали по асфальту. Лиса была хитрая, петляла и подпрыгивала на месте. Всадили по полмагазина – бесполезно. Улизнула, хвостатая, с дороги в гору. Водитель-механик остановился и расстроившись, что мы промазали в сердцах, сказал: «Эх вы, мазилы». Ему, горцу-дагестанцу, так старавшемуся поймать лису, тоже было обидно, что мы не попали. Горы любят тишину, в ночное время наша стрельба отзывалась эхом.

Охрана автомобильной трассы и трассы трубопровода была с постов охранения, некоторые из которых примыкали к дороге, другие располагались на ближайших сопках. В дневные часы обзор с постов в основном позволял видеть, кто и куда движется. Почему в основном? Да не вся дорога была в их поле зрения. В ночное время движение по трассе практически отсутствовало, да, мы знали, что где-то на горе есть советские бойцы, но мы их не видели и связи с ними у нас не было. Наш БТР с трубами ездил туда-сюда без расписания, днем его было видно, ночью выдавал только свет фар.

В один из таких дней в конце мая на подъеме БТР заглох. До поста на трассе было далеко как в одну, так и в другую сторону, до ближайшей стоянки к перевалу – около пяти километров, в сторону спуска не менее 3–4 км, на сопках не видно, чтобы был пост. Развернуть БТР, чтобы он покатился под гору – не реально. Механик-водитель и Володя Великанов полезли разбираться с двигателем, нам осталось только наблюдать за горами. Прошло три часа, стало темнеть, у БТР не заводился ни один двигатель. Не бросать же технику на дороге. Как назло, встречного и попутного транспорта не попалось. Проехали два афганских пикапа, они нам были не помощники. Когда окончательно стемнело стало понятно: мы попали, броня была, но обездвиженная. Парни подключили аккумулятор и продолжили перебирать двигатель. Решили в данной ситуации увеличить зону обзора, рассредоточились на 20–30 метров от БТР с двух сторон. Вот в таком режиме со сменой через каждый час простояли до утра. Утром получилось завести один двигатель, похоже, дело было в некачественном топливе. Одного двигателя хватило, чтобы развернуть БТР и направить технику на спуск.

Бессонная ночь и накопившаяся усталость последних дней давали о себе знать, меня клонило ко сну, большая часть бойцов спала в заднем отсеке. Сидя рядом с механиком-водителем, я стал отключаться. Мне казалось, что я продолжаю бодрствовать и смотрю на трубопровод вдоль дороги. Открывая и закрывая глаза, в какой-то момент я отчетливо увидел, как мужчина-афганец в белой чалме с мотыгой в руках пытался пробить трубопровод. Не веря своим глазам, я сказал водителю: «Стой, тормози! Ты видишь, что творит этот басурманин». Водитель притормозил и посмотрел на меня удивленно и спросил: «Вы о чем, товарищ лейтенант?». «Да вот же, – говорю. – Мужик стоит у дороги с мотыгой в руках, ты что, не видишь»? Механик-водитель ничего не видел, наводчик оператор тоже не спал и тоже ничего не видел. Ладно, проехали, что-то меня переклинило.

Через два часа добрались до КП 2-й роты. Доложил капитану А. Макееву о поломке БТР и непредвиденной задержке, вызванной ремонтом. Командир роты махнул рукой, сказал: «Ладно хоть живы, мы тут уже думали, что пора обращаться за вторым БТР, чтоб вас искать. Иди поешь и ложись спать, что-то ты какой-то серый». Да, выспаться было самое то. В ожидании другого БТР могло получится поспать часа три–четыре.

