1825
ДВЕ ЛУНЫ {*}
(Застольная песня) Посмотрите, как полна Златоликая луна! Словно чаша круговая Посреди ночных огней, Словно скатерть голубая Расстилается под ней. Посмотрите, как светла Чаша чистого стекла! Златом гроздий благовонных Как сияет нам она, Полуночников бессонных Беззакатная луна! Хороша небес луна — Но надежна ли она? Нет, в красотке вероломной Постоянства не найти: То сидит за тучкой темной, То убудет — и прости! А застольная луна Постоянно нам верна, Всё по мере жажды краше С погребов встает она: Застраховано нам в чаше Полнолуние вина. Про небесную луну Я и то упомяну: На нее глаза таращишь, Да и только! как тут быть? Но с небес ее не стащишь, Но зубами не схватить. А ручная-то луна Словно нежная жена! Так и льнет к губам любовно, Как домашняя, своя! В душу так и льется, словно Закадышная, струя! 1825 (?) ЗАПРЕТНАЯ РОЗА{*}
Прелестный цвет, душистый, ненаглядный, Московских роз царица и краса! Вотще тебя свежит зефир прохладный, Заря златит и серебрит роса. Судьбою злой гонимая жестоко, Свой красный день ты тратишь одиноко, Ты про себя таишь дары свои: Румянец свой, и мед, и запах сладкой, И с завистью пчела любви, украдкой, Глядит на цвет, запретный для любви. Тебя, цветок, коварством бескорыстным Похитил шмель, пчеле и розе враг; Он оскорбил лобзаньем ненавистным, Он погубил весну надежд и благ. Счастлив, кто, сняв с цветка запрет враждебный И возвратив ее пчеле любви, Ей скажет: цвет прелестный! Цвет волшебный! Познай весну и к счастью оживи! <1826> КОЛЯСКА {*}
(Отрывок из путешествия, в стихах)ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ Томясь житьем однообразным, Люблю свой страннический дом, Люблю быть деятельно-праздным В уединеньи кочевом. Люблю, готов сознаться в том, Ярмо привычек свергнув с выи, Кидаться в новые стихии И обновляться существом. Боюсь примерзнуть сиднем к месту И, волю осязать любя, Пытаюсь убеждать себя, Что я не подлежу аресту. Прости, шлагбаум городской, И город, где всегда на страже Забот бессменных пестрый строй, А жизнь бесцветная всё та же; Где бредят, судят, мыслят даже Всегда по таксе цеховой. Прости, блестящая столица! Великолепная темница, Великолепный желтый дом, Где сумасброды с бритым лбом, Где пленники слепых дурачеств, Различных званий, лет и качеств, Кряхтят и пляшут под ярмом. Не раз мне с дела и с безделья, Не раз с унынья и с веселья, С излишества добра и зла, С тоски столичного похмелья О четырех колесах келья Душеспасительна была. Хоть телу мало в ней простору, Но духом на просторе я. И недоступные обзору Из глаз бегущие края, И вольный мир воздушной степи, Свободный путь свободных птиц, Которым чужды наши цепи; Рекой, без русла, без границ, Как волны льющиеся тучи; Здесь лес обширный и дремучий, Там море жатвы золотой — Всё тешит глаз разнообразно Картиной стройной и живой, И мысль свободно и развязно, Сама, как птица на лету, Парит, кружится и ныряет И мимолетом обнимает И даль, и глубь, и высоту. И всё, что на душе под спудом Дремало в непробудном сне, На свежем воздухе, как чудом, Всё быстро ожило во мне. Несется легкая коляска, И с ней легко несется ум, И вереницу светлых дум Мчит фантастическая пляска. То по открытому листу, За подписью воображенья, Переношусь с мечты в мечту; То на ночлеге размышленья С собой рассчитываюсь я: В расходной книжке бытия Я убыль с прибылью сличаю, Итог со страхом проверяю И контролирую себя. Так! отъезжать люблю порою, Чтоб в самого себя войти, И говорю другим: прости! Чтоб поздороваться с собою. Не понимаю, как иной Живет и мыслит в то же время, То есть живет, как наше племя Живет, — под вихрем и грозой. Мне так невмочь двойное бремя: Когда живу, то уж живу, Так что и мысли не промыслить; Когда же вздумается мыслить, То умираю наяву. Теперь я мертв, и слава богу! Таюсь в кочующем гробу, И муза грешная рабу Приулыбнулась на дорогу. Глупцы! не миновать уж вам Моих дорожных эпиграмм! Сатиры бич в дороге кстати: Им вас огрею по ушам, Опричники журнальной рати, С мечом гусиным по бокам. Писать мне часто нет охоты, Писать мне часто недосуг: Ум вянет от ручной работы, Вменяя труд себе в недуг; Чернильница, бумага, перья — Всё это смотрит ремеслом; Сидишь за письменным столом Живым подобьем подмастерья За цеховым его станком. Я не терплю ни в чем обузы, И многие мои стихи — Как быть? — дорожные грехи Праздношатающейся музы. Равно движенье нужно нам, Чтобы расторгнуть лени узы: Люблю по нивам, по горам За тридевять земель, как в сказке, Летать за музой по следам В стихоподатливой коляске; Земли не слышу под собой, И только на толчке, иль в яме, Или на рифме поупрямей Опомнится ездок земной. Друзья! посу́дите вы строже О неоседлости моей: Любить разлуку точно то же, Что не любить своих друзей. Есть призрак правды в сей посылке; Но вас ли бегаю, друзья, Когда по добровольной ссылке В коляске постригаюсь я? Кто лямку тянет в светской службе, Кому та лямка дорога, Тот и себе уже и дружбе Плохой товарищ и слуга. То пустослова слушай сказки, То на смех сердцу и уму Сам дань плати притворной ласки Бог весть кому, бог весть к чему; Всю жизнь окрась в чужие краски, И как ни душно, а с лица Сначала пытки до конца Ты не снимай обрядной маски; Учись, как труженик иной, Безмолвней строгого трапписта, С колодой вечных карт в руках Доигрывает роберт виста И роберт жизни на крестах; Как тот в бумагах утопает И, Геркулес на пустяки, Слонов сквозь пальцы пропускает, А на букашке напирает Всей силой воли и руки. Приписанный к приличьям в крепость, Ты за нелепостью нелепость Вторь, слушай, делай и читай, И светской барщины неволю По отмежеванному полю Беспрекословно исправляй. Где ж тут за общим недосугом Есть время быть с собой, иль с другом; Знакомый песнью нам пострел Смешным отказом гнать умел Заимодавцев из прихожей; Под стать и нам его ответ, И для самих себя нас тоже, Как ни спросись, а дома нет! По мне, ошибкой моралисты Твердят, что люди эгоисты. Где эгоизм? кто полный я? Кто не в долгу пред этим словом? Нет, я глядит в изданьи новом Анахронизмом словаря. Держася круговой поруки, Среди житейской кутерьмы, Забав, досад, вражды и скуки Взаимно вкладчиками мы. Мы, выжив я из человека, Есть слово нынешнего века; Всё мы да мы; наперечет Все на толкучем рынке света Судьбой отсчитанные лета Торопимся прожить в народ. Как будто стыдно поскупиться И днем единым поживиться Из жизни, отданной в расход. Всё для толпы — и