Вот вы и я: подобье розы милой, Цветете вы и чувством, и красой; Я кипарис угрюмый и унылый, Воспитанный летами и грозой. И будет мне воспоминанье ваше, Подобно ей, свежо благоухать, При нем душе веселье будет краше, При нем душе отраднее страдать. Когда же вам сгрустнется, и случайно Средь ясных дней проглянет черный день, — Пускай мое воспоминанье тайно Вас осенит, как кипариса тень. 1835, Villa d'Este (близ Тиволи) KENNST DU DAS LAND?[1]{*}
Kennst du das Land, wo bluht Oranienbaum?[2]
Kennst du das Land, где фимиамом чистым Упоены воздушные струи, Где по холмам прохладным и тенистым Весна таит сокровища свои? Где негой роз и блеском их румянца Ковры лугов пестреют и цветут, И где срослись и злато померанца, И зелени душистый изумруд? Kennst du das Land, где север смотрит югом, Роскошно свеж, улыбчиво красив, И светлый брег зеленым полукругом Спускается на голубой залив? Там всё цветет, там всё благоухает! Счастливый мир волшебства и чудес! И на душу там что-то навевает Златые дни полуденных небес. Kennst du das Land, гнездо орлов и грома, Где бурь мирских безвестен ныне шум, Где дышит мир, где ум и сердце дома, И есть простор порыву чувств и дум? Там храм стоит, богам приют любимый Пред алтарем искусства и наук; Светло горит там пламенник, хранимый Заботливым служеньем нежных рук! Kennst du das Land, где пурпуром и златом Сгорает день в блистательном венце, И, тихо дня любуяся закатом, Красавица, с раздумьем на лице, С мольбой в глазах, с улыбкой умиленья, Душой глядит, как меркнет дня кумир? И ангел ей несет благословенья, Ей и земле даруя сладкий мир! Волшебная страна! предместье рая! Там день без туч, там радость без труда! Там царствует богиня молодая, Чужих небес прекрасная звезда! В полночное созвездье закатившись, Светло взошла над русскою землей, И, с звездною семьею породнившись, Она горит нам прелестью родной! Dahin, dahin,[1] Жуковский наш Торквато! Dahin, dahin, наш Тициан — Брюллов! Там Закипит в вас горячо и свято Живой восторг возвышенных трудов! Там мыслям есть гостеприимный гений, И есть привет фантазиям мечты! Для лиры там есть муза вдохновений, Для кисти есть харита красоты! <1836> ШУТКА{*}
Графиня! то-то на просторе Изъездили вы белый свет; Знакомы суша вам и море, Как бальный лаковый паркет. Вы с вихрями вальсировали По рытвинам валов морских, Когда вам бури бал давали Под вой оркестров громовых. Вы были в мире иноземцев, В столпосмешеньи языков, И в царстве белокурых немцев С оттенкой рыжих париков. Вы были там, где вечный кнастер Коптит умы и небеса, И каждый собеседник мастер Отмалчиваться три часа. Теперь вы человек ученый И многое могли узнать; Позвольте ж по причине оной Два-три вопроса вам задать: Скажите, в цветниках природы, Где ваша странствует звезда, Скажите — вкусны ль бутерброды И благовонна ль резеда? В той стороне, где Вертер жаркой, И не один, найдется вновь, Где между пивом и сигаркой И бродит и горит любовь, Скажите — многих ли баронов, Князей с землей и без земли, Немецких фофонов и фонов По-русски вы с ума свели? Стыдясь и глядя исподлобья, Скажите прямо, в простоте — Нашли ли где хоть тень подобья Вы вашей русской красоте? Я из берлоги вон ни пяди, Не то что вы! я домосед; Так просветите, бога ради, И дайте весть про белый свет. <1836> «СИНОНИМЫ: ГОСТИНАЯ, САЛОН...»{*}
Синонимы: гостиная, салон. Недоумением напрасно ты смущен: Гостиная — одно, другое есть салон. Гостиную найдешь в порядочном трактире, Гостиную найдешь и на твоей квартире, Салоны ж созданы для избранных людей. Гостиные видал и ты, Видок-Фиглярин, В гостиной можешь быть и ты какой-то барин, Но уж в салоне ты решительно лакей! 1836 Я ПЕРЕЖИЛ{*}
Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я; Теперь влачусь в одних пределах строгих Известного размера бытия. Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем всё ближе и темней. Усталых дум моих полет стал низок, И мир души безлюдней и бедней. Не заношусь вперед мечтою жадной, Надежды глас замолк, — и на пути, Протоптанном действительностью хладной, Уж новых мне следов не провести. Как ни тяжел мне был мой век суровый, Хоть житницы моей запас и мал, Но ждать ли мне безумно жатвы новой, Когда уж снег из зимних туч напал? По бороздам серпом пожатой пашни Найдешь еще, быть может, жизни след; Во мне найдешь, быть может, след вчерашний, — Но ничего уж завтрашнего нет. Жизнь разочлась со мной; она не в силах Мне то отдать, что у меня взяла, И что земля в глухих своих могилах Безжалостно навеки погребла. <1837> ТЫ СВЕТЛАЯ ЗВЕЗДА{*}
Ты светлая звезда таинственного мира, Когда я возношусь из тесноты земной, Где ждет меня тобой настроенная лира, Где ждут меня мечты, согретые тобой. Ты облако мое, которым день мой мрачен, Когда задумчиво я мыслю о тебе, Иль измеряю путь, который нам назначен, И где судьба моя чужда твоей судьбе. Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет, Когда на западе заботливого дня Мой отдыхает ум и сердце вечереет, И тени смертные снисходят на меня. <1837> НА ПАМЯТЬ{*}
В края далекие, под небеса чужие Хотите вы с собой на память перенесть О ближних, о стране родной живую весть, Чтоб стих мой сердцу мог, в минуты неземные, Как верный часовой, откликнуться: Россия! Когда беда придет, иль просто как-нибудь Тоской по родине заноет ваша грудь, Не ждите от меня вы радостного слова; Под свежим трауром печального покрова, Сложив с главы своей венок блестящих роз, От речи радостной, от песни вдохновенной Отвыкла муза: ей над урной драгоценной Отныне суждено быть музой вечных слез. Одною думою, одним событьем полный, Когда на чуждый брег вас переносят волны И звуки родины должны в последний раз Печально врезаться и отозваться в вас, На память и в завет о прошлом в мире новом Я вас напутствую единым скорбным словом, Затем, что скорбь моя превыше сил моих; И, верный памятник сердечных слез и стона, Вам затвердит одно рыдающий мой стих: Что яркая звезда с родного небосклона Внезапно сорвана средь бури роковой, Что песни лучшие поэзии родной Внезапно замерли на лире онемелой, Что пал во всей поре красы и славы зрелой Наш лавр, наш вещий лавр, услада наших дней, Который трепетом и сладкозвучным шумом От сна воспрянувших пророческих ветвей Вещал глагол богов на севере угрюмом, Что навсегда умолк любимый наш поэт, Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет. 1837 ПАМЯТИ ЖИВОПИСЦА ОРЛОВСКОГО{*}
Грустно видеть, Русь святая, Как в степенные года Наших предков удалая Изнемечилась езда. То ли дело встарь: телега, Тройка, ухарский ямщик; Ночью дуешь без ночлега, Днем же — высунув язык. Но зато как всё кипело Беззаботным удальством! Жизнь — копейка! бей же смело, Да и ту поставь ребром! Но как весело, бывало, Раздавался под дугой Голосистый запевало, Колокольчик рассыпной; А когда на водку гривны Ямщику не пожалеть, То-то песни заунывны Он начнет, сердечный, петь! Север бледный, север плоский, Степь, родные облака — Всё сливалось в отголоски, Где слышна была тоска; Но тоска — струя живая Из родного тайника, Полюбовная, святая, Молодецкая тоска. Сердце сердцу весть давало, И из тайной глубины Всё былое выкликало, И все слезы старины. Не увидишь, как проскачешь, И не чувствуешь скачков, Ни как сердцем сладко плачешь, Ни как горько для боков. А проехать ли случится По селенью в красный день? Наш ямщик приободрится, Шляпу вздернет набекрень. Как он гаркнет, как присвиснет Горячо по всем по трем, — Вороных он словно вспрыснет Вдохновительным кнутом. Тут знакомая светлица С расписным своим окном; Тут его душа девица С подаренным перстеньком. Поравнявшись, он немножко Вожжи в руки приберет, И растворится окошко, — Словно солнышко взойдет. И покажется касатка, Белоликая краса. Что за очи! за повадка! Что за русая коса! И поклонами учтиво Разменялися они, И сердца в них молчаливо Отозвалися сродни. А теперь, где эти тройки? Где их ухарский побег? Где ты, колокольчик бойкий, Ты, поэзия телег? Где ямщик наш, на попойку Вставший с темного утра, И загнать готовый тройку Из полтины серебра? Русский ям молчит и чахнет, От былого он отвык; Русским духом уж не пахнет, И ямщик уж не ямщик. Дух заморский и в деревне! И ямщик, забыв кабак, Распивает чай в харчевне Или курит в ней табак. Песню спеть он не сумеет, Нет зазнобы ретивой, И на шляпе не алеет Лента девицы мило́й. По дороге, в чистом поле Колокольчик наш заглох, И, невиданный дотоле, Молча тащится, трёх-трёх, Словно чопорный германец При ботфортах и косе, Неуклюжий дилижанец По немецкому шоссе. Грустно видеть, воля ваша, Как, у прозы под замком, Поэтическая чаша Высыхает с каждым днем; Как всё то, что веселило Иль ласкало нашу грусть, Что сыздетства затвердило Наше сердце наизусть, Все поверья, всё раздолье Молодецкой старины — Подъедает своеволье Душегубки-новизны. Нарядились мы в личины, Сглазил нас недобрый глаз, И Орловского картины — Буква мертвая для нас. Но спасибо, наш кудесник, Живописец и поэт, Малодушным внукам вестник. Богатырских оных лет! Русь былую, удалую Ты потомству передашь: Ты схватил ее живую Под народный карандаш. Захлебнувшись прозой пресной, Охмелеть ли захочу, И с мечтой из давки тесной На простор ли полечу, — Я вопьюсь в твои картинки Жаждой чувств и жаждой глаз, И творю в душе поминки. По тебе, да и по нас! Между 1832 и 1833 «НА РАДОСТЬ ПОЛУВЕКОВУЮ...»{*}