Поспать вышло до обеда, разбудил ротный. Пошли на обед в сборно-щитовую столовую. За неполный год ГНС-47 уже имел полноценную казарму собственного изготовления из местной глины, в которой были установлены двухъярусные кровати для личного состава, помещения для отдыха офицеров и прапорщиков, сборно-щитовая столовая и ряд подсобных помещений для обмундирования и продуктов, даже появилась стиральная машина. Иногда втихаря старшина ставил бачок браги, и, чтобы быстрее подошла, заливал ее в стиральную машину. До самогонки дело не доходило, бражку выпивали за два–три дня – дрянь полная, но жажду утоляла.

После обеда прибыл Володя Великанов на другом БТР, с другим экипажем, раньше их на трассу не привлекали. Сначала от В. Великанова, а чуть позже и от комендатуры, находящейся по соседству, до нас дошли слухи, что при подъеме на перевал встала колонна КАМАЗов-сухогрузов из-за обстрела. По дороге тек керосин.

Снарядили вновь прибывший БТР трубами, монтажным инструментом и опять двинули на трассу. Через час движения уперлись в хвост колонны КАМАЗов. Замыкавший колонну автомобиль стоял поперек дороги – дальше было не проехать. Старший машины прапорщик выполнял указания начальника колонны никого не пускать. Спустившись с брони вдвоем с Володей Великановым, мы пешком пошли к месту затора выяснять, что произошло. Примерно через 150 метров на дороге появился ручей с керосином из трубопровода. Колонна КАМАЗов стояла с выключенными двигателями, чем выше мы поднимались, тем шире становился ручей из прорвавшейся трубы. Не хватало еще, чтобы керосин загорелся, страшно было подумать, что тогда могло бы произойти.

Решение оставалось одно – срочно устранить течь в трубе. Перекинув автомат с плеча за спину, с шага я перешел на бег в сторону аварии, Великанов побежал в обратном направлении за моими бойцами и трубами. Я подбежал к повороту дороги, где фонтан керосина хлестал из трубопровода вверх высотой метра 3–4 и в стороны. В кювете в ручье лежал КАМАЗ, который явно попал туда не по своей воле, с другой стороны обочины со стороны скалы стоял другой КАМАЗ, без лобового стекла, часть колес была пробита. Подошедший капитан спросил меня, кто такой и что надо. Я ответил, что, собственно, труба наша, сейчас бойцы подойдут с трубами. Капитан пожал мою руку, мол, давно пора мы не можем заниматься эвакуацией техники, пока не устраните аварию.

Место аварии было откровенно хреновое, на повороте, фонтан керосина не давал даже подойти. Решили сначала выполнить расстыковку на прямом участке, отвести поток жидкости в ручей, затем заменить поврежденный участок из четырех труб, а после постараться подтянуть трубу и стыковать трубы, чтобы направить керосин опять в трубопровод. Провозились минут сорок, трое бойцов из четырех хорошенько промокли при стыковке труб, но трубопровод восстановили.

По завершении нашей работы капитан автомобилистов рассказал, что же произошло на трассе. Колонна автомобилей КАМАЗ двигалась в сторону перевала Саланг. Не понятно почему и зачем из пролетающего самолета вылетели бомбы на парашютах. Две попали рядом с дорогой, по которой двигались КАМАЗы. От взрывной волны первый из них улетел в речку, водитель и старший машины вылетели через лобовое стекло, получили контузию, ушибы, искупались в ледяной воде и остались живы. Второй КАМАЗ взрывной волной откинуло на скалу, водитель тоже получил контузию. Все остались живы, слава богу. Пока капитан рассказывал, что произошло в небе, опять появился самолет и сбросил четыре бомбы и тоже на парашютах. Взрывы прогремели не далеко в горах, что за бомбометание, с какой целью – для меня осталось без ответа.