вечно жадной Толпою всё поглощено. Сил наших хищник беспощадный Уносит нас волною хладной Иль топит без вести на дно; Дробь мелкой дроби в общей смете Вся жизнь, затерянная в свете, Как бурей загнанный ручей В седую глубь морских зыбей, Кипит, теснится, в сшибках стонет, Но, не прорезав ни следа, В пучине вод глубоких тонет И пропадает навсегда. Но между тем как стихотворный Скакун, заносчивый подчас, Мой избалованный Пегас, Узде строптиво-непокорный, Гулял, рассудка не спросясь, И по проселкам своевольно Бесился подо мной довольно, Прекрасным всадником гордясь. Пегаса сродники земные, Пегасы просто почтовые Меня до почты довезли. Да чуть и мне уж не пора ли Свернуть из баснословной дали На почву прозы и земли! Друзья! боюсь, чтоб бег мой дальный Не утомил вас, если вы, Простя мне пыл первоначальный, Дойдете до конца главы Полупустой, полуморальной, Полусмешной, полупечальной, Которой бедный Йорик ваш Открыл журнал сентиментальный, Куда заносит дурь и блажь Своей отваги повиральной. Все скажут: с ним двойной подрыв, И с ним что далее, то хуже; Поэт болтливый, он к тому же Как путешественник болтлив! Нет, дайте срок: стихов разбега Не мог сперва я одолеть, Но обещаюсь присмиреть. Теперь до нового ночлега Простите... (продолженье впредь). <1826> МОРЕ{*}
Как стаи гордых лебедей, На синем море волны блещут, Лобзаются, ныряют, плещут По стройной прихоти своей. И упивается мой слух Их говором необычайным, И сладко предается дух Мечтам пленительным и тайным. Так! древности постиг теперь Я баснословную святыню: О волны! красоты богиню Я признаю за вашу дщерь! Так, верю: родилась она Из вашей колыбели зыбкой, И пробудила мир от сна Своею свежею улыбкой. Так, верю: здесь явилась ты, Очаровательница мира! В прохладе влажного сафира, В стихии светлой чистоты. Нам чистым сердцем внушены Прекрасных таинств откровенья: Из лона чистой глубины Явилась ты, краса творенья. И в наши строгие лета, Лета существенности лютой, При вас одних, хотя минутой, Вновь забывается мечта! Не смели изменить века Ваш образ светлый, вечно юный, Ни смертных хищная рука, Ни рока грозного перуны! В вас нет следов житейских бурь, Следов безумства и гордыни, И вашей девственной святыни Не опозорена лазурь. Кровь ближних не дымится в ней; На почве, смертным непослушной, Нет мрачных знамений страстей, Свирепых в злобе малодушной. И если смертный возмутит Весь мир преступною отвагой, Вы очистительного влагой Спешите смыть мгновенный стыд. Отринутый из чуждых недр, Он поглощаем шумной бездной; Так пятна облачные ветр Сметает гневно с сени звездной! Людей и времени раба, Земля состарилась в неволе; Шутя ее играют долей Владыки, веки и судьба. Но вы всё те ж, что в день чудес, Как солнце первое в вас пало, О вы, незыблемых небес Ненарушимое зерцало! Так и теперь моей мечте Из лона зеркальной пустыни Светлеет лик младой богини В прозрачно-влажной красоте. Вокруг нее, как радуг блеск, Вершины волн горят игривей, И звучный ропот их и плеск Еще душе красноречивей! Над ней, как звезды, светят сны, Давно померкшие в тумане, Которые так ясно ране Горели в небе старины. Из волн, целующих ее, Мне веют речи дивной девы; В них слышно прежнее бытье, Как лет младенческих напевы. Они чаруют и целят Тоску сердечного недуга; Как мировое слово друга, Все чувства меж собой мирят. В невыразимости своей Сколь выразителен сей лепет: Он пробудил в душе моей Восторгов тихих сладкий трепет. Как звучно льнет зефир к струнам, Играя арфою воздушной, Так и в душе моей послушной Есть отзыв песням и мечтам. Волшебно забывает ум О настоящем, мысль гнетущем, И в сладострастьи стройных дум Я весь в протекшем, весь в грядущем. Сюда, поэзии жрецы! Сюда, существенности жертвы! Кумиры ваши здесь не мертвы, И не померкли их венцы. Про вас поэзия хранит Свои преданья и поверья; И здесь, где море вам шумит, Святыни светлыя преддверья! Лето 1826 БАЙРОН {*}
(Отрывок) «Если я мог бы дать тело и выход из груди своей тому, что наиболее во мне, если я мог бы извергнуть мысли свои на выражение и таким образом душу, сердце, ум, страсти, чувство слабое или мощное, всё, что я хотел бы некогда искать, и всё, что ищу, ношу, знаю, чувствую и выдыхаю, еще бросить в одно слово, и будь это одно слово перун, то я высказал бы его; но, как оно, теперь живу и умираю, не расслушанный, с мыслью совершенно безголосною, влагая ее как меч в ножны...»
(«Чайльд Гарольд». Песнь 3, стрф. XCVII) Поэзия! твое святилище природа! Как древний Промефей с безоблачного свода Похитил луч живой предвечного огня, Так ты свой черпай огнь из тайных недр ея. Природу заменить вотще труда усилья; Наука водит нас, она дает нам крылья И чадам избранным указывает след В безвестный для толпы и чудотворный свет. Счастлив поэт, когда он внял от колыбели Ее таинственный призыв к заветной цели, Счастлив, кто с первых дней приял, как лучший дар, Волненье, смелый пыл, неутолимый жар; Кто детских игр беглец, объятый дикой думой, Любил паденью вод внимать с скалы угрюмой, Прокладывал следы в заглохшие леса, Взор вопрошающий вперял на небеса И, тайною тоской и тайной негой полный, Любил скалы, леса, и облака, и волны. В младенческих глазах горит души рассвет, И мысли на челе прорезан ранний след, И чувствам чуждая душа, еще младая, Живет в предчувствии, грядущим обладая. Счастлив он, сын небес, наследник высших благ! Поведает ему о чуде каждый шаг. Раскрыта перед ним природы дивной книга; Воспитанник ее, он чужд земного ига; Пред ним отверстый мир: он мира властелин! Чем дале от людей, тем мене он один. Везде он слышит глас, душе его знакомый: О страшных таинствах ей возвещают громы, Ей водопад ревет, ласкается ручей, Ей шепчет ветерок и стонет соловей. Но не молчит и он: певец, в пылу свободы, Поэзию души с поэзией природы, С гармонией земли гармонию небес Сливает песнями он в звучный строй чудес, И стих его тогда, как пламень окрыленный, Взрывает юный дух, еще не пробужденный, В нем зажигая жар возвышенных надежд; Иль, как Перуна глас, казнит слепых невежд, В которых, под ярмом презрительных желаний, Ум без грядущего и сердце без преданий. Таков, о Байрон, глас поэзии твоей! Отважный исполин, Колумб новейших дней, Как он предугадал мир юный, первобытный, Так ты, снедаемый тоскою ненасытной И презря рубежи боязненной толпы, В полете смелом сшиб Иракловы столпы: Их нет для гения в полете непреклонном! Пусть их лобзает чернь в порабощеньи сонном, Но