На радость полувековую Скликает нас веселый зов: Здесь с музой свадьбу золотую Сегодня празднует Крылов. На этой свадьбе — все мы сватья! И не к чему таить вину: Все заодно, все без изъятья, Мы влюблены в его жену. Длись счастливою судьбою, Нить любезных нам годов! Здравствуй с милою женою, Здравствуй, дедушка Крылов! И этот брак был не бесплодный! Сам Феб его благословил! Потомству наш поэт народный Свое потомство укрепил. Изба его детьми богата Под сенью брачного венца; И дети — славные ребята! И дети все умны — в отца! Длись судьбами всеблагими, Нить любезных нам годов! Здравствуй с детками своими, Здравствуй, дедушка Крылов! Мудрец игривый и глубокий, Простосердечное дитя, И дочкам он давал уроки, И батюшек учил шутя. Искусством ловкого обмана Где и кольнет из-под пера: Так Петр кивает на Ивана, Иван кивает на Петра. Длись счастливою судьбою, Нить любезных нам годов! Здравствуй с милою женою, Здравствуй, дедушка Крылов! Где нужно, он навесть умеет Свое волшебное стекло, И в зеркале его яснеет Суровой истины чело. Весь мир в руках у чародея, Все твари дань ему несут, По дудке нашего Орфея Все звери пляшут и поют. Длись судьбами всеблагими, Нить любезных нам годов! Здравствуй с детками своими, Здравствуй, дедушка Крылов! Забавой он людей исправил, Сметая с них пороков пыль; Он баснями себя прославил, И слава эта — наша быль. И не забудут этой были, Пока по-русски говорят: Ее давно мы затвердили, Ее и внуки затвердят. Длись счастливою судьбою, Нить любезных нам годов! Здравствуй с милою женою, Здравствуй, дедушка Крылов! Чего ему нам пожелать бы? Чтобы от свадьбы золотой Он дожил до алмазной свадьбы С своей столетнею женой. Он так беспечно, так досужно Прошел со славой долгий путь, Что до ста лет не будет нужно Ему прилечь и отдохнуть. Длись судьбами всеблагими, Нить любезных нам годов! Здравствуй с детками своими, Здравствуй, дедушка Крылов! Январь 1838 БРАЙТОН{*}
Сошел на Брайтон мир глубокий, И, утомившись битвой дня, Спят люди, нужды и пороки, И только моря гул широкий Во тьме доходит до меня. О чем ты, море, так тоскуешь? О чем рыданий грудь полна? Ты с тишиной ночной враждуешь, Ты рвешься, вопишь, негодуешь, На ложе мечешься без сна. Красноречивы и могучи Земли и неба голоса, Когда в огнях грохочут тучи И с бурей, полные созвучий, Перекликаются леса. Но всё, о море! всё ничтожно Пред жалобой твоей ночной, Когда смутишься вдруг тревожно И зарыдаешь так, что можно Всю душу выплакать с тобой. Осень 1838 САМОВАР {*}
(Семейству П. Я. Убри) Отечества и дым нам сладок и приятен.
Державин Приятно находить, попавшись на чужбину, Родных обычаев знакомую картину, Домашнюю хлеб-соль, гостеприимный кров, И сень, святую сень отеческих богов, — Душе, затертой льдом, в холодном море света, Где на родной вопрос родного нет ответа, Где жизнь обрядных слов один пустой обмен, Где ты везде чужой, у всех — monsieur N. N. У тихой пристани приятно отогреться, И в лица ближние доверчиво всмотреться, И в речи вслушаться, в которых что-то есть Знакомое душе и дней прошедших весть. Дни странника листам разрозненным подобны, Их разрывает дух насмешливый и злобный; Нет связи: с каждым днем всё сызнова живи, А жизнь и хороша преданьями любви, Сродством поверий, чувств, созвучьем впечатлений И милой давностью привычных отношений. В нас ум — космополит, но сердце — домосед: Прокладывать всегда он любит новый след, И радости свои все в будущем имеет; Но сердце старыми мечтами молодеет, Но сердце старыми привычками живет И радостней в тени прошедшего цветет! О, будь благословен, кров светлый и приютный, Под коим как родной был принят гость минутный! Где беззаботно мог он сердце развернуть И си́ротство его на время обмануть! Где любовался он с сознаньем и участьем Семейства милого согласием и счастьем, И видел, как цветут в безоблачной тиши Младые радости родительской души; Оттенки нежные и севера и юга, Различьем прелестей и сходством друг на друга Они любовь семьи и дому красота. Одна — таинственна, как тихая мечта, Иль ангел, облаком себя полузакрывший, Когда, ко праху взор и крылья опустивши, На рубеже земли и неба он стоит И, бедствиям земным сочувствуя, грустит. И много прелести в задумчивости нежной, В сей ясности, средь бурь житейских безмятежной, И в чистой кротости, которыми она, Как тихим заревом, тепло озарена! Другая — радостно в грядущее вступая, И знающая жизнь по первым утрам мая, На празднике весны в сияньи молодом Свежеет розою и вьется мотыльком. А третья — младший цвет на отрасли семейной, Пока еще в тени и прелестью келейной Растет и, на сестер догадливо смотря, Ждет, скоро ль светлым днем взойдет ее заря? У вас по-русски здесь — тепло и хлебосольно, И чувству и уму просторно и привольно; Не дует холодом ни в душу, ни в плеча, И сердце горячо, и печка горяча. Хоть вы причислены к Германскому Союзу, Германской чинности вы сбросили обузу. За стол не по чинам садитесь, и притом И лишний гость у вас не лишний за столом. Свобода — вот закон домашнего устава: Охота есть — болтай! и краснобаю слава! На ум ли лень найдет — немым себе сиди, И за словом в карман насильно не ходи! Вот день кончается в весельях и заботах; Пробил девятый час на франкфуртских воротах; Немецкой публики восторг весь истощив, Пропела Лёве ей последний свой мотив; Уж пламенный Дюран оставил поле брани, Где, рыцарь классиков, сражался он с Гернани; И, пиво осушив и выкурив табак, Уж Франкфурт, притаясь, надел ночной колпак. Но нас еще влечет какой-то силой тайной В знакомый тот приют, где с лаской обычайной Вокруг стола нас ждет любезная семья. Я этот час люблю, — едва ль не лучший дня, Час поэтический средь прозы черствых суток, Сердечной жизни час, веселый промежуток Между трудом дневным и ночи мертвым сном. Все счеты сведены, — в придачу мы живем; Забот житейских нет, как будто не бывало: Сегодня с плеч слегло, а завтра не настало. Час дружеских бесед у чайного стола! Хозяйке молодой и честь, и похвала! По-православному, не на манер немецкий, Не жидкий, как вода, или напиток детский, Но Русью веющий, но сочный, но густой, Душистый льется чай янтарного струей. Прекрасно!.. Но один встречаю недостаток: Нет, быта русского неполон отпечаток. Где ж самовар родной, семейный наш очаг, Семейный наш алтарь, ковчег домашних благ? В нем льются и кипят всех наших дней преданья, В нем русской старины живут воспоминанья; Он уцелел один в обломках прежних лет, И к внукам перешел неугасимый дед. Он русский рококо, нестройный, неуклюжий, Но внутренно хорош, хоть некрасив снаружи; Он лучше держит жар, и под его шумок Кипит и разговор, как прыткий кипяток. Как много тайных глав романов ежедневных, Животрепещущих романов, задушевных, Которых в книгах нет — как сладко ни пиши! Как много чистых снов девической души, И нежных ссор любви, и примирений нежных, И тихих радостей, и сладостно мятежных — При пламени его украдкою зажглось И с облаком паров незримо разнеслось! Где только водятся домашние пенаты, От золотых палат и до смиренной хаты, Где медный самовар, наследство сироты, Вдовы последний грош и роскошь нищеты, — Повсюду на Руси святой и православной Семейных сборов он всегда участник главный. Нельзя родиться в свет, ни в брак вступить нельзя, Ни «здравствуй!», ни «прощай!» не вымолвят друзья, Чтоб, всех житейских дел конец или начало, Кипучий самовар, домашний запевало, Не подал голоса и не созвал семьи. . . . . . . . . . . . . . Поэт сказал — и стих его для нас понятен: «Отечества и дым нам сладок и приятен!» Не самоваром ли — сомненья в этом нет — Был вдохновлен тогда великий наш поэт? И тень Державина, здесь сетуя со мною, К вам обращается с упреком и мольбою, И просит, в честь ему и православью в честь, Конфорку бросить прочь и — самовар завесть. 29 декабря 1838, Франкфурт ЛЮБИТЬ. МОЛИТЬСЯ. ПЕТЬ{*}
Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье Души, тоскующей в изгнании своем, Святого таинства земное выраженье, Предчувствие и скорбь о чем-то неземном, Преданье темное о том, что было ясным, И упование того, что будет вновь; Души, настроенной к созвучию с прекрасным, Три вечные струны: молитва, песнь, любовь! Счастлив, кому дано познать отраду вашу, Кто чашу радости и горькой скорби чашу Благословлял всегда с любовью и мольбой И песни внутренней был арфою живой! <1839> ПЕТЕРБУРГСКАЯ НОЧЬ{*}
Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Голубая, Неба северного дочь! После зноя тихо дремлет Прохлажденная земля; Не такая ль ночь объемлет Елисейские поля! Тени легкие, мелькая, В светлом сумраке скользят, Ночи робко доверяя То, что дню не говорят. Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Голубая, Неба северного дочь! Блещут свежестью сапфирной Небо, воздух и Нева, И, купаясь в влаге мирной, Зеленеют острова. Вёсел мерные удары Раздаются на реке И созвучьями гитары Замирают вдалеке. Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Голубая, Неба северного дочь! Как над ложем новобрачной Притаившиеся сны, Так в ночи полупрозрачной Гаснут звезды с вышины! Созерцанья и покоя Благодатные часы! Мирной ночи с днем без зноя Чудом слитые красы! Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Голубая, Неба северного дочь! Чистой неги, сладкой муки Грудь таинственно полна. Чу! волшебной песни звуки Вылетают из окна. Пой, красавица певица! Пой, залетный Соловей, Сладкозвучная царица Поэтических ночей! Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Голубая, Неба северного дочь! <1840> «СМЕРТЬ ЖАТВУ ЖИЗНИ КОСИТ, КОСИТ...»{*}
Смерть жатву жизни косит, косит И каждый день, и каждый час Добычи новой жадно просит И грозно разрывает нас. Как много уж имен прекрасных Она отторгла у живых, И сколько лир висит безгласных На кипарисах молодых. Как много сверстников не стало, Как много младших уж сошло, Которых утро рассветало, Когда нас знойным полднем жгло. А мы остались, уцелели Из этой сечи роковой, Но смертью ближних оскудели И уж не рвемся в жизнь, как в бой. Печально век свой доживая, Мы запоздавшей смены ждем, С днем каждым сами умирая, Пока не вовсе мы умрем. Сыны другого поколенья, Мы в новом — прошлогодний цвет: Живых нам чужды впечатленья, А нашим — в них сочувствий нет. Они, что любим, разлюбили, Страстям их — нас не волновать! Их не было там, где мы были, Где будут — нам уж не бывать! Наш мир — им храм опустошенный, Им баснословье — наша быль, И то, что пепел нам священный, Для них одна немая пыль. Так, мы развалинам подобны, И на распутии живых Стоим, как памятник надгробный Среди обителей людских. <1841> ДОРОЖНАЯ ДУМА{*}
Опять я на большой дороге, Стихии вольной гражданин, Опять в кочующей берлоге Я думу думаю один. Мне нужно это развлеченье, Усталость тела и тоска, И неподвижное движенье, Которым зыблюсь я слегка. В них возбудительная сила, В них магнетический прилив, И жизни потаенной жила Забилась вдруг на их призыв. Мир внешний, мир разнообразный Не существует для меня: Его явлений зритель праздный, Не различаю тьмы от дня. Мне всё одно: улыбкой счастья День обогреет ли поля, Иль мрачной ризою ненастья Оделись небо и земля; Сменяясь панорамой чудной, Леса ли, горы в стороне, Иль степью хладной, беспробудной Лежит окрестность в мертвом сне; Встают ли села предо мною, Святыни скорби и труда, Или с роскошной нищетою В глазах пестреют города! Мне всё одно: обратным оком В себя я тайно погружен, И в этом мире одиноком Я заперся со всех сторон. Мне любо это заточенье, Я жизнью странной в нем живу: Действительность в нем — сновиденье, А сны я вижу наяву! 22 сентября 1841 РУССКИЕ ПРОСЕЛКИ{*}
Скажите, знаете ль, честны́е господа, Что значит русскими проселками езда? Вам сплошь Европа вся из края в край знакома: В Париже, в Лондоне и в Вене вы как дома. Докатитесь туда по гладкому шоссе, И думаете вы, что так и ездят все, И все езжали так; что, лежа, как на розах, Род человеческий всегда езжал в дормёзах И что, пожалуй, наш родоначальник сам Не кто иной, как всем известный Мак-Адам. Счастливцы (как бы вам завербоваться в секту?), Россию знаете по Невскому проспекту Да по симбирскому бурмистру, в верный срок К вам привозящему ваш годовой оброк. Вам жить легко. Судьба вам служит по контракту, И вас возить должна всё по большому тракту. Для вас проселков нет. Всегда пред вами цель, Хотя б вы занеслись за тридевять земель. Нет, вызвал бы я вас на русские проселки, Чтоб о людском житье прочистить ваши толки. Тут мир бы вы другой увидели! Что шаг, То яма, косогор, болото иль овраг. Я твердо убежден, что со времен потопа Не прикасалась к ним лопата землекопа. Как почву вывернул, размыл и растрепал С небес сорвавшийся сей водяной обвал, Так и теперь она вся в том же беспорядке, Вся исковеркана, как в судорожной схватке. Дорога лесом ли? Такие кочки, пни, Что крепче свой язык к гортани ты прильпни — Не то такой толчок поддаст тебе, что ой-ли! И свой язык насквозь прокусишь ты. Рекой ли Дорога? Мост на ней уж подлинно живой: Так бревна взапуски и пляшут под тобой, И ты того и жди, что из-за пляски этой К русалкам попадешь с багажем и каретой. Есть перевоз ли? Плот такое уж гнилье, Что только бабам мыть на нем свое белье. Кому на казнь даны чувствительные нервы (Недуг новейших дней), тому совет мой первый: Проселком на Руси не ездить никогда. Пройди сто верст пешком; устанешь — не беда: Зато ты будешь цел и с нервами в покое; Не будет дергать их, коробить в перебое, И не начнешь всердцах, забыв и страх и грех, Как Демон Пушкина, злословить всё и всех. Опасность я видал, и передряг немало На суше и водах в мой век мне предстояло. Был Бородинский день, день жаркий, боевой, Французское ядро визжало надо мной, И если мирного поэта пожалело, Зато хоть двух коней оно под ним заело. Я на море горел, и сквозь ночную тьму (Не мне бы тут стоять, а Данте самому), Не сонный, наяву, я зрел две смерти рядом, И каждую с своим широкозевным адом: Один весь огненный и пышущий, другой — Холодный, сумрачный, бездонный и сырой; И оставалось мне на выбор произвольный Быть гусем жареным иль рыбой малосольной. Еще есть черная отметка на счету. Двух паровозов, двух волканов на лету Я видел сшибку: лоб со лбом они столкнулись, И страшно крякнули, и страшно пошатнулись — И смертоносен был напор сих двух громад. Вот вам живописал я свой и третий ад. Но это случаи, несчастье, приключенье, А здесь — так быть должно, такое заведенье, Порядок искони, нормальный, коренной, Чтоб быть, как на часах, бессменно пред бедой, И если выйдешь сух нечаянно от Сциллы, То у Харибды ждать увечья иль могилы. Проселки — ад земной; но русский бог велик! Велик — уж нечего сказать — и наш ямщик. Сентябрь 1841 НАТАЛИИ НИКОЛАЕВНЕ ПУШКИНОЙ{*}
На память обо мне, когда меня не будет, Впишите в книгу: здесь он был мне верный друг, И там меня в своих молитвах не забудет, И там он будет мой. А вы, когда досуг Украдкой даст вам час, чтобы побыть с собою, На эти белые и свежие листы Переносите вы свободною рукою Дневную исповедь, заметки и мечты, Свои невольные и вольные ошибки, Надежды, их обман, и слезы, и улыбки, И вспышки тайные сердечного огня, От коих нехотя вдруг щечки покраснеют; Записывайте здесь живую повесть дня, И всё, что скажут вам, и то, чего не смеют Словами вымолвить, но взор договорит, И всё, что в вас самих таинственно молчит. Но будьте искренны, — нас искренность спасает. Да не лукавит в вас ни чувство, ни язык, И вас заранее прощеньем разрешает Ваш богомол и духовник. 1841 КОМАР И КЛОП{*}
Комар твой не комар, а разве клоп вонючий; Комар остряк, шалун и бойкий и летучий, Воздушная юла, крылатый бес, пострел; Нет дома, нет палат, куда б он не влетел. Со всеми и везде он нагло куралесит: И дразнит, и язвит, и хоть кого так взбесит. А то, что с нежною любовью создал ты, Чтоб в чаде вылились отцовские черты, Сей отпечаток твой и вывеска живая Есть злая гадина, без крыльев и немая; Ее разводит вонь, нечистота и тьма. Сей дряни входа нет в опрятные дома, А разве в грязную и подлую конуру, Где производишь ты свою литературу. 1842 ЛИСТУ{*}