После устранения аварии бойцы спустились к ручью и стали отмываться от керосина. Колонна двинулась дальше в сторону перевала, один КАМАЗ остался в ручье, второй подцепили на жесткую сцепку и потащили дальше. Наш БТР подъехал к месту аварии, бойцы стали крепить трубы, и тут подошел ко мне азербайджанец Магомед-оглы и сказал: «Товарищ лейтенант, у меня автомат пропал». Такого случая у меня еще не было, у каждого бойца автомат всегда был при себе: на плече, в руках или за спиной, даже ночью под подушкой – а тут пропал. Как автомат мог пропасть, если ты его не должен выпускать из рук? Магомед-оглы стал рассказывать, что после устранения аварии снял с себя мокрую от керосина одежду, а автомат поставил на стоящий рядом бампер автомобиля. Сразу не вспомнил, пошел к ручью помыться, пришел – нет автомата. Спросил водителя КАМАЗа, не видел ли тот его автомат, водитель сказал, что его оружие в глаза не видел. Вместо того, чтобы тут же сообщить мне, боец стал сам искать автомат, спрашивать других, кто его мог видеть. Итог – автомата нет. Пока он бегал, колонна начала движение, и тут Магомед-оглы вспомнил обо мне, помоги, командир, автомат пропал.

Ситуация патовая, мне удалось остановить колонну, прошлись по машинам, спросили всех, кого только могли, залазили под водительские сиденья, просмотрели все кузова и сверху и под ними – нет автомата. Азербайджанец обычно веселый, с усмешками и приколами, стал мрачнее черной тучи, нет автомата – все, уголовное дело и, возможно, тюрьма года на три, утрата оружия в условиях боевых действий.

Возвращение было со смешанными чувствами, вроде бы задачу выполнили, аварию устранили, но потеряли автомат, это как говорят «залет, воин». После доклада командиру роты А. Макееву о происшествии пришлось всем писать объяснительные, что и как было, оружие – дело серьезное. Через два дня на КП роты приехал из батальона тот самый капитан из особого отдела и несколько часов нас, участников того события, допрашивал. По результатам допросов и объяснительных азербайджанец Магомед-оглы отправился с капитаном особистом в батальон. Позже до нас докатились слухи, Магомед-оглы избежал ареста и получил два года условного срока. На нас очередной раз повесили обстоятельство, что в роте не все благополучно.

Начался июнь, наше передвижение по маршруту вверх–вниз продолжалось с переменным успехом. Устранение аварий, перекладка трубопровода на сложных участках. Если не было перекачки, то выезды на трассу трубопровода все равно выполнялись в основном с целью устранить последствия зимней эксплуатации трубопровода и некачественной прокладкой трассы трубопровода, осуществленной год назад. Образовались нависания труб на поворотах трассы, местах, близко прилегающих к дороге, участках подверженных камнепаду. Это работа была длительной и трудоемкой, на перекладку одного участка труб, нависавших вдоль дороги, иногда уходило по несколько часов. Плеть трубопровода порядка 5–7 труб нужно было зацепить тросом, чтобы она при расстыковке не упала в пропасть или ручей, демонтировать прилегающий участок, потом эту плеть вытащить на дорогу и произвести обратно монтаж труб. При всем этом требовалось не мешать движению транспорта и самому не свалиться с обрыва. В горах, конечно, было прохладнее, чем в долине, перепад температуры градусов на 10–15 с понижением. Если в долине было плюс 40–45 С, то на трассе – плюс 25–30 С, прохладнее, когда поднимались на отметку 2–2,5 км от уровня моря. Все равно пока делали перекладку такого сложного участка рубаху можно было выжимать, у бойцов куртки были с белыми разводами от пота и выступившей потом соли.