он, вдали прозрев заповедну́ю грань, Насильства памятник и суеверья дань, Он жадно чрез нее стремится в бесконечность! Стихия высших дум — простор небес и вечность. Так, Байрон, так и ты, за грань перескочив И душу в пламенной стихии закалив, Забыл и дольный мир, и суд надменной черни; Стезей высоких благ и благодатных терний Достиг ты таинства, ты мыслью их проник, И чудно осветил ты ими свой язык. Как страшно-сладостно в наречьи сердцу новом Нас пробуждаешь ты молниеносным словом, И мыслью, как стрелой перунного огня, Вдруг освещаешь ночь души и бытия! Так вспыхнуть из тебя оно было готово — На языке земном несбыточное слово, То слово, где б вся жизнь, вся повесть благ и мук Сосредоточились в единый полный звук; То слово, где б слились, как в верный отголосок, И жизни зрелый плод и жизни недоносок. Весь пыл надежд, страстей, желаний, знойных дум, Что создали мечты и ниспровергнул ум, Что намекает жизнь и не доскажет время, То слово — тайное и роковое бремя, Которое тебя тревожило и жгло, Которым грудь твоя, как Зевсово чело, Когда им овладел недуг необычайный, Тягчилась под ярмом неразрешенной тайны! И если персти сын, как баснословный бог, Ту думу кровную осуществить не мог, Утешься: из среды души твоей глубокой Нам слышалась она, как гул грозы далекой, Не грянувшей еще над нашею главой, Но нам вещающей о тайне страшной той, Пред коей гордый ум немеет боязливо, Которую весь мир хранит красноречиво! Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб; Мысль независима, но времени он раб. Как искра вечности, как пламень беспредельный, С небес запавшая она в сосуд скудельный, Иль гаснет без вести, или сожжет сосуд. О Байрон! над тобой свершился грозный суд! И лучших благ земли и поздних дней достойный, Увы! не выдержал ты пыла мысли знойной, Мучительно тебя снедавшей с юных пор. И гроб, твой ранний гроб, как Фениксов костер, Благоухающий и жертвой упраздненный, Бессмертья светлого алтарь немой и тленный, Свидетельствует нам весь подвиг бытия. Гроб, сей Ираклов столп, один был грань твоя, И жизнь твоя гласит, разбившись на могиле: Чем смертный может быть, и чем он быть не в силе. Между 1824 и 1827 ТЕПЕРЬ МНЕ НЕДОСУГ{*}
Делец пришел к начальнику с докладом, Графиня ждет от графа денег на дом, На бале граф — жену до петухов, Бедняк — давно обещанного места, Купец — долгов, невеста — женихов, Пилад — услуг от верного Ореста; Им всем ответ: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг». Но звать приди вельможу на пирушку, Явись в приказ со вкладчиною в кружку, Хвалить в глаза писателя начни, Иль подвергать соперников разбору, Будь иль в ходу, иль ходокам сродни, — Гость дорогой всегда, как деньги, в пору! Не слышишь ты: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг». Чтоб улестить взыскательную совесть, И многих лет замаранную повесть Хоть обложить в красивый переплет, Ханжа твердит: «Раскаяться не поздно!» Когда ж к нему раскаянье придет И в злых делах отчета просит грозно, Он ей в ответ: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг». Брак был для них венцом земного блага, Их сопрягла взаимная присяга. Их запрягла судьба за тот же гуж; Нет года: брак не роз, уж терний жатва; Жены ль вопрос, жену ли спросит муж: «А где ж любовь, а где ж на счастье клятва?» Ответ как тут: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг». Когда возьмет меня запой парнасской И явится схоластика с указкой, Сказав мне: «Стих твой вольничать привык; Будь он хоть пошл, но у меня в границах, Смирись, пока пострела не настиг Журнальный рунд деепричастий в лицах!» Я ей в ответ: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг». Есть гостья: ей всегда все настежь двери — Враждебный дух иль счастливая пери Въезжает в дом на радость иль на страх; Как заскрыпит ее повозки полоз У молодой беспечности в дверях, Когда подаст она счастливцу голос, Не скажешь ей: «Теперь мне недосуг, А после ты зайди ко мне, мой друг!» <1827> ВЫДЕРЖКА{*}
Мой ум — колода карт. «Вот вздор! Но, знать, не первого разбора!» — Прибавит, в виде приговора, Журнальной партьи матадор. Вам, господа, и книги в руки! Но с вашей легкой мне руки, Спасибо вам, могу от скуки Играть в носки и в дураки. В моей колоде по мастям Рассортированы все люди: Сдаю я желуди иль жлуди По вислоухим игрокам; Есть бубны — славным за горами; Вскрываю вины для друзей; Живо-усопшими творцами Я вдоволь лакомлю червей. На выдержку ль играть начну, Трещит банк глупостей союзных, И банкомет, из самых грузных, Не усидит, когда загну; Сменяются, берут с испуга Вновь дольщиков в игру свою ... Бог помощь им топить друг друга, А я их гуртом всех топлю. Что мысли? Выдержки ума! — А у кого задержки в этом? — Тот засдается, век с лабетом В игре и речи и письма; Какой ни сделает попытки, А глупость срежет на просак! Он проиграется до нитки И выйдет начисто дурак. Вот партьи дамской игрочки, Друзья, два бедные Макара: На них от каждого удара Валятся шишки и щелчки; Один, с поблекшими цветами, С последней жертвой, на мель стал; Тот мелом, белыми стихами, Вписал свой проигрыш в журнал. Игра честей в большом ходу, В нее играть не всем здорово: Играя на честно́е слово, Как раз наскочишь на беду. Тот ставит свечку злому духу, Впрок не пойдет того казна, Кто легкоумье ловит в муху, Чтоб делать из нее слона. Не суйтеся к большим тузам, Вы мне под пару недоростки; Игрушки кошке, мышке слезки — Давно твердит рассудок нам; Поищем по себе игорку, Да игроков под нашу масть: Кто не по силам лезет в горку, Тот может и впросак попасть. А как играть тому сплеча, Кто заручился у фортуны; Он лука натяни все струны И бей все взятки сгоряча. Другой ведет расчет, и строгий, Но за бессчетных счастье бог, И там, где умный выйграл ноги, Там дурачок всех срезал с ног. Бедняк, дурак и нам с руки, Заброшенный в народной давке, У счастья и у всех в отставке, Клим разве мог играть в плевки; Теперь он стер успехов губкой Всё, чем обчелся в старину, В игре коммерческой с прикупкой Он вскрыл удачно на жену. Друзья! кто хочет быть умен, Тот по пословице поступит: Продаст он книги, карты купит; Так древле нажил ум Семен. Ум в картах — соглашусь охотно! В ученом мире видим сплошь: Дом книгами набит, и плотно, Да карт не сыщешь ни на грош. Памфил, пустая голова! Ты игроком себя не числи: Не вскроешь ты на козырь мысли, Как ни тасуй себе слова. Не такова твоя порода, Игрой ты не убьешь бобра: Твой ум и полная колода, Я знаю, но не карт игра. <1827> К ИЛЛИЧЕВСКОМУ{*}