Когда в груди твоей — созвучий Забьет таинственный родник И на чело твое из тучи Снисходит огненный язык; Когда, исполнясь вдохновенья, Поэт и выспренний посол! Теснишь души, своей виденья Ты в гармонический глагол, — Молниеносными перстами Ты отверзаешь новый мир, И громкозвучными волнами Кипит, как море, твой клавир; И в этих звуках скоротечных, На землю брошенных тобой, Души бессмертной, таинств вечных Есть отголосок неземной. 1842 НОЧЬ В PEBEJlЕ {*}
(Посвящается княгине Е. H. Мещерской)1 Что ты, в радости ль, во гневе ль, Море шумное, бурлишь И, как тигр, на старый Ревель Волны скалишь и рычишь? Разыгрался зверь косматый, Страшно на дыбы прыгнул, Хлещет гривою мохнатой, Ноздри влажные раздул. Что за грозная картина, Что за прелесть, что за страх! Взвыла дикая пучина, Взрогнув в темных глубинах. 2 Что ж ты, море, так бушуешь? Словно шабаш ведьм ночных! Про кого ты там колдуешь, Ночью, в чане волн седых? Про того ли про Кащея, Что, не принятый землей, Ждет могилы, сиротея. Не мертвец и не живой. Дней Петровых современник, Взяли в плен его враги, И по смерти всё он пленник За грехи и за долги. Ты поведай, скоро ль сбросит Он курчавый свой парик И земную цепь износит, Успокоенный старик? Вал за валом ты торопишь, Стон за стоном издаешь, Но о чем и что ты вопишь, Уж никак не разберешь. Молча, думою прилежной Каждый звук я твой ловлю, И тоски твоей мятежной Я бессонницу делю. В этих воплях и заклятьях Есть таинственный язык; Но, в земных своих понятьях, Кто из смертных их проник? 3 Иль с Бригитой и Олаем Ты, мешая быль и ложь, Неумолкным краснобаем Речи странные ведешь? Про загадки, про затеи, Битвы, игры и пиры Богатырской эпопеи Поэтической поры; Про былые непогоды, Про наезды, про разбой, Про столетья, про народы, Пережитые тобой. Да, на радость и на горе, На людские суеты, Заколдованное море, Вдоволь нагляделось ты. Много сонмищ пировало За трапезою твоей, Много ядер прожужжало По стеклу твоих зыбей, Много трупов, много злата, Много бедствий и добра Затопила без возврата Равнодушных волн игра. 4 Да и ты, теперь опальный, А когда-то боевой, Ревель, рыцарь феодальный Под заржавевшей броней, Ты у моря тихо дремлешь Под напевами волны, Но сквозь сон еще ты внемлешь Гул геройской старины. Ты не праздно век свой прожил И в руке держал булат; То соседов ты тревожил, То соседями был сжат. Много бурь и много славы Пало на главу твою; О тебе не раз державы Переведались в бою. Смелый Карл и Петр могучий, Разгоревшие враждой, Как две огненные тучи, Разразились над тобой. Я люблю твоих обломков Окровавленную пыль; В них хранится для потомков Благородных предков быль. Эти язвы и седины — Украшенье городов: В них минувшего помины, В них помазанье веков. Ревель датский, Ревель шведский, Ревель русский! — Тот же ты! И Олай твой молодецкий Гордо смотрит с высоты. <1844> «УЖ НЕ ЗА МНОЙ ЛИ ДЕЛО СТАЛО?..»{*}
Уж не за мной ли дело стало? Не мне ль пробьет отбой? И с жизненной бразды Не мне ль придется снесть шалаш мой и орало И хладным сном заснуть до утренней звезды? Пока живется нам, всё мним: еще когда-то Нам отмежует смерть урочный наш рубеж; Пусть смерть разит других, но наше место свято, Но жизни нашей цвет еще богат и свеж. За чудным призраком, который всё нас манит И многое еще сулит нам впереди. Бежим мы — и глаза надежда нам туманит, И ненасытный пыл горит у нас в груди. Но вот ударит час, час страшный пробужденья; Прозревшие глаза луч истины язвит, И призрак — где ж его и блеск, и обольщенья? Он, вдруг окостенев, как вкопанный стоит. С закрытого лица подъемлет он забрало — И видим мы не жизнь, а смерть перед собой. Уж не за мной ли дело стало? Теперь не мне ль пробьет отбой? <1845> «К УСОПШИМ ЛЬНЕТ, КАК ЧЕРВЬ, ФИГЛЯРИН НЕОТВЯЗНЫЙ…»{*}
К усопшим льнет, как червь, Фиглярин неотвязный. В живых ни одного он друга не найдет; Зато, когда из лиц почетных кто умрет, Клеймит он прах его своею дружбой грязной. — Так что же? Тут расчет: он с прибылью двойной, Презренье от живых на мертвых вымещает, И чтоб нажить друзей, как Чичиков другой, Он души мертвые скупает. <1845> ХАВРОНЬЯ{*}
Свинья в театр когда-то затесалась И хрюкает себе — кому хвалу, Кому хулу. Не за свое взялась, хавронья; ты зазналась. Театр не по тебе, — ты знай свой задний двор, Где, не жалея рыла, Ты с наслажденьем перерыла Навоз и сор. Какой ты знаешь толк в искусстве, в песнопеньях? Ушам твоим понять их не дано; В твоих заметках и сужденьях И брань, и похвала — всё хрюканье одно. В роскошный тот цветник, где, в изобильи милом, По вкусам и глазам разбросаны цветы, Незваная, с своим поганым рылом Не суйся ты. И в розе прелесть есть, и прелесть есть в лилее. Та яркостью берет, а эта чистотой. Соперницы ль они? Одна ль другой милее? Нет нужды! Радуйтесь и тою, и другой. Но мой совет цветам: гнать от себя хавронью И хрюканьем ее себя не обольщать; Она лишь может их обдать своею вонью И грязною своей щетиной замарать. <1845> ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ{*}
Я знал давно, что подл Фиглярин, Что он поляк и русский сплошь, Что завтра будет он татарин, Когда б за то ему дать грош; Я знал, что пошлый он писатель, Что усыпляет он с двух строк, Что он доносчик и предатель И мелкотравчатый Видок; Что на все мерзости он падок, Что совесть в нем истертый знак, Что он душой и рожей гадок; Но я не знал, что он дурак. Теперь и в том я убедился. Улика важная: нахал, Спасибо, сам проговорился И в глупости расписку дал. Сказал я как-то мимоходом, И разве в бровь, не прямо в глаз, Что между авторским народом Шпионы завелись у нас; Что там, где им изменит сила С лица на недруга напасть, Они к нему подходят с тыла И за собою тащат в часть; Что страшен их не бой журнальный, Но что они опасны нам, Когда жандарм или квартальный В их эпиграммах пополам. Ему смолчать бы, как смолчали Другие, закусив язык. Не все ж бы тотчас угадали, Кто целью был моих улик. Но он не вытерпел, ответил И сдуру ясно доказал, Что хоть в кого бы я ни метил, А прямо в лоб ему попал. 1845 (?) «НАШИ ДАЧИ ХОРОШИ...»{*}
Наши дачи хороши, Живописные созданья; Одного в них нет: души, Жизни теплого дыханья. Жизнью блещет, а мертво, Всюду труд, а не свобода, Всё работа, мастерство, Рукодельная природа. Что-то будто лес кругом, Что-то вроде солнца, что-то Смотрит пестрым цветником, А на деле всё болото. Загляденье близь и даль, Всё Рюйсдалева картина! Но Рюйсдаль, хоть и Рюйсдаль, Не природа, а холстина. Декорация для глаз, Обольщенных чувств приманка: Что лицом, то напоказ, Но зато что за изнанка! Светел день; но подождем, Бог пока дает нам вёдро, Что-то будет под дождем, Как польются с неба вёдра? Всё обхватит влажный мрак, Полиняет и промокнет, Пропадет наружный лак, Ярких красок блеск поблёкнет. Как ни грустно, как ни жаль, Брось ландшафт хоть из окошка, И хваленый твой Рюйсдаль Просто мокрая ветошка. 1845 (?) РИМ{*}
Рим! всемогущее, таинственное слово! И вековечно ты, и завсегда ты ново! Уже во тьме времен, почивших мертвым сном, Звучало славой ты на языке земном. Народы от тебя, волнуясь, трепетали, Тобой исписаны всемирные скрижали; И человечества след каждый, каждый шаг Стезей трудов и жертв, и опытов, и благ, И доблесть каждую, и каждое стремленье Мысль светлую облечь в высокое служенье, Всё, что есть жизнь ума, всё, что души есть страсть — Искусство, мужество, победа, слава, власть, — Всё выражало ты живым своим глаголом, И было ты всего великого символом. Мир древний и его младая красота, И возмужавший мир под знаменем креста, С красою строгою и нравственным порядком, Не на тебе ль слились нетленным отпечатком? Державства твоего свершились времена; Другие за тобой слова и имена, Мирского промысла орудья и загадки, И волновали мир, и мир волнуют шаткий. Уж не таишь в себе, как в урне роковой, Ты жребиев земли, покорной пред тобой, И человечеству, в его стремленьи новом, Звучишь преданьем ты, а не насущным словом. В тени полузакрыт всемирный великан: И форум твой замолк, и дремлет Ватикан. Но избранным душам, поэзией обильным, И ныне ты еще взываешь гласом сильным. Нельзя — хоть между слов тебя упомянуть, Хоть мыслью по тебе рассеянно скользнуть, Чтоб думой скорбною, высокой и спокойной Не обдало души, понять тебя достойной. <1846> ТРОПИНКА{*}