Вот в один из таких дней, когда мы перекладывали трубопровод около галереи, защищающей дорогу от камнепада, кто-то из бойцов увидел, как напротив нас по скалистому склону взбирался крупный горный козел. Между нами и горным склоном протекала быстротечная речка, расстояние было метров 600–700. Горный козел не торопился, делал три–четыре прыжка и стоял, и так потихоньку все выше и выше. Ну как тут следовало поступить? Козел был явно дикий, вокруг никого не наблюдалось, свежего мяса летом не было, а автомат находился в руках. Посоветовавшись, решили, что, если попадем в козла, он полетит вниз к ручью, подберем, когда не будет движения по дороге. Сказано – сделано, одиночными по козлу огонь. Стреляли из автоматов вдвоем мы с Володей Великановым по очереди, из положения стоя, если что отвечать все равно предстояло нам. Он два выстрела, я два выстрела. Козел понял, что по нему стреляли и ускорил подъем, на втором круге меткий выстрел Володи попал в цель. Козел полетел вниз и на полпути к подножью склона застрял между камней. Вот не задача, лезть за ним по скалистому склону было не реально. Не достался нам козлик, не судьба.

В воинских формированиях часто возникает вопрос не уставных взаимоотношений среди военнослужащих и не только. Не буду поднимать эту тему, откуда она появилась и почему ее нельзя искоренить, в Советской армии она была, где-то больше, где-то меньше, но была. Когда с утра до вечера со своими с бойцами, то таких обстоятельств быть не могло, а если воины оставались одни без командира, то всякое могло случиться. Наша рота не стала исключением. Даже при наличии замполита роты, офицеров-командиров взводов, прапорщиков, нет-нет, да где-нибудь не уследишь. Личный состав иногда задавал такие задачи, что не сразу поймешь, как их потом решить. В моем взводе Болотников Александр попал под следствие из-за попытки продать топливо «налево», до сих пор не знаю, чем дело закончится .В первой роте нашего 3-го отпб командиром роты был старший лейтенант Валентин Пацина, боец стал миллионером. Управляя задвижками при перекачке топлива «в горку» он умудрился «налево» заправить порядка 20 афганских автоцистерн без срыва потока топлива. Каждая автоцистерна вместимостью 22 куб. м. Бойца вычислили. Комбат Цыганок В. лично отправился его сопроводить на КП 276 тпбр, но по дороге Валентин Пацина сбежал. Мы потом неделю не могли удержаться от смеха: все думали, что они, походу, договорились.

Очередная ситуация на почве неуставных взаимоотношений произошла 10 июня 1983 года. Два бойца из молодого призыва мл. сержант Саминь Николай Григорьевич и рядовой Федоров Василий Еремеевич пропали из расположения нашей 2-й роты. Об исчезновении я узнал вечером, когда мы спустились с гор в долину после очередной поездки на трассу. Обстоятельства их пропажи обнаружились не сразу. У каждого бойца был свой участок ответственности: кто-то из бойцов отвечал за перекачку, кто-то за количество топлива, поступающего в резервуары, переключение и перетаскивание рукавов, кто-то за связь, за приготовление пищи и т.д. Так как перекачка осуществлялась круглосуточно, то часть бойцов отдыхала после смены. Вот в такой пересменок два бойца пропали.

Поиски результата не принесли, и командир роты А. Макеев вынужден был доложить о пропаже бойцов. Через два дня прибыл капитан-особист с задачей поиска виновных. К моменту его прибытия поступила информация, что Саминь и Федоров находятся в одной их банд душманов в зеленой зоне. Еще через сутки командиру роты передали фотографию наших бывших бойцов в обнимку с моджахедами, честно говоря, мы не сразу поверили, как такое может быть. Дальше получили разъяснения, что один из старослужащих бойцов периодически отвешивал беглецам подзатыльники, поддавал сзади в области пятой точки и грозился побить, если они не будут выполнять его желания. Бойцы решили на попутках добраться до батальона. Полдня отсиживались в канаве на свалке техники, где их приметили местные афганцы и сдали душманам.