И за письмо и за подарок Стихами наскоро плачу. Пред Фебом ты зажег огарок, А не огромную свечу; Но разноцветен он и ярок, И музе нашей по плечу; Пылает он потешным блеском, Подсыпан порохом слегка, Звездой рассыпчатой со треском Взрывается исподтишка И мечет, за народным плеском, Шутихи под нос дурака. Пальбой огней своих потешных Пугай глупцов и радуй нас; Не кайся в шалостях безгрешных; То поделом, то для проказ И встречных ты и поперечных Коли и в бровь и прямо в глаз. Задорной музы собеседник, Когда-то знал я твой язык. Но нет! ты мне не ученик, А разве заживо наследник. 1827 1828 ГОД{*}
Друзья! вот вам из отдаленья В стихах визитный мой билет, И с Новым годом поздравленья На много радостей и лет. Раздайся весело будильник На новой, годовой заре, И всех благих надежд светильник Зажгись на новом алтаре. Друзья! по вздоху, полной чаше За старый год! и по тройной За новый! Будущее наше Спит в колыбели роковой. Год новый! Каждый, новой страстью Волнуясь, молит новых благ: Кто рад испытанному счастью, Кто от приволья ни на шаг. Судьба на алчное желанье В нас обрекла жрецов и жертв. Желанье есть души дыханье: Кто не желает, тот уж мертв. Оно — в лампаде жизни масло; Как выгорит — хоть выкинь прочь! Жар и сиянье — всё погасло; Зевнув, скажи: покойна ночь! На всё тогда гляди бесстрастно И чувство в убылых пиши; Огнивой жизни бьешь напрасно В кремень беспламенной души: Не выбьешь искры вдохновенной, Не бросишь звука в мертвый слух, Во тьме святыни упраздненной, Без жизни — жертвенник потух. Во мне еще живого много, И сердце полно через край; Но опытность нас учит строго: Иного про себя желай! И так в признаньях задушевных Я сердца не опорожню, А из желаний ежедневных Кое-что бегло начерню. Будь в этот год — бедам помеха, А на добро — попутный ветр; Будь меньше слез, а боле смеха; Будь всё на ясном барометр! Будь счастье в скорби сердобольно; Будь скорбь в смирении горда; Будь торжество не своевольно, А слабость совестью тверда. Будь, как у нас бывало древле, На православной стороне: Друг и шампанское дешевле, А совесть, ум и рожь — в цене. Будь искренность не горьким блюдом; В храм счастья — чистое крыльцо, Рубли и мысли — не под спудом, А сор и вздор — не налицо. Будь в этот год, другим неравный, Все наши умники — умны, Мольеры русские забавны, А Кребильоны не смешны. Будь наши истины не сказки, Стихи не проза, свет не тьма, И не тенета ближних ласки, И чувства не игра ума. Назло безграмотных нахалов И всех, кто только им сродни, Дай бог нам более журналов: Плодят читателей они. Где есть поветрие на чтенье, В чести там грамота, перо; Где грамота — там просвещенье; Где просвещенье — там добро. Козлов и Пушкин с Баратынским! Кого ж еще бы к вам причесть? Дай вам подрядом исполинским, Что день, стихов нам ставить десть! А вам, поставщикам всех бредней На мельницах поэм и од, Дай муза рифмою последней Вам захлебнуться в Новый год! Дай бог за скрепой и печатью Свершиться прочной мировой: У пишущих — с капризной ятью, У сердца — с гордой головой; У отцветающих красавиц — С красавицами в цвете дней; У юридических пиявиц — С поживкой тяжебных сетей. Но как ни бегай рифмой прыткой, Рифм ко всему прибрать нельзя. К новорожденному попыткой С одной мольбой пойдем, друзья: Пусть всё худое в вечность канет С последним вздохом декабря, И всё прекрасное проглянет С улыбкой первой января. Декабрь 1827 «КТО БУДЕТ КРАСТЬ СТИХИ ТВОИ?..»{*}
Кто будет красть стихи твои? Давно их в Лете утопили; Иль — их, забывшися, прочли, Иль — прочитавши, позабыли! <1827> КРОХОБОРАМ{*}
Сорвавшейся с пера ошибкою моею Живете, скромники, вы несколько уж лет; Я вашей трезвости ценить пример умею И каюсь, что с меня больших вам взяток нет; Но критикам верней ваш навык хлебосольный, И с вашего стола для жадных им потреб, От щедрой глупости, к несчастным сердобольной, Идет насущный хлеб. <1827> «ДВУЛИЧЕН ОН! ИЗБАВИ БОЖЕ!..»{*}
Двуличен он! избави боже! Напрасно поклепал глупца; На этой откровенной роже Нет и единого лица. <1828> ПОСЛАНИЕ К А. А. Б. {*}
ПРИ ПОСЫЛКЕ ПОРТРЕТА На каждом веке отпечаток Каких-нибудь причуд в чести; Одна стареется, в задаток Спешит другая подрасти. Державин, веку дав заглавье, Сказал: «Весь век стал бригадир». Теперь заброшен на бесславье Высокородия кумир, И бригадирство не в помине; Но в свой черед мы скажем ныне: Литографирован весь мир. Теперь кто только нос имеет Посереди лица, тот сплошь Его прославить не робеет, Хотя будь нос и нехорош. Не мудрено тут вывесть справку: Взойти в кондитерскую лавку, Иль в лавку к Слёнину — кругом Висят бессмертья кандидаты, Кто с шпагою, а кто с пером, А кто и так, из малой платы. То своекоштный кандидат, В рядах бессмертья рекрут вольный: На камне, взятом напрокат, Он камень свой краеугольный Во храме славы основал И в лица без лица попал. Какие личные загадки Археоло́гам дальних дней! И те, чьи рожи — опечатки В живом издании людей, Теперь благим изобретеньем В свет изданы вторым тисненьем, Хотя и первое внаклад. Тем лучше! выдумке я рад. В наш век народность, повсеместность, Молва и слава дешева; И на всемирную известность В наш век доступнее права. Бывало, слава — монополья Немногих лиц, немногих дел; Теперь мы дождались раздолья, И славу каждый подсмотрел. Век литографий, пароходов, Fac simile, Записок век! В тебе и без больших расходов Десятерится человек. Сосредоточилось всё в мире, Везде удобства и успех, И жизнь, как дважды два четыре, Задача легкая для всех. Я рад, что мне судьбы велели Родиться в выгодные дни, Когда желанья ближе к цели И тайны счастья не в тени. Когда нет мер людским границам, И, мастерство благодаря, Под стать неживописным лицам, Литографирован и я. Вы мой портрет иметь хотите, Подарок этот в прибыль мне: Не в памяти, так на стене Мой образ дома утвердите. Ценить умею эту честь Умом и чувством непритворно, И своего лица покорно Спешу вам экземпляр поднесть. Мне извинительно пристрастье К литографическим трудам, Когда иметь я буду счастье Быть и заочно близок к вам. В ваш кабинет сей дар смиренный Не много блеска принесет И вам на ум ваш просвещенный Высоких дум не наведет; Он чародейством благосклонным Не расщекотит головы, Ни славы дымом благовонным, Ни сладким запахом молвы. Нет! этот лоскуток бумажный, Где личное мое клеймо, Будь вам хоть акт и маловажный Или заемное письмо В моем воспоминаньи нежном, В желаньи видеть, слышать вас, И в уваженья, с дружбой смежном, Когда мне в дружбе не отказ; А что сей вексель не обманчив, Порука вы: веселый нрав, Ваш взор, который так приманчив, И ум так запросто лукав. Всё, что сказал нелицемерно, Пусть подтвердит вам мой портрет, И я за скрепой сердца вслед Прибавлю: с подлинником верно. <1828> ПРОСТОВОЛОСАЯ ГОЛОВКА{*}