Когда рассеянно брожу без цели, Куда глаза глядят и не глядят, И расстилаются передо мной На все четыре стороны свободно Простор и даль, и небосклон широкой, — Как я люблю нечаянно набресть На скрытую и узкую тропинку, Пробитую средь жатвы колосистой! Кругом меня волнами золотыми Колышется колосьев зыбких море, И свежею, головкой васильки Мне светятся в его глубоком лоне, Как яхонтом блистающие звезды. Картиной миловидною любуясь, Я в тихое унынье погружаюсь, И на меня таинственно повеет Какой-то запах милой старины; Подъятые неведомою силой С глубокого, таинственного дна, В душе моей воспоминанья-волны Потоком свежим блещут и бегут; И проблески минувших светлых дней По лону памяти моей уснувшей Скользят — и в ней виденья пробуждают. Так в глубине небес, порою летней, Когда потухнет ярко-знойный день, Средь тьмы ночной зарница затрепещет, И вздрогнет тьма, обрызганная блеском. Таинственно во мне и предо мной Минувшее слилося с настоящим; И вижу ли, иль только вспоминаю, И чувством ли, иль памятью живу, В моем немом и сладком обаяньи Отчета дать себе я не могу. Мне кажется, что по тропинке этой Не в первый раз брожу, что я когда-то Играл на ней младенцем беззаботным, Что юношей, тревог сердечных полным, Влачил по ней тоскующие думы, Незрелые и темные желанья, И радости, и слезы, и мечты. Передо мной не та же ль жатва зрела? Не так же ли волнами золотыми Она кругом, как море, трепетала, И, яхонтом блистающие звезды, Не те же ли светлели мне цветы? О, как любовь моя неистощима, Как неизменно свежи, вечно новы Дары твои, всещедрая природа! В их роскоши, в их неге, в изобильи Нет бедственной отравы пресыщенья, И на одном твоем цветущем лоне Не старится и чувством не хладеет С днем каждым увядающий печально, К утратам присужденный человек. Едва к тебе с любовью прикоснешься, И свежесть первобытных впечатлений По чувствам очерствевшим разольется, И мягкостью и теплотою прежней Разнежится унылая душа. Сердечные преданья в нас не гаснут, — Как на небе приметно иль незримо Неугасимою красою звезды Равно горят и в вёдро и в ненастье, Так и в душе преданья в нас не гаснут; Но облака житейских непогод От наших чувств их застилают мраком, И только в ясные минуты жизни, Когда светло и тихо на душе, Знакомые и милые виденья На дне ее отыскиваем мы. И предо мной разодралась завеса, Скрывавшая минувшего картину, И всё во мне воскресло вместе с нею, И всё внезапно в жизни и в природе Знакомое значенье обрело. И светлый день, купающийся мирно В прозрачной влаге воздуха и неба, И с тесною своей тропинкой жатва, И в стороне младой сосновой рощей Увенчанный пригорок — есть на всё В душе моей сочувствие и отзыв; И радостно, в избытке чувств и жизни, Я упиваюсь воздухом и солнцем, И с жадностью младенческой кидаюсь На яркие и пестрые цветы. Но этими цветами, как бывало, Не стану я уж ныне украшать Алтарь моих сердечных поклонений, Из них венки не соплету кумирам Моей мечты слепой и суеверной, Не обовью роскошным их убором Веселой чаши дружеского пира: Мои пиры давно осиротели, И недопитые бокалы грустно Стоят и ждут гостей уж безвозвратных. Нет, ныне я с смиренным умиленьем Вас принесу, любимые цветы, На тихие могилы милых ближних, Вас посвящу с признательною думой Минувшему и памяти о нем. Вот редкие и тайные минуты, Когда светло и тихо на душе, И милые, желанные виденья Из сумраков вечерних восстают. Август 1848 СУМЕРКИ{*}
Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?
Державин Когда бледнеет день, и сумрак задымится, И молча на поля за тенью тень ложится, В последнем зареве сгорающего дня Есть сладость тайная и прелесть для меня. Люблю тогда один, без цели, тихим шагом, Бродить иль по полю, иль в роще за оврагом. Кругом утихли жизнь и бой дневных работ; Заботливому дню на смену ночь идет, И словно к таинству природа приступила, И ждет, чтобы зажглись небес паникадила. Брожу задумчиво, и с сумраком полей Сольются сумерки немой мечты моей. И только изредка звук дальний, образ смутный По сонному уму прорежет след минутный И мир действительный напомнит мне слегка. Чу! песня звонкая лихого ямщика С дороги столбовой несется. Парень бойкой, Поет и правит он своей задорной тройкой. Вот тусклый огонек из-за окна мелькнул, Тут голосов людских прошел невнятный гул, Там жалобно завыл собаки лай нестройный — И всё опять замрет в околице спокойной. А тут нежданный стих, неведомо с чего, На ум мой налетит и вцепится в него; И слово к слову льнет, и звук созвучья ищет, И леший звонких рифм юлит, поет и свищет. Сентябрь 1848 ЗИМА{*}
В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет, И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном. Ноябрь 1848 ПЕСНЬ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В. А. ЖУКОВСКОГО{*}
В этот день дал бог нам друга — И нам праздник этот день! Пусть кругом снега и вьюга И январской ночи тень; Ты, Вьельгорский, влагой юга Кубок северный напень! Все мы выпьем, все мы вскроем Дно сердец и кубков дно В честь того, кого запоем Полюбили мы давно! Будь наш тост ему отраден, И от города Петра Пусть отгрянет в Баден-Баден Наше русское ура! Он чудесный дар имеет Всех нас спаивать кругом: Душу он душою греет, Ум чарует он умом И волшебно слух лелеет Упоительным стихом. И под старость духом юный, Он всё тот же чародей! Сладкой песнью дышат струны, И душа полна лучей. Будь наш тост ему отраден, И от города Петра Пусть отгрянет в Баден-Баден Наше русское ура! Нас судьбы размежевали, Брошен он в чужой конец; Но нас чувства с ним связали, Но он сердцем нам близнец; Ни разлуки нет, ни дали Для сочувственных сердец. Нежной дружбы тайной силой И судьбе наперелом В нас заочно — друг наш милый, И мы жизнью сердца — в нем. Будь наш тост ему отраден, И от города Петра Пусть отгрянет в Баден-Баден Наше русское ура! Тихо-радостной тоскою В этот час объятый сам, Может статься, он мечтою К нам прильнул и внемлет нам, И улыбкой и слезою Откликается друзьям! Радость в нем с печалью спорит, Он и счастлив и грустит, Нашим песням молча вторит И друзей благодарит. Будь наш тост ему отраден, И от города Петра Пусть отгрянет в Баден-Баден Наше русское ура! Январь 1849 СТЕПЬ{*}
Бесконечная Россия Словно вечность на земле! Едешь, едешь, едешь, едешь, Дни и версты нипочем! Тонут время и пространство В необъятности твоей. Степь широко на просторе Поперек и вдоль лежит, Словно огненное море Зноем пышет и палит. Цепенеет воздух сжатый, Не пахнет на душный день С неба ветерок крылатый, Ни прохладной тучки тень. Небеса, как купол медный, Раскалились. Степь гола; Кое-где пред хатой бедной Сохнет бедная ветла. С кровли аист долгоногой Смотрит, верный домосед; Добрый друг семьи убогой, Он хранит ее от бед. Шагом, с важностью спокойной Тащут тяжести волы; Пыль метет метелью знойной, Вьюгой огненной золы. Как разбитые палатки На распутий племен — Вот курганы, вот загадки Неразгаданных времен. Пусто всё, однообразно, Словно замер жизни дух; Мысль и чувство дремлют праздно, Голодают взор и слух. Грустно! Но ты грусти этой Не порочь и не злословь: От нее в душе согретой Свято теплится любовь. Степи голые, немые, Всё же вам и песнь, и честь! Всё вы — матушка Россия, Какова она ни есть! Июнь 1849 БОСФОР{*}
У меня под окном, темной ночью и днем, Вечно возишься ты, беспокойное море; Не уляжешься ты, и, с собою в борьбе, Словно тесно тебе на свободном просторе. О, шуми и бушуй, пой и плачь, и тоскуй, Своенравный сосед, безумолкное море! Наглядеться мне дай, мне наслушаться дай, Как играешь волной, как ты мыкаешь горе. Всё в тебе я люблю. Жадным слухом ловлю Твой протяжный распев, волн дробящихся грохот, И подводный твой гул, и твой плеск, и твой рев, И твой жалобный стон, и твой бешеный хохот. Глаз с тебя не свожу, за волнами слежу; Тишь лежит ли на них, нежно веет ли с юга, — Все слились в бирюзу; но, почуя грозу, Что с полно́чи летит, — почернеют с испуга. Всё сильней их испуг, и запрыгают вдруг, Как стада диких коз по горам и стремнинам; Ветер роет волну, ветер мечет волну, И беснуется он по кипящим пучинам. Но вот буйный уснул; волн смирился разгул, Только шаткая зыбь всё еще бродит, бродит; Море вздрогнет порой — как усталый больной, Облегчившись от мук, дух с трудом переводит. Каждый день, каждый час новым зрелищем нас Манит в чудную даль голубая равнина: Там, в пространстве пустом, в углубленьи морском, Всё — приманка глазам, каждый образ — картина. Паруса распустив, как лего́к и красив Двух стихий властелин, величавый и гибкой, Бриг несется — орлом средь воздушных равнин, Змий морской — он скользит по поверхности зыбкой. Закоптив неба свод, вот валит пароход, По покорным волнам он стучит и колотит; Огнедышащий кит, море он кипятит, Бой огромных колес волны в брызги молотит. Не под тенью густой, — над прозрачной волной Собирается птиц среброперая стая; Все кружат на лету; то махнут в высоту, То, спустившись, нырнут, грустный крик испуская. От прилива судов со всемирных концов Площадь моря кипит многолюдным базаром; Здесь и север, и юг, запад здесь и восток — Все приносят оброк разнородным товаром. Вот снуют здесь и там — против волн, по волнам, Челноки, каики вереницей проворной; Лиц, одежд пестрота; всех отродий цвета, Кож людских образцы: белой, смуглой и черной. Но на лоно земли сон и мрак уж сошли; Только море не спит и рыбак с ним не праздный; Там на лодках, в тени, загорелись огни; Опоясалась ночь словно нитью алмазной. Нет пространству границ! Мыслью падаешь ниц — И мила эта даль, и страшна бесконечность! И в единый симво́л, и в единый глагол Совмещается нам — скоротечность и вечность. Море, с первого дня ты пленило меня! Как полюбишь тебя — разлюбить нет уж силы; Опостылит земля — и леса, и поля, Прежде милые нам, после нам уж не милы; Нужны нам: звучный плеск, разноцветный твой блеск, Твой прибой и отбой, твой простор и свобода; Ты природы душа! Как ни будь хороша, — Где нет жизни твоей — там бездушна природа! 1849 НОЧЬ НА БОСФОРЕ{*}
На луну не раз любовался я, На жемчужный дождь светлых струй ея, Но другой луны, но других небес Чудный блеск раскрыл — новый мир чудес; Не луну я знал — разве тень луны, Красотам ночей я не знал цены. Я их здесь узнал; здесь сказалось мне Всё, что снится нам в баснословном сне; Смотришь — ночь не ночь, смотришь — день не день; Голубой зарей блещет ночи тень. Разглядеть нельзя в голубой дали: Где конец небес, где рубеж земли? Вспыхнул свод небес под огнем лампад; Всех красавиц звезд не обхватит взгляд, И одна другой веселей горит И на нас милей и нежней глядит. Вот одна звезда из среды подруг Покатилась к нам и погасла вдруг. Чешуей огня засверкал Босфор, Пробежал по нем золотой узор. Средь блестящих скал великан утес Выше всех чело и светлей вознес; Кипарис в тени серебром расцвел, И блестят верхи минаретных стрел. Скорлупой резной чуть струю задев, Промелькнул каик. Перл восточных дев Невидимкой в нем по волнам скользит; С головы до ног тканью стан обвит; И, дремотой чувств услаждая лень, Пронеслась она, как немая тень. Золотые сны, голубые сны Сходят к нам с небес на лучах луны. Негой дышит ночь! что за роскошь в ней! Нет, нигде таких не видать ночей! И молчит она, и поет она, И душе одной ночи песнь слышна. 1849 ПАЛЕСТИНА{*}
Свод безоблачно синий Иудейских небес, Беспредельность пустыни, Одиноких древес, Пальмы, маслины скудной Бесприютная тень, Позолотою чудной Ярко блещущий день. По степи — речки ясной Не бежит полоса, По дороге безгласной . Не слыхать колеса. Только с ношей своею (Что ему зной и труд!), Длинно вытянув шею, Выступает верблюд. Ладия и телега Беспромышленных стран, Он идет до ночлега, Вслед за ним караван Иль, бурнусом обвитый, На верблюде верхом Бедуин сановитый, Знойно смуглый лицом. Словно зыбью качаясь, Он торчит и плывет, На ходу подаваясь То назад, то вперед. Иль промчит кобылица Шейха с длинным ружьем, Иль кружится, как птица, Под лихим седоком. Помянув Магомета, Всадник, встретясь с тобой, К сердцу знаком привета Прикоснется рукой. Полдень жаркий пылает, Воздух — словно огонь; Путник жаждой сгорает И томящийся конь. У гробницы с чалмою Кто-то вырыл родник; Путник жадной душою К хладной влаге приник. Благодетель смиренный! Он тебя от души Помянул освеженный В опаленной глуши. Вот под сенью палаток Быт пустынных племен; Женский склад — отпечаток Первобытных времен. Вот библейского века Верный сколок: точь-в-точь Молодая Ревекка, Вафуилова дочь. Голубой пеленою Стан красивый сокрыт; Взор восточной звездою Под ресницей блестит. Величаво-спокойно Дева сходит к ключу; Водонос держит стройно, Прижимая к плечу. В поле кактус иглистый Распускает свой цвет. В дальней тьме — каменистый Аравийский хребет. На вершинах суровых Гаснет день средь зыбей То златых, то лиловых, То зеленых огней. Чудно блещут картины Ярких красок игрой. Светлый край Палестины! Упоенный тобой, Пред рассветом, пустыней Я несусь на коне Богомольцем к святыне, С детства родственной мне. Шейх с летучим отрядом Мой дозор боевой; Впереди, сзади, рядом Вьется пестрый их рой. Недоверчиво, взгляды Озирают вокруг: Хищный враг из засады Не нагрянет ли вдруг? На пути, чуть пробитом Средь разорванных скал, Конь мой чутким копытом По обломкам ступал. Сон под звездным наметом; Запылали костры; Сон тревожит налетом Вой шакалов с горы. Эпопеи священной Древний мир здесь разверст: Свиток сей неизменный Начертал божий перст. На Израиль с заветом Здесь сошла божья сень; Воссиял здесь рассветом Человечества день. Край святой Палестины, Край чудес искони! Горы, дебри, равнины, Дни и ночи твои, Внешний мир, мир подспудный, Всё, что было, что есть, — Всё поэзии чудной Благодатная весть. И, в ответ на призванье, Жизнь, горе́ возлетев, Жизнь-одно созерцанье И молитвы напев. Отблеск светлых видений На душе не угас; Дни святых впечатлений, Позабуду ли вас? 1850 (?) ПРОЕЗД ЧЕРЕЗ ФРАНЦИЮ В 1851 ГОДУ{*}
Когда железные дороги Избороздили целый свет, И колымажные берлоги — «Дела давно минувших лет», Когда и лошадь почтовая — Какой-то миф, как Буцефал, И кучер, мумия живая, Животным допотопным стал, — Тогда, хандрою и недугом Страдая, прячась от людей, Я по шоссе тащился цугом В рыдване прадедовских дней. И, распростившись с брегом финским, Я от родного рубежа Петром Иванычем Добчи́нским Достиг местечка Парижа́. Зато на станцию приеду — Что за возня, за беготня? Все смотрят, все ведут беседу Про мой рыдван и про меня. Я цель всеобщего вопроса: Что за урод тут, что за черт? Жандарм пришел, глядит он косо И строго требует паспо́рт. Он весь встревожен: не везу ли В карете пушки я тайком? Не адский ли снаряд? и пули В нем не набиты ли битком? Не еду ль я мутить Вандею? Коню троянскому под стать, В карете, может быть, имею Бивакирующую рать? Из зависти к Наполеону И чтоб потешить англичан, Уж не Вандомскую ль колонну Украл и сунул я в рыдван? Жандарм пугливыми глазами Бурбоном рад признать меня, Хоть нос мой, знаете вы сами, Совсем бурбонским не родня. В сарае затерялась сбруя, Все почтальоны на боку, А кони, на траве пируя, Давно в бессрочном отпуску. Всё разбрелось, пришло в упадок; И часто я полсуток жду, Пока не приведут в порядок Всю дожелезную езду. Что шаг, то новая помеха, И смех и горе! Вовсе нет! Другим смешно, мне ж не до смеха, Я жертвой всех дорожных бед. Измучился Улисс несчастный; Да и теперь, как вспомню я О вашей «Франции прекрасной», Коробит и тошнит меня. 1851 МАСЛЕНИЦА НА ЧУЖОЙ СТОРОНЕ{*}
Здравствуй, в белом сарафане Из серебряной парчи! На тебе горят алмазы, Словно яркие лучи. Ты живительной улыбкой, Свежей прелестью лица Пробуждаешь к чувствам новым Усыпленные сердца! Здравствуй, русская молодка, Раскрасавица-душа, Белоснежная лебедка, Здравствуй, матушка зима! Из-за льдистого Урала Как сюда ты невзначай, Как, родная, ты попала В бусурманский этот край? Здесь ты, сирая, не дома, Здесь тебе не по нутру; Нет приличного приема И народ не на юру. Чем твою мы милость встретим? Как задать здесь пир горой? Не суметь им, немцам этим, Поздороваться с тобой. Не напрасно дедов слово Затвердил народный ум: «Что для русского здорово, То для немца карачун!» Нам не страшен снег суровый, С снегом — батюшка-мороз, Наш природный, наш дешевый Пароход и паровоз. Ты у нас краса и слава, Наша сила и казна, Наша бодрая забава, Молодецкая зима! Скоро масленицы бойкой Закипит широкий пир, И блинами и настойкой Закутит крещеный мир. В честь тебе и ей Россия, Православных предков дочь, Строит горы ледяные И гуляет день и ночь. Игры, братские попойки, Настежь двери и сердца! Пышут бешеные тройки, Снег топоча у крыльца. Вот взвились и полетели, Что твой сокол в облаках! Красота ямской артели Возжи ловко сжал в руках; В шапке, в синем полушубке Так и смотрит молодцом, Погоняет закадычных Свистом, ласковым словцом. Мать дородная в шубейке Важно в розвальнях сидит, Дочка рядом в душегрейке, Словно маков цвет горит. Яркой пылью иней сыплет И одежду серебрит, А мороз, лаская, щиплет Нежный бархатец ланит. И белее и румяней Дева блещет красотой, Как алеет на поляне Снег под утренней зарей. Мчатся вихрем, без помехи По полям и по рекам, Звонко щелкают орехи На веселие зубкам. Пряник, мой однофамилец, Также тут не позабыт, А наш пенник, наш кормилец, Сердце любо веселит. Разгулялись город, села, Загулялись стар и млад, — Всем зима родная гостья, Каждый масленице рад. Нет конца веселым кликам, Песням, удали, пирам. Где тут немцам-горемыкам Вторить вам, богатырям? Сани здесь — подобной дряни Не видал я на веку; Стыдно сесть в чужие сани Коренному русаку. Нет, красавица, не место Здесь тебе, не обиход, Снег здесь — рыхленькое тесто, Вял мороз и вял народ. Чем почтят тебя, сударку? Разве кружкою пивной, Да копеечной сигаркой, Да копченой колбасой. С пива только кровь густеет, Ум раскиснет и лицо; То ли дело, как прогреет Наше рьяное винцо! Как шепнет оно в догадку Ретивому на ушко, — Не споет, ей-ей, так сладко Хоть бы вдовушка Клико! Выпьет чарку-чародейку Забубённый наш земляк: Жизнь копейка! — смерть-злодейку Он считает за пустяк. Немец к мудрецам причислен, Немец — дока для всего, Немец так глубокомыслен, Что провалишься в него. Но, по нашему покрою, Если немца взять врасплох, А особенно зимою, Немец — воля ваша! — плох. 20 февраля 1853, Дрезден КНЯГИНЕ ВЕРЕ АРКАДЬЕВНЕ ГОЛИЦЫНОЙ{*}
Поздравить с пасхой вас спешу я, И, вместо красного яйца, Портрет курносого слепца Я к вашим ножкам, их целуя, С моим почтеньем приношу И вас принять его прошу. Гостинец мой не очень сладок, — Боюсь, увидя образ мой, Вы скажете: «Куда ты гадок, Любезнейший голубчик мой! Охота ж, и куда некстати, С такою рожею дрянной Себя выказывать в печати!» Чухонский, греческий ли нос Мне влеплен был? — не в том вопрос. Глаза ли мне, иль просто щели Судьбы благие провертели — И до того мне дела нет! Но если скажет мой портрет, Что я вам предан всей душою, Что каждый день и каждый час Молю, с надеждой и тоскою, Чтоб ваш хранитель-ангел спас Вас от недуга и от скуки — Сидеть и ждать, поджавши руки, Сегодня так же, как вчера, Когда помогут доктора; Что я молю, чтобы с весною Опять босфорской красотою К здоровью, к радостям земли Вы благодатно расцвели; Молю, чтоб к Золотому Рогу Вам случай вновь открыл дорогу, Чтоб любоваться вновь могли Небес прозрачных ярким блеском И негой упоенным днем Там, где в сияньи голубом Пестреют чудным арабеском Гор разноцветных шишаки, Султанов пышные жилища, Сады, киоски и кладбища, И минаретные штыки. Там пред Эюбом живописным, Венчаясь лесом кипарисным, Картина чудной красоты Свои раскинула узоры; И в неге цепенеют взоры, И на душу летят мечты, Там, как ваянья гробовые, И неподвижно и без слов, Накинув на себя покров, Сидят турчанки молодые На камнях им родных гробов. Волшебный край! Шехеразады Живая сказочная ночь! Дремоты сердца и услады Там ум не в силах превозмочь. Там вечно свежи сновиденья, Живешь без цели, наобум, И засыпают сном забвенья Дней прежних суетность и шум. Когда всё то портрет вам скажет, Меня чрезмерно он обяжет, И я тогда скажу не ложь, Что список с подлинником схож. 18 апреля 1853, Дрезден АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ СТИХ{*}
...А стих александрийский?..
Уж не его ль себе я залучу?
Извилистый, проворный, длинный, склизкий
И с жалом даже, точная змия;
Мне кажется, что с ним управлюсь я.
Пушкин. «Домик в Коломне» Я, признаюсь, люблю мой стих александрийский, Ложится хорошо в него язык российский, Глагол наш великан плечистый и с брюшком, Неповоротливый, тяжелый на подъем, И руки что шесты, и ноги что ходули, В телодвижениях неловкий. На ходу ли Пядь полновесную как в землю вдавит он, Подумаешь, что тут прохаживался слон. А если пропустить слона иль бегемота, То настежь растворяй широкие ворота, В калитку не пройдет: не дозволяет чин. Иному слову рост без малого в аршин; Тут как ни гни его рукою расторопной, Но всё же не вогнешь в ваш стих четверостопный. А в нашем словаре не много ль слов таких, Которых не свезет и шестистопный стих? На усеченье слов теперь пошла опала: С другими прочими и эта вольность пала. В златой поэтов век, в блаженные года, Отцы в подстрижке слов не ведали стыда. Херасков и Княжнин, Петров и Богданович, Державин, Дмитриев и сам Василий Львович, Как строго ни хранил классический устав, Не клали под сукно поэту данных прав. С словами не чинясь, так поступали просто И Шекспир и Клопшток, Камоэнс, Ариосто, И от того их стих не хуже — видит бог, — Что здесь и там они отсекли лишний слог. Свободой дорожа, разумное их племя Не изменило им и в нынешнее время. Но мы, им вопреки, неволей дорожим: Над каждой буквой мы трясемся и корпим И, отвергая сплошь наследственные льготы, Из слова не хотим пожертвовать йоты. А в песнях старины, в сих свежих и живых Преданьях, в отзывах сочувствий нам родных, Где звучно врезались наш дух и склад народный, Где изливается душа струей свободной, Что птица божия, — свободные певцы Счастливой вольности нам дали образцы. Их бросив, отдались мы чопорным французам И предали себя чужеязычным узам. На музу русскую, полей привольных дочь, Чтоб красоте ее искусственно помочь, Надели мы корсет и оковали в цепи Ее, свободную, как ветр свободной степи. Святая старина! и то сказать, тогда, Законодатели и дома господа, Не ведали певцы журнальных гог-магогов; Им не страшна была указка педагогов, Которые, другим указывая путь, Не в силах за порог ногой перешагнуть, И, сидя на своем подмостке, всенародно Многоглагольствуют обильно и бесплодно. Как бы то ни было, но с нашим словарем Александрийский стих с своим шестериком Для громоздких поклаж нелишняя упряжка. И то еще порой он охает, бедняжка, И если бы к нему на выручку, подчас, Хоть пару или две иметь еще в запас (Как на крутых горах волами на подмогу Вывозят экипаж на ровную дорогу), Не знаю, как другим, которых боек стих И вывезть мысль готов без нужды в подставных, — Но стихоплетам, нам — из дюжинного круга, В сих припряжных волах под стать была б услуга. Известно: в старину российский грекофил Гекзаметр древнего покроя обновил, Но сглазил сам его злосчастный Третьяковский; Там Гнедич в ход пустил и в честь возвел Жуковский. Конечно, этот стих на прочих не похож: Он поместителен, гостеприимен тож, И многие слова, величиной с Федору, Находят в нем приют благодаря простору. Битв прежних не хочу поднять и шум и пыль; Уж в общине стихов гекзаметр не бобыль: Уваров за него сражался в поле чистом И с блеском одержал победу над Капнистом. Под бойкой стычкой их (дошел до нас рассказ) Беседа, царство сна, проснулась в первый раз. Я знаю, что о том давно уж споры стихли, А все-таки спрошу: гекзаметр, полно, стих ли? Тень милая! прости, что дерзко и шутя Твоих преклонных лет любимое дитя Злословлю. Но не твой гекзаметр, сердцу милый, Пытаюсь уколоть я эпиграммой хилой. Гекзаметр твой люблю читать и величать, Как всё, на чем горит руки твоей печать. Особенно люблю, когда с слепцом всезрячим Отважно на морях ты, по следам горячим Улисса, странствуешь, и кормчий твой Омир В гекзаметрах твоих нас вводит в новый мир. Там свежей древностью и жизнью первобытной С природой заодно, в сени ее защитной Всё дышит и цветет в спокойной красоте. Искусства не видать: искусство — в простоте; Гекзаметру вослед — гекзаметр жизнью полный. Так, в полноводие, реки широкой волны Свободно катятся, и берегов краса, И вечной прелестью младые небеса Рисуются в стекле прозрачности прохладной. Не налюбуешься картиной ненаглядной, Наслушаться нельзя поэзии твоей. Мир внешней красоты, мир внутренних страстей, Рой помыслов благих и помыслов порочных, Действительность и сны видений, нам заочных, Из области мечты приветный блеск и весть, Вся жизнь как есть она, весь человек как есть, — В твоих гекзаметрах, с природы верных сколках (И как тут помышлять о наших школьных толках?), Всё отражается, как в зеркале живом. Твой не читаешь стих, — живешь с твоим стихом. Для нас стихи твои не мерных слов таблица: Звучит живая речь, глядят живые лица. Всё так! но, признаюсь, по рифме я грущу И по опушке строк ее с тоской ищу. Так дети в летний день, преследуя забавы, Порхают весело тропинкой вдоль дубравы, И стережет и ждет их жадная рука То красной ягодки, то пестрого цветка. Так, признаюсь, мила мне рифма-побрякушка, Детей до старости веселая игрушка. Аукаться люблю я с нею в темноту, Нечаянно ловить шалунью на лету И по кайме стихов и с прихотью и с блеском Ткань украшать свою игривым арабеском. Мне белые стихи — что дева-красота, Которой не цветут улыбкою уста. А может быть и то, что виноград мне кисел, Что сроду я не мог сложить созвучных чисел В гекзаметр правильный, — что, на мою беду, Знать, к ямбу я прирос и с ямбом в гроб сойду. 7 мая 1853, Дрезден НОЧЬЮ НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ {*}
между Прагою и Веною Прочь Людмила с страшной сказкой Про полночного коня! Детям будь она острасткой, Но пугать ей не меня. Сказку быль опередила В наши опытные дни: Огнедышащая сила, Силам адовым сродни, Нас уносит беспрерывно Сквозь ущелья и леса, Совершая с нами дивно Баснословья чудеса. И меня мчит ночью темной Змий — не змий и конь — не конь, Зверь чудовищно огромный; Весь он пар и весь огонь! От него, как от пожара, Ночь вся заревом горит, И сквозь мглу, как божья кара, Громоносный, он летит. Он летит неукротимо, Пролетит — и нет следа, И как тени мчатся мимо Горы, села, города. На земле ль встает преграда — Под землей он путь пробьет, И нырнет во мраки ада, И как встрепанный всплывет. Зверю бесконечной снедью Раскаленный уголь дан. Грудь его обита медью, Голова — кипучий чан. Род кометы быстротечной, По пространностям земным Хвост его многоколечный Длинно тянется за ним. Бьют железные копыта По чугунной мостовой. Авангард его и свита — Грохот, гул, и визг, и вой. Зверь пыхтит, храпит, вдруг свистнет, Так, что вздрогнет всё кругом, С гривы огненной он вспрыснет Мелким огненным дождем, И под ним, когда громада Мчится бурью быстроты, Не твоим чета, баллада: «С громом зыблются мосты». Мертвецам твоим, толпами Вставшим с хладного одра, Не угнаться вслед за нами, Как езда их ни скора. Поезд наш не оробеет, Как ни пой себе петух; Мчится — утра ль блеск алеет, Мчится — блеск ли дня потух. В этой гонке, в этой скачке — Всё вперед, и всё спеша — Мысль кружится, ум в горячке, Задыхается душа. Приключись хоть смерть дорогой, Умирай, а всё лети! Не дадут душе убогой С покаяньем отойти. Увлеченному потоком Страшен этот, в тьме ночной, Поединок с темным роком, С неожиданной грозой. Силой дерзкой и крамольной Человек вооружен; Ненасытной, своевольной Страстью вечно он разжен. Бой стихий, противоречий, Разногласье спорных сил — Всё попрал ум человечий И расчету подчинил. Так, ворочая вселенной Из страстей и из затей, Забывается надменно Властелин немногих дней. Но безделка ль подвернется, Но хоть на волос один С колеи своей собьется Наш могучий исполин, — Весь расчет, вся мудрость века — Нуль да нуль, всё тот же нуль, И ничтожность человека В прах летит с своих ходуль. И от гордых снов науки Пробужденный, как ни жаль, Он, безногий иль безрукий, Поплетется в госпиталь. Май 1853 ЗОННЕНШТЕЙН{*}
Прекрасный здесь вид Эльбы величавой, Роскошной жизнью берега цветут, По ребрам гор дубрава за дубравой, За виллой вилла, летних нег приют. Везде кругом из каменистых рамок Картины блещут свежей красотой: Вот на утес перешагнувший замок К главе его прирос своей пятой. Волшебный край, то светлый, то угрюмый! Живой кипсек всех прелестей земли! Но облаком в душе засевшей думы Развлечь, согнать с души вы не могли. Я предан был другому впечатленью, — Любезный образ в душу налетал, Страдальца образ — и печальной тенью Он красоту природы омрачал. Здесь он страдал, томился здесь когда-то, Жуковского и мой душевный брат, Он, песнями и скорбью наш Торквато, Он, заживо познавший свой закат. Не для его очей цвела природа, Святой глагол ее пред ним немел, Здесь для него с лазоревого свода Веселый день не радостью горел. Он в мире внутреннем ночных видений Жил взаперти, как узник средь тюрьмы, И был он мертв для внешних впечатлений, И божий мир ему был царством тьмы. Но видел он, но ум его тревожил — Что созидал ума его недуг; Так, бедный, здесь лета страданья прожил, Так и теперь живет несчастный друг. Июль, 1853, на пароходе БАСТЕЙ{*}
Что за бури прошли? Что за чудо здесь было? Море ль здесь перерыло Лоно твердой земли? Изверженье ли ада Сей гранитный хаос? На утесе — утес, На громаде — громада! Всё здесь глушь, дичь и тень! А у горных подножий Тих и строен мир божий, Улыбается день; Льется Эльба, сияя, Словно зеркальный путь, Словно зыбкую ртуть Полосой разливая. Рек и жизнь, и краса — По волнам лодок стая Мчится, быстро мелькая, Распустив паруса. Вот громадой пловучей Пропыхтел пароход, Неба яхонтный свод Закоптил дымной тучей, Бархат пестрых лугов, Храмы, замки, беседки И зеленые сетки Виноградных садов. Жатвы свежее злато, Колыхаясь, горит; Всё так чудно глядит, Всё так пышно, богато! Там — в игривых лучах Жизни блеск, скоротечность; Здесь — суровая вечность На гранитных столпах. 1853 ПЕТР I В КАРЛСБАДЕ{*}
Великий Петр, твой каждый след Для сердца русского есть памятник священный, И здесь, средь горных скал, твой образ незабвенный Встает в лучах любви, и славы, и побед. Нам святы о тебе преданья вековые, Жизнь русская тобой еще озарена, И памяти твоей, Великий Петр, верна Твоя великая Россия! 1853 ВЕНЕЦИЯ{*}
Город чудный, чресполосный — Суша, море по клочкам, — Безлошадный, бесколесный, Город — рознь всем городам! Пешеходу для прогулки Сотни мостиков сочтешь; Переулки, закоулки, — В их мытарствах пропадешь. Вместо улиц — коридоры, Где народ валит гуськом. Зданья — мраморные горы, Изваянные резцом. Здесь — прозрачные дороги, И в их почве голубой Отражаются чертоги, Строя город под водой. Экипажи — точно гробы, Кучера — одни гребцы. Рядом — грязные трущобы И роскошные дворцы. Нищеты, великолепья Изумительная смесь; Злато, мрамор и отрепья: Падшей славы скорбь и спесь! Здесь живое населенье Меди, мрамора, картин, И прошло их поколенье Сквозь грозу и мрак годин. Живо здесь бессмертьем славы Племя светлых сограждан: Сансовино величавый, Тинторетто, Тициан, Жиордано, Порденоне, Гвидо-Рени, Веронез, — Мир, зачавшийся в их лоне, При австрийцах не исчез. Торжествуя над веками И над злобною враждой, Он цветет еще пред нами Всемогущей красотой. Здесь лишь статуи да бюсты Жизнь домашнюю ведут; Люди — их жилища пусты — Все на площади живут. Эта площадь — их казино, Вечный раут круглый год: Убрал залу Сансовино, Крыша ей — небесный свод. Здесь с факином правнук дожа, Здесь красавиц рой блестит, Взглядом нежа и тревожа Двор подвластных волокит. Вот аббат в мантилье черной, В нем минувший быт и век; Словно вышел из уборной Принчипессы — имярек. В круглой шляпке, с водоноской Черноглазая краса; Из-под шляпки черным лоском Блещет тучная коса. Здесь разносчиков ватага, Разной дряни торгаши, И что шаг — то побродяга, Промышляющий гроши. Тенор здесь хрипит рулады, Там скрипит скрипач слепой Так, что все оглохнуть рады, Только б дать ушам покой. Кофе пьют, едят сорбети И, свою балуя лень, Юга сча́стливые дети Так проводят праздный день. Здесь, как в пестром маскараде, Разноцветный караван; Весь восток в своем наряде: Грек — накинув долиман, Турок — феску нахлобуча, И средь лиц из разных стран Голубей привольных куча, А тем паче англичан. Все они несут под мышкой Целый пук карандашей, Телескоп с дорожной книжкой, Проверяя всё по ней. Дай им волю — и в Сан-Марко Впишут, не жалея стен, Святотатственно и марко Длинный ряд своих имен. Если ж при ночном светиле Окуется серебром Базилика, Кампаниле И дворец, почивший сном, И крылатый лев заблещет, И спросонья, при луне, Он крылами затрепещет, Мчась в воздушной вышине, И весь этот край лагунный, Весь волшебный этот мир Облечется ночью лунной В злато, жемчуг и сафир; Пред картиной этой чудной Цепенеют глаз и ум — И, тревоги многолюдной Позабыв поток и шум, Ты душой уединишься! Весь ты зренье и любовь, Ты глядишь и заглядишься, И глядеть всё хочешь вновь, И, всем прочим не в обиду, — Красоту столиц земных, Златовласую Киприду, Дочь потоков голубых, Приласкаешь, приголубишь Мыслью, чувством и мечтой, И Венецию полюбишь Без ума и всей душой. Но одно здесь спорит резко С красотою здешних мест: Наложил лихой тедеско На Венецию арест. Здесь, где дожей память славит Вековечная молва, Тут пятой Горшковский давит Цепью скованного льва; Он и скованный сатрапу Страшен. Всё в испуге ждет: Не подымет ли он лапу? Гривой грозно ль не тряхнет? 1853 ИЗ «ПОМИНОК»{*}