Вычислить этого старослужащего оказалось минутным делом, достаточно было показать фотографию и сказать зачем от так потупил. Боец, а это был сержант взвода связи, тут же сознался во всем, что совершал и попросил прощения. Капитан разрешил ему собрать вещи. Пока мы сидели в кунге радиостанции Р-405 и ждали, когда сержант соберет личные вещи, совсем рядом как-то глухо прозвучал одинокий выстрел. Мы выскочили – и вот на тебе, сержант лежал на земле, автомат рядом, кровяное пятно на куртке. Самострел. Сержант посинел, пробормотал: «Я не хотел, простите, помогите». Вот, думаю, зараза, застрелить толком не смог. Расстегнул ему куртку, дырка была с левой стороны небольшая, чуть выше соска, крови немного. Пришлось доставать свой медицинский стерильный пакет и прикладывать к месту выстрела. Старшина побежал за транспортом. Прохлопал капитан-особист нарушителя воинской дисциплины, пришлось вести сержанта в санчасть 177 мсп.

После медицинского осмотра сержанта-связиста в санчасти, доктор сказал, что пуля прошла навылет, не повредив даже легкое. Врач вынужден был направить его госпиталь в Баграм, чтобы не было осложнений. По закону сержанта должны были осудить военным трибуналом, но в последствии его конфисковали из армии. Судьба мл. сержанта Саминя и рядового Федорова мне не известна, была попытка их выкупить у моджахедов, но не получилось. Вероятно, история закончилась печально, в базе данных военнопленных в живых они не значатся.

Дни были однообразными: подъем, завтрак, поездка на трассу. С середины июня и далее становилось все жарче. Температурный столбик перевалил отметку плюс 40 С. Жара устанавливалась с девяти утра и до наступления сумерек. В отдельные дни она достигала отметки плюс 50 С. При такой температуре хочется лежать в тени и ничего не делать. Поездки в горы давали передышку от этой изнуряющей жары. Форма одежды из привычной куртки х/б поменялась на выцветшую зеленую рубашку с закатанными рукавами. Дальше оголяться было уже некуда. Бойцы тоже закатали рукава куртки, так было немного легче, а иногда надевали на майку бронежилет и тоже вполне годилось: вроде бы одет и почти по форме. Афганцам в жаркую погоду легче. Их шаровары и рубахи объемные, в них не жарко.

Вот в таком виде наша команда попала в поле зрения начальника политотдела бригады полковника Костенко, который в очередной раз решил проехаться по гарнизонам. Вероятно, события последних дней побудили его приехать с проверкой в зону ответственности 2-й роты 3 отпб для поднятия морально-боевого духа. В отличие от нас, Нач. ПО Костенко был одет, как и в прошлый раз, по полной боевой, на груди был «лифчик» с боеприпасами, где-то около шести магазинов с патронами, на поясе подсумок с гранатами. Тогда мне казалось, что Нач. ПО немного переборщил, сейчас понимаю: он был прав, мы находились на войне.

Не ожидая встретить большого начальника, БТР, на котором мы в очередной раз спустились с горного серпантина, подкатил к столовой. Банально все проголодались, обед скоро оканчивался, хотелось успеть к горячей пище. Каково же было удивление, когда откуда ни возьмись выросла фигура Нач. ПО. По его лицу было понятно, что мы были в чем-то виноваты, не знаю в чем, но виноваты. Его возглас: «Это что за банда на колесах? Какого черта вы в такой одежде, вам что форму не выдали?». Я стоял молча, понятно стало в чем виноват, обед, думаю, точно придется подогревать. Костенко, наверное, уже поел, а нам сейчас прочитают политинформацию и пропесочат заодно. После пятнадцатиминутной «беседы», Нач.ПО спросил: «И что стоите и молчите? Сказать нечего. Макеев, – это он обратился к подошедшему ротному. – Это что за банда, почему так одеты?». Ротный спокойно ответил: «Товарищ полковник, так ведь жарко, я их сам редко вижу, приехали, трубы поменяли – и опять в горы. Им поесть то некогда. Может, пусть поедят, пока обед не остыл, а потом мы их приведем в порядок». Вот, думаю, ротный молодец, мне и отвечать не пришлось. Нач. ПО махнул на нас рукой. Он свою работу сделал, мы пошли обедать, а он пошел по направлению к БТР, на котором прибыл к нам.

Подходил к концу первый месяц лета. Видимых активных боевых действий в зоне Чарикарской долины не проводилось. В горах тоже постреливали нечасто, по всей видимости, действовало соглашение о временном перемирии душманов группировки Ахмад-Шаха Масуда с руководством 40-й общевойсковой армии, заключенное в марте 1983 года. С территории 177 мсп иногда производили пуски из реактивных систем залпового огня (РСЗО) «Град». Эффект от применения был просто колоссальный. После пуска ракет, сначала виднелись следы от пусков ракет, потом они сопровождались взрывами на соседней горе. Кого там обстреливали было непонятно, вероятно, сведения поступали от разведывательных служб.

Продолжалась работа по очередной перекладке трубопровода на сложных участках трассы. День близился к концу, осталось переложить 5–6 труб – работы минут на 15–20, и можно было возвращаться. Кто-то из бойцов обратил внимание, что на склоне горы появились люди: один, два, три, четыре. Вот так дела. Присмотрелись – точно, душманы. Рядом видимых постов охранения не было. Трубопровод нельзя бросать в открытом состоянии. Володя Великанов увидел людей, спокойно подошел к БТР, взглядом показал наводчику-оператору таджику Шарипову в сторону горы. Тот мигом юркнул под броню и навел крупнокалиберный пулемет 14,5-мм (КПВТ), спаренный с пулеметом 7,62-мм (ПКТ) в сторону людей на склоне. Решили продолжить монтаж трубы и следить за действиями людей на горе. Эти 15 минут прошли в ожидании нападения. Его не произошло. Значит, наше подразделение как мишень душманов не слишком интересовало. Закончив работу, мы спешно погрузили оборудование и направились вниз по трассе в расположение КП роты.

По прибытию на КП роты я, конечно, рассказал ротному об увиденном на горном склоне. Макеев выслушал, спросил: «Обстрела не было?», – не было и ладно. Возможно, нужно было остановиться у одного из постов охраны, находящегося на трассе, и рассказать, что видели людей с оружие на склоне горы, но мы не были уверены со стопроцентной гарантией кто эти люди. А зря.

На следующий день рано утром до нас дошли сведения, что смешанная колонна бронетехники при следовании с серпантина в сторону Джабаль-ус-Сирадж подверглась обстрелу со стороны вооруженных формирований. Часть техники была повреждена, часть сгорела, трубопровод тоже пострадал. Перекачку остановили, нужно было выдвигаться к месту нападения для устранения аварии. Ее размер не был известен, поэтому к обычному комплекту оборудования, который грузился на БТР, решено было дополнительно снарядить автомобиль КАМАЗ с трубами и усилить группу монтажников.

Через полчаса две единицы техники выехали для устранения аварии. Подъем по направлению к месту занял около часа. Чем ближе мы подъезжали, тем понятнее была картины недавних событий. Навстречу нам двигалась разрозненная колонна автомобилей, бронетехники, танки и БТР. Часть техники была на жесткой сцепке. Примерно на полпути дороги до перевала Саланг, у поста охранения нас остановили, велели подождать, поскольку боевые действия прекратились и производилась эвакуация техники. Пришлось подчиниться, не смотря на то, что и у нас тоже была не прогулка на свежем воздухе. Через два часа дали разрешение на дальнейшее движение.

Душманы выбрали местом нападения на колонну извилистый участок дороги. На одном из поворотов стоял сгоревший танк, дальше на склоне обрыва к ручью – две сгоревшие автоцистерны. По всей видимости, их скинули туда, чтобы не мешали движению другой техники. Еще вчера мы здесь перекладывали участок трубопровода и видели подозрительных людей на вершине горного массива. Сгоревший танк не перекрывал дорогу и по всему было видно: танкисты выдвинулись на небольшую площадку для отражения нападения. По краю этой же площадки был проложен трубопровод. Танк стоял как раз на нем. Что послужило возгоранию, внешний обстрел или наезд – мы не знали. Башня танка была на месте, значит, детонации от снарядов, разорвавшихся внутри танка, не было или в танке не было снарядов. Часть асфальтированной дороги была черной от горевшего топлива автоцистерн и керосина, вытекающего из трубопровода.

Трубопровод был поврежден во многих местах, в основном наблюдались прострелы и последствия пожара. Чуть дальше от места боестолкновения из поврежденного трубопровода топливо текло в ручей. Радужные пятна были видны на воде. Работы предстояло много. В первую очередь следовало поставить задвижку на ровном участке, чтобы остановить вытекание топлива в ручей, потом провести демонтаж поврежденных труб. От пожара стыки части труб сплавились. Расстыковать их было невозможно. С демонтажем пришлось повозиться. Те трубы, которые попали под танк, вообще не подлежали демонтажу. Новую линию собрали относительно быстро. Что смогли сделали, собрали, посчитали сколько поменяли, получилось много, хорошо, что взяли КАМАЗ с трубами иначе бы, не хватило. Вернулись ближе к вечеру, после чего поступила команда на продолжение перекачки.

Относительно спокойным выдался июль. Дважды мы попадали под обстрел в вечернее время. При первых выстрелах весь экипаж команды с брони залезал внутрь БТР, а наводчик-оператор открывал огонь. Пострадавших не было. Цоканье пуль по броне не причиняло вреда экипажу, страдали трубы, подвешенные с двух сторон к БТР.

Местное население воспринимало нас не иначе как неизбежное зло. Война продолжалась четвертый год, обстановка даже в районах, подконтрольных 40-й армии и демократической власти Афганистана, оставалась крайне нестабильной. Более половины всех повреждений трубопровода являлось делом рук местного населения. Я выезжал утром на проверку участка трубопровода – все выглядело нормально, возвращался через четыре часа – бил фонтан, десятки людей шли с бидонами, банками, ведрами (у кого-что имелось), растекалось озеро керосина, из которого шло бойкое наполнение в принесенную тару. Подойти к месту с пробоиной было невозможно: кругом толпился народ. На окрики: «Разойтись», – никто не реагировал, помогала стрельба в воздух и то ненадолго. Людишки отходили метров на десять и ждали, когда мы начнем замену пробитой трубы. Поток топлива был постоянным перекачку никто не останавливал, да и как ее было остановить, если поток жидкости самотеком шел после перевала порядка 30-ти км. При демонтаже первого стыка из трубы поток хлестал метров пять в длину. Пока меняли трубу, топливо продолжало вытекать из трубопровода. Озерцо и лужи вокруг мгновенно начинали пополняться, и тут местные афганцы как по команде бросаются набирать вытекающее топливо, не обращая внимание на нас и иногда мешая завершить устранение аварии. Бедность толкала людей к такому занятию. Понять все это было можно и даже посочувствовать, но передо мной стояла другая задача – сохранить топливо для наших войск, доставить его на аэродром.

Вот так раз за разом, часто на одном и том же месте, как правило, перед Джабаль-ус-Сираджем приходилось производить замену труб. Проходил месяц, другой, ситуация менялась в худшую сторону. Местной население почувствовало «халяву». Можно было безнаказанно пробить трубопровод, запастись керосином, и дрова не надо покупать. Закончился запас – опять пошел и пробил. У меня сложилось впечатление, что мои перемещения отслеживаются. Проехал БТР с трубами вверх по серпантину, можно было пробивать трубу, было 3–4 часа, чтобы наполнить бидоны и банки топливом. Места аварий потемнели от пролитого топлива, земля уже не впитывала пролитое топливо.