Простоволосая головка, Улыбчивость лазурных глаз, И своенравная уловка, И блажь затейливых проказ — Всё в ней так молодо, так живо, Так не похоже на других, Так поэтически игриво, Как Пушкина веселый стих. Пусть спесь губернской прозы трезвой, Чинясь, косится на нее, Поэзией живой и резвой Она всегда возьмет свое. Она пылит, она чудесит, Играет жизнью, и, шутя, Она влечет к себе и бесит, Как своевольное дитя. Она дитя, резвушка, мальчик, Но мальчик, всем знакомый нам, Которого лукавый пальчик Грозит и смертным и богам. У них во всем одни приемы, В сердца играют заодно: Кому глаза ее знакомы, Того уж сглазил он давно. Ее игрушка — сердцеловка, Поймает сердце и швырнет; Простоволосая головка Всех поголовно поберет! Июль 1828 ЧЕРНЫЕ ОЧИ{*}
Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На́ небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы! 1828 ЗИМНИЕ КАРИКАТУРЫ {*}
(ОТРЫВКИ ИЗ ЖУРНАЛА ЗИМНЕЙ ПОЕЗДКИ В СТЕПНЫХ ГУБЕРНИЯХ. 1828)Русская луна Русак, поистине сказать, Не полунощник, не лунатик: Не любит ночью наш флегматик На звезды и луну зевать. И если в лавках музы русской Луной торгуют наподхват, То разве взятой напрокат Луной немецкой иль французской. Когда ж в каникулы зимы Горит у нас мороз трескучий, И месяц на небе без тучи, Наверно, мерзнет, как и мы. «Теперь-то быть в дороге славно!» — Подхватит тут прямой русак. Да, черта с два! как бы не так, Куда приятно и забавно! Нет, воля ваша, господа! Когда мороз дерет по коже, Мне теплая постель дороже, Чем ваша прыткая езда. Кибитка Что за медвежие набеги Сам-друг с медведем на спине? Нет, нет, путь зимний не по мне: Мороз, ухабы, вьюги, снеги. А подвижной сей каземат, А подвижная эта пытка, Которую зовут: кибитка, А изобрел нам зимний ад. Неволя, духота и холод; Нос зябнет, а в ногах тоска, То подтолкнет тебя в бока, То головой стучишь, как молот. И всё, что небо обрекло На сон вещественный смерти, Движеньем облекают черти Страдальцу горькому назло. Подушки, отдыха приюты, Неугомонною возней Скользят, вертятся под тобой, Как будто в них бесенок лютый, Иль шерстью с зверя царства тьмы Набил их адский пересмешник, И, разорвав свой саван, грешник Дал ведьмам наволки взаймы. И в шапке дьявол колобродит: То лоб теснит, то с лба ползет, То голова в нее уйдет, То с головы она уходит. Что в платье шов, то уж рубец, В оковах словно руки, ноги, И, снаряжая для дороги, Твой камердинер был кузнец. Дремота липнет ли к реснице, Твой сон — горячки бред шальной: То обопрется домовой На грудь железной рукавицей; То хочешь ты без крыл лететь, То падаешь в пучину с моста, То вдруг невиданного роста Идет здороваться медведь; То новый враг перед страдальцем: С тетрадью толстой рифмодул Стихами в петлю затянул, Схватя за петлю мощным пальцем. Метель День светит; вдруг не видно зги, Вдруг ветер налетел размахом, Степь поднялася мокрым прахом И завивается в круги. Снег сверху бьет, снег веет снизу, Нет воздуха, небес, земли; На землю облака сошли, На день насунув ночи ризу. Штурм сухопутный: тьма и страх! Компас не в помощь, ни кормило: Чутье заглохло и застыло И в ямщике и в лошадях. Тут выскочит проказник леший, Ему раздолье в кутерьме: То огонек блеснет во тьме, То перейдет дорогу пеший, Там колокольчик где-то бряк, Тут добрый человек аукнет, То кто-нибудь в ворота стукнет, То слышен лай дворных собак. Пойдешь вперед, поищешь сбоку, Всё глушь, всё снег, да мерзлый пар. И божий мир стал снежный шар, Где как ни шаришь, всё без проку. Тут к лошадям косматый враг Кувыркнется с поклоном в ноги, И в полночь самую с дороги Кибитка на бок — и в овраг. Ночлег и тихий и с простором: Тут тараканам не залезть, И разве волк ночным дозором Придет проведать — кто тут есть? Ухабы. Обозы Какой враждебный дух, дух зла, дух разрушенья. Какой свирепый ураган Стоячей качкою, волнами без движенья Изрыл сей снежный океан? Кибитка-ладия шатается, ныряет: То вглубь ударится со скользкой крутизны, То дыбом на хребет замерзнувшей волны Ее насильственно кидает. Хозяйство, урожай, плоды земных работ, В народном бю́джете вы светлые итоги, Вы капитал земли стремите в оборот, Но жаль, что портите вы зимние дороги. На креслах у огня, не хуже чем Дюпень, Движенья сил земных я радуюсь избытку; Но рад я проклинать, как попаду в кибитку, Труды, промышленность и пользы деревень. Обозы, на Руси быть зимним судоходством [1] Вас русский бог обрек, — и милость велика: Помещики от вас и с деньгой и с дородством, Но в проезжающих болят от вас бока. Покажется декабрь — и тысяча обозов Из пристаней степных пойдут за барышом, И путь, уравненный от снега и морозов, Начнут коверкать непутем; Несут к столицам ненасытным Что целый год росло, а люди в день съедят: Богатства русские под видом первобытным Гречихи, ржи, овса и мерзлых поросят, И сельских прихотей запас разнообразный, Ко внукам бабушек гостинцы из села, И городским властям невинные соблазны: Соленые грибы, наливки, пастила. Как муравьи, они копышатся роями, Как муравьям, им счета не свести; Как змии длинные, во всю длину пути Перегибаются ленивыми хребтами. То разрывают снег пронзительным ребром, И застывает след, прорезанный глубоко; То разгребают снег хвостом, Который с бока в бок волочится широко. Уж хлебосольная Москва Ждет сухопутные флотильи, В гостеприимном изобильи Ее повыбились права. Всю душу передав заботливому взору, К окну, раз десять в день, подходит бригадир, Глядит и думает: придет ли помощь в пору? Задаст ли с честью он свой именинный пир? С умильной радостью, с слезой мягкосердечья Уж исчисляет он гостей почетных съезд, И сколько блюд и сколько звезд Украсят пир его в глазах Замоскворечья. Уж предначертан план, как дастся сытный бой, Чтоб быть ему гостей и дня того достойным; Уж в тесной зале стол большой Рисуется пред ним покоем беспокойным. Простор локтям! — изрек французской кухни суд, Но нам он не указ, благодарим покорно! Друг друга поприжав, нам будет всем просторно; Ведь люди в тесноте живут. И хриплым голосом, и брюхом на виду Рожденный быть вождем в служительских фалангах, Дворецкий с важностью в лице и на ходу Разносит кушанья по табели о рангах. Дверь настежь: с торжеством, как витязь на щитах, Толпой рабов осетр выносится картинно; За ним, салфеткою спеленутую чинно, Несут вдову Клико, согретую в руках. Молю, в желанный срок да не придет обоз, И за мои бока молю я мщенья! мщенья! А если и придет, да волей провиденья День именин твоих днем будет горьких слез. Испорченный судьбой, кухмистром и дворецким, Будь пир твой в стыд тебе, гостям твоим во вред! Будь гость, краса и честь пирам замоскворецким, Отозван на другой обед! Но, если он тебя прибытьем удостоит, Пусть не покажется ему твоя хлеб-соль, И что-нибудь нечаянно расстроит Устроенный ему за месяц рокамболь. 1828 РУССКИЙ БОГ{*}
Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он русский бог. Бог грудей и <...> отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он русский бог. К глупым полон благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он русский бог. 1828 К НИМ{*}
За что служу я целью мести вашей, Чем возбудить могу завистливую злость? За трапезой мирской, непразднуемый гость, Не обойден ли я пирующею чашей? Всмотритесь, истиной прочистите глаза: Она утешит вас моею наготою, Быть может язвами, которыми гроза Меня прожгла незримою стрелою. И что же в дар судьбы́ мне принесли? В раскладке жребиев участок был мне нужен. Что? две-три мысли, два-три чувства, не из дюжин, Которые в ходу на торжищах земли, И только! Но сей дар вам не был бы по нраву, Он заколдован искони; На сладость тайную, на тайную отраву Ему подвластные он обрекает дни. Сей дар для избранных бывает мздой и казнью, Его ношу в груди, болящей от забот, Как мать преступная с любовью и боязнью Во чреве носит тайный плод. Еще до бытия приял, враждой закона, Он отвержения печать; Он гордо ближними от их отринут лона, Как бытия крамольный тать. И я за кровный дар перед толпой краснею, И только в тишине, и скрытно от людей, Я бремя милое лелею И промысл за него молю у алтарей. Счастливцы! Вы и я, мы служим двум фортунам. Я к вашей не прошусь; моя мне зарекла Противопоставлять волненью и перунам Мир чистой совести и хладный мир чела. 1828 или 1829 ТРИ ВЕКА ПОЭТОВ{*}
Когда поэт еще невинен был, Он про себя, иль на ухо подруге, Счастливец, пел на воле, на досуге, И на заказ стихами не служил. Век золотой! тебя уж нет в помине, И ты идешь за баснословный ныне. Тут век другой настал вослед ему. Поэт стал горд, стал данник общежитью, Мечты свои он подчинил уму, Не вышнему, земному внял наитью, И начал петь, мешая с правдой ложь, Высоких дам и маленьких вельмож. Им понукал и чуждый, и знакомый; Уж сын небес — гостинный человек: Тут в казнь ему напущены альбомы, И этот век — серебряный был век. Урок не впрок: всё суетней, всё ниже, Всё от себя подале, к людям ближе, Поэт совсем был поглощен толпой, И неба знак смыт светскою волной. Не отделен поэт на пестрых сходках От торгашей игрушек, леденцов, От пленников в раскрашенных колодках, От гаеров, фигляров, крикунов. Вопль совести, упреки бесполезны; Поэт заснул в губительном чаду, Тут на него напущен век железный С бичом своим, в несчастную чреду. Лишился он последней благодати; Со всех сторон, и кстати и некстати, В сто голосов звучит в его ушах: «Пожалуйте стихи в мой альманах!» Бедняк поэт черкнет ли что от скуки, — За ним, пред ним уж Бриарей сторукий, Сей хищник рифм, сей альманашный бес, Хватает всё, и, жертва вечных страхов, По лютости разгневанных небес, Поэт в сей век — оброчник альманахов. <1829> СЛЕЗЫ{*}
Сколько слез я пролил, Сколько тайных слез Скрыться приневолил В дни сердечных гроз! Слезы, что пробились, Позабыты мной; Чувства освежились Сладкой их росой. Слезы, что отсели На сердечном дне, К язвам прикипели Ржавчиной во мне. <1829> СЛЕЗА{*}
Когда печали неотступной В тебе подымется гроза И нехотя слезою крупной Твои увлажатся глаза, Я и в то время с наслажденьем, Еще внимательней, нежней Любуюсь милым выраженьем Пригожей горести твоей. С лазурью голубого ока Играет зыбкий блеск слезы, И мне сдается: перл Востока Скатился с светлой бирюзы. <1829> ДОРОЖНАЯ ДУМА{*}
Колокольчик однозвучный, Крик протяжный ямщика, Зимней степи сумрак скучный, Саван неба, облака! И простертый саван снежный На холодный труп земли! Вы в какой-то мир безбрежный Ум и сердце занесли. И в бесчувственности праздной, Между бдения и сна, В глубь тоски однообразной Мысль моя погружена. Мне не скучно, мне не грустно, — Будто роздых бытия! Но не выразить изустно, Чем так смутно полон я. <1830> СВЯТОЧНАЯ ШУТКА{*}
Скажите ж, видели ль вы черта? Каков он? Немец иль русак? Что на ноге его: ботфорта Иль камер-юнкерский башмак? Черноволос ли, белобрыс ли, В усах ли, иль не дует в ус? Что, каковы в нем чувства, мысли, Что за приемы, речи, вкус? Что от него вы переняли, Иль не его ль учили вы? Черт, как ни черт, но всё едва ли Хитрей он женской головы. Черт хоть уж ладана боится, И то одно спасенье есть; Но кто от женщин защитится, Но женщин как и чем провесть? Сжигал я ладан перед ними, Но сердце с ладаном прожег, И я с убытками одними, А откуриться всё не мог. Что, говорил ли он стихами, Иль чертовщину прозой драл, Не хуже, как и между нами, Дерет ее иной журнал? Он романтический прелестник, Или классический ворчун? Кто сват его: Европы ль Вестник, Или Онегин, наш шалун? Что, всё ли он ума палата, Или старам стала глупам? Я с чертом жил запанибрата В бедах и счастье пополам, Меня он жаловал, мой милый, Грешно мне укорить его, Я крепок был под вражьей силой И не страшился ничего. Но ныне уж другое время: С летами черт ко мне не тот, И, по несчастью, злое семя, Как прежде, цвета не дает. Не говоря худого слова, Черт, хоть и добрая душа, Но, как любви, ему обнова Для перемены хороша. Он с молодежью куралесит, А нас морочит непутем, И ныне бес меня лишь бесит И дразнит ангельским лицом. <1830> ЛЕСА{*}
Хотите ль вы в душе проведать думы, Которым нет ни образов, ни слов, — Там, где кругом густеет мрак угрюмый, Прислушайтесь к молчанию лесов; Там в тишине перебегают шумы, Невнятный гул беззвучных голосов. В сих голосах мелодии пустыни; Я слушал их, заслушивался их, Я трепетал, как пред лицом святыни, Я полон был созвучий, но немых, И из груди, как узник из твердыни, Вотще кипел, вотще мой рвался стих. <1830> РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ{*}
Жизнь живущих неверна,
Жизнь отживших неизменна.
Жуковский Поэзия воспоминаний, Дороже мне твои дары И сущих благ и упований, Угодников одной поры. Лишь верно то, что изменило, Чего уж нет и вновь не знать, На что уж время наложило Ненарушимую печать. То, что у нас еще во власти, Что нам дано в насущный хлеб, Что тратит жизнь — слепые страсти И ум, который горд и слеп, — То наше, как волна в пучине, Скользящая из жадных рук, Как непокорный ветр в пустыне, Как эха бестелесный звук. В воспоминаниях мы дома; А в настоящем — мы рабы Незапной бури, перелома Желаний, случаев, судьбы. Одна в убежище безбурном Нам память мир свой бережет, Пока детей своих с Сатурном Сама в безумьи не пожрет. Кто может хладно, равнодушно На дом родительский взглянуть? В ком на привет его послушно Живей не затрепещет грудь! Влеченьем сердца, иль случайно Увижу стены, темный сад, Где ненарушимо и тайно Зарыт минувшей жизни клад, — Я, как скупец, сурово хладный К тому, чем пользуется он, И только к тем богатствам жадный, На коих тленья мертвый сон, Я от минуты отрекаюсь, И, охладев к тому, что есть, К тому, что было, прилепляюсь, Чтоб сердца дань ему принесть. Ковчег минувшего, где ясно Дни детства мирного прошли И волны жизни безопасно Над головой моей текли; Где я расцвел под отчей сенью На охранительной груди, Где тайно созревал к волненью, Что мне грозило впереди; Где искры мысли, искры чувства Впервые вспыхнули во мне И девы звучного искусства Мне улыбнулись в тайном сне; Где я узнал по предисловью Жизнь сердца, род его эпох, Тоску, зажженную любовью, Улыбку счастья, скорби вздох, Всё, чем страстей живые краски Одели после пестротой Главы загадочной той сказки, Которой автор — жребий мой. Дом, юности моей преддверье, Чем медленней надежд порыв, Тем детства сердца суеверье И давней памяти прилив Меня к тебе уносит чаще; Чем жизнь скупее на цветы, Тем умилительней и слаще Души обратные мечты. Пусть в сей упра́здненной святыне Нет сердцу образов живых, И в отчем доме был бы ныне Пришелец я в семье чужих; Но неотъемлемый, душевный Мой целый мир тут погребен, Волненьем жизни ежедневной Не тронут он, не возмущен. Призванью памяти покорный, Он возникает предо мной С своей красою благотворной, С своей лазурною весной, С дарами на запас богатый, Которых жизнь не сберегла, И с тем и теми, коих траты Душа моя пережила. Как часто в распре своевольной С судьбою, жизнью и собой, Чтоб обуздать раздор крамольный И ропот немощи слепой, Покинув света хаос бурный, Вхожу в сей тихий саркофаг, И мыслью вопрошаю урны, Где пепел лет, друзей и благ. Целебной скорбью, грустью нежной Тогда очистясь, гаснет вдруг Души то робкой, то мятежной Обуревающий недуг, Пробьются умиленья слезы, Смиряя смутный пыл в груди; Так в воспаленном небе грозы Разводят свежие дожди. Сближая в мыслях с колыбелью Гробницы ближних и друзей, Жизнь проясняется пред целью, Которой не избегнуть ей. Вчера, сегодня, завтра — звенья Предвечной цепи бытия, Которой в тьме недоуменья Таятся чудные края. Рожденье, смерть, из урны рока С неодолимой быстриной, Как волны одного потока, Нас уносящие с собой, Скорбь, радость, буря, ветр попутный И всё, что испытали мы, И всё, чем в нас надеждой смутной Еще волнуются умы; Всё то, что разнородным свойством, Враждуя, развлекало нас, Всё равновесия спокойством Почиет в этот светлый час. На той стене, где означаем Свои неверные следы, Где улыбаемся, вздыхаем, Подъемлем битвы и труды, — До нас прошли, до нас сражались В шуму падений и побед, До нас невольно увлекались Порывом дум, страстей и бед. Одни надежды и сомненья, Одни задачи бытия, Которых тайные решенья, Как недоступные края, Обетованные мечтанью, Но запрещенные уму, Нас манят, и во мзду исканью Ввергают снова в хлад и тьму; Одни веселья и печали Нас, и которых след остыл, Равно томили и ласкали Средь колыбелей и могил. Почтим же мы любовью нежной До нас свершивших оный путь, И мысль о них во мгле мятежной Звездой отрадной нашей будь! Когда ж придется нам, прохожим, Доспехи жизни сбросить с плеч, И посох странника отложим, И ратоборца тяжкий меч, — Пусть наша память, светлой тенью Мерцая на небе живых, Не будет чуждой поколенью Грядущих путников земных. <1830> ОСЕНЬ 1830 ГОДА{*}
Il faisait beau en effet. Comment une idee sinistre aurait elle pu poindre parmi tant de gracieuses sensations? Rien ne m'apparaissait plus sous le meme aspect qu'auparavant. Ce beau soleil, ce ciel si pur, cette jolie fleur, tout cela etait blanc et pale de la couleur d'un linceul.
Le dernier jour d'un condamne.[1] Творец зеленых нив и голубого свода! Как верить тяжело, чтобы твоя природа, Чтобы тот светлый мир, который создал ты, Который ты облек величьем красоты, Могли быть смертному таинственно враждебны; Чтоб воздух, наших сил питатель сей целебный, Внезапно мог на нас предательски дохнуть И язвой лютою проникнуть в нашу грудь; Чтобы земля могла, в благом твоем законе, Заразой нас питать на материнском лоне! Как осень хороша! как чисты небеса! Как блещут и горят янтарные леса В оттенках золотых, в багряных переливах! Как солнце светится в волнах, на свежих нивах! Как сердцу радостно раскрыться и дышать, Любуяся кругом на божью благодать. Средь пиршества земли, за трапезой осенней, Прощальной трапезой, тем смертным драгоценней, Что зимней ночи мрак последует за ней, Как веселы сердца доверчивых гостей. Но горе! тайный враг, незримый, неизбежный, Средь празднества потряс хоругвию мятежной. На ней начертано из букв кровавых: Мор. И что вчера еще увеселяло взор, Что негу чистую по сердцу разливало: Улыбчивых небес лазурное зерцало, Воздушной синевы прозрачность, и лугов Последней зеленью играющий покров, И полные еще дыханьем благовонным Леса, облитые как золотом червонным, — Весь этот пышный храм, святилище красот, Не изменившийся, сегодня уж не тот; Не в радость пестрый лес и ярких гор вершина, Печальным облаком омрачена картина: Тень грозной истины лежит на ней. Она В хладеющую грудь проникнула до дна. Из истин, истина единая живая, Смерть воцарилась, жизнь во лжи изобличая, И сердце, сжатое боязнью и тоской, Слабеет и падет под мыслью роковой. Не верьте небесам: им чувство доверялось, Но сардонически и небо улыбалось. Есть солнце на небе, а бедствует земля. Сияньем праздничным одеяны поля, И никогда пышней не зрелся нам мир божий; Но светлых сих полей владетель и прохожий, Земного царства царь, в владении своем, Один под бич поник униженным челом, Один, среди богатств цветущего наследства, Он предан на земле в добычу зла и бедства. Скорбь в разных образах грозит ему. В борьбе С Протеем нет ему убежища в себе. Один в минувшем он и в будущем несчастен, Один предвидит зло и забывать не властен, Один не страждущий, он страждет о других; То слез своих родник, то в доле слез чужих; Иль жертвой падает, иль из своих объятий На лютый жертвенник он отпускает братий. Во дни кровавые народных непогод, Когда предускорён природы мерный ход, Когда с небес падет карательная клятва, И смерти алчущей сторицей зреет жатва Под знойной яростью убийственных страстей, — Так в жертвах, преданных секирам палачей, Последняя стоит, в живой кончине страха, И очереди ждет, чтоб упразднилась плаха. Отсрочка ей не жизнь, судьбы коварный дар; И вместо, чтоб пресек в ней жизнь один удар, Над нею смерть, свои удары помножая, Страданий лестницей ведет на край от края. 1830 К ЖУРНАЛЬНЫМ БЛАГОПРИЯТЕЛЯМ{*}
К чему, скажите ради бога, Журнальный Марс восстал с одра И барабанная тревога Гусиных витязей пера? К чему вы тяжко развозились, За что так на меня озлились, Мои нежданные враги, Которых я люблю, как душу? К чему с плеча и от ноги Вы через влагу, через сушу, Чрез влагу пресных эпиграмм, Чрез сушу прозы вашей пыльной, Несетесь по моим пятам Ордой задорной и бессильной? Спроситесь средств своих и сил, Себя изведав, осмотритесь, Одумайтесь, прохолодитесь Хотя на льду своих чернил. В вас две причины: хлад и пламень, Пыл гнева и таланта лед; Сей в гору сгоряча несет, Тот сдуру тащит вниз, как камень. Останьтесь в равновесном сне; И, чувствуя свою природу, Не обжигайтесь на огне, Когда вас так и тянет в воду. И как идти вам на меня? Неблагодарные! Не я ли Из хаоса небытия Вас вывел в жизнь! Вы прозябали, Вы были мертвы. В добрый час Не я ли в люди вывел вас Из глазуновского кладбища, Живых покойников жилища, Где вас смертельный сон настиг; И где заглавья многих книг Гласят в замену эпитафий, Что тут наборщика рукой На лобном месте типографий Казнен иль тот, или другой. Скажите, скольких мимоходом Из вас я повил пред народом [1] Под мой насмешливый свисток, Взлелеял вас под шапкой пестрой, И скольких выкормил я впрок На копьях эпиграммы острой? Тогда вас только свет и знал, В тени таившихся малюток, Когда под качку резвых шуток Мой стих вас на смех подымал. Пигмея выровнил мой хлыстик, А там под ним, другим в пример, Свернувшийся в журнальный листик Развился мелкий эфемер; Задавленный под глыбой снежной Своих комедий ледяных, Иной ждал смерти неизбежной И костенел уж, как свой стих; Его отрыл я музой чуткой И на ноги поднять успел, И раздражительною шуткой Его оттер и отогрел. Кто, на стихе моем повиснув, Вскарабкавшись, с поэмой всплыл; Кого, живой водою спрыснув, Я от угара протрезвил. Калек, замерзших и утопших, Полуживых, полуусопших, Слепых, хромых, без рук, без ног, Расслабленных и слабоумных, Сухоточных, опухлых, чумных, — Я призрел всех, я всех сберег. Без просьбы, без лицеприятья Имеет вся меньшая братья Заступника в лице моем: В моей сатире хлебосольной, Заботой музы сердобольной, Открыт странноприимный дом. Есть богадельня при больнице; Дверь настежь: милости прошу, И тотчас каждого в таблице С отметкой имя запишу. И что ж? В угаре своеволья, Забыв и долг, и честь, и связь, Против опеки сердоболья Больница буйно поднялась. 1830 ХАНДРА {*}
(Песня) Сердца томная забота, Безымянная печаль! Я невольно жду чего-то, Мне чего-то смутно жаль. Не хочу и не умею Я развлечь свою хандру: Я хандру свою лелею, Как любви своей сестру. Ей предавшись с сладострастьем, Благодарно помню я, Что сироткой под ненастьем Разрослась любовь моя; Дочь туманного созвездья, Красных дней и ей не знать, Ни сочувствий, ни возмездья Бесталанной не видать. Дети тайны и смиренья, Гости сердца моего Остаются без призренья И не просят ничего. Жертвы милого недуга, Им знакомого давно, Берегут они друг друга И горюют заодно. Их никто не приголубит, Их ничто не исцелит... Поглядишь: хандра всё любит, А любовь всегда хандрит. <1831> ТОСКА {*}
(В. И. Бухариной) Не знаю я — кого, чего ищу, Не разберу, чем мысли тайно полны; Но что-то есть, о чем везде грущу, Но снов, но слез, но дум, желаний волны Текут, кипят в болезненной груди, И цели я не вижу впереди. Когда смотрю, как мчатся облака, Гонимые невидимою силой, — Я трепещу, меня берет тоска, И мыслю я: «Прочь от земли постылой! Зачем нельзя мне к облакам прильнуть И с ними вдаль лететь куда-нибудь?» Шумит ли ветр? мне на ухо души Он темные нашептывает речи Про чудный край, где кто-то из глуши Манит меня приветом тайной встречи; И сих речей отзывы, как во сне, Твердит душа с собой наедине. Когда под гром оркестра пляски зной Всех обдает веселостью безумной; Обвитая невидимой рукой, Из духоты существенности шумной Я рвусь в простор иного бытия, И до земли уж не касаюсь я. При блеске звезд в таинственный тот час, Как ночи сон мир видимый объемлет И бодрствует то, что не нашев нас, Что жизнь души — а жизнь земная дремлет, — В тот час один сдается мне: живу, И сны одни я вижу наяву. Весь мир, вся жизнь загадка для меня, Которой нет обещанного слова. Всё мнится мне: я накануне дня, Который жизнь покажет без покрова; Но настает обетованный день, И предо мной всё та же, та же тень. <1831> РАЗГОВОР 7 АПРЕЛЯ 1832 ГОДА {*}
(Графине Е. М. Завадовской) Нет-нет, не верьте мне: я пред собой лукавил, Когда я вас на спор безумно вызывал; Ваш май, ваш Петербург порочил и бесславил, И в ваших небесах я солнце отрицал. Во лжи речей моих глаза уликой были: Я вас обманывал — но мог ли обмануть? Взглянули б на меня, и первые не вы ли К тому, что мыслю я, легко нашли, бы путь? Я Петербург люблю, с его красою стройной, С блестящим поясом роскошных островов, С прозрачной ночью — дня соперницей беззнойной, И с свежей зеленью младых его садов. Я Петербург люблю, к его пристрастен лету: Так пышно светится оно в водах Невы; Нo более всего как не любить поэту Прекрасной родины, где царствуете вы? Природы северной любуяся зерцалом, В вас любит он ее величье, тишину, И жизнь цветущую под хладным покрывалом, И зиму яркую, и кроткую весну. Роскошен жаркий юг с своим сияньем знойным И чудно-знойными глазами жен и дев — Сим чутким зеркалом их думам беспокойным, В котором так кипят любви восторг и гнев. Обворожительны их прелестей зазывы, Их нега, их тоска, их пламенный покой, Их бурных прихотей нежданные порывы, Как вспышки молнии из душной тьмы ночной. Любовь беснуется под воспаленным югом; Не ангелом она святит там жизни путь — Она горит в крови отравой и недугом, И уязвляет в кровь болезненную грудь. Но сердцу русскому есть красота иная, Сын севера признал другой любви закон: Любовью чистою таинственно сгорая, Кумир божественный лелеет свято он. Красавиц северных он любит безмятежность, Чело их, чуждое язвительных страстей, И свежесть их лица, и плеч их белоснежность, И пламень голубой их девственных очей. Он любит этот взгляд, в котором нет обмана, Улыбку свежих уст, в которой лести нет, Величье стройное их царственного стана И чистой прелести ненарушимый цвет. Он любит их речей и ласк неторопливость, И в шуме светских игр приметные едва, Но сердцу внятные — чувствительности живость И, чувством звучные, немногие слова. Красавиц северных царица молодая! Чистейшей красоты высокий идеал! Вам глаз и сердца дань, вам лиры песнь живая И лепет трепетный застенчивых похвал! 1832 К СТАРОМУ ГУСАРУ{*}
Эй да служба! эй да дядя! Распотешил старина! На тебя, гусар мой, глядя, Сердце вспыхнуло до дна. Молодые ночи наши Разгорелись в ярких снах; Будто пиршеские чаши Снова сохнут на губах. Будто мы не устарели — Вьется локон вновь в кольцо; Будто дружеской артели Все ребята налицо. Про вино ли, про свой ус ли, Или прочие грехи Речь заводишь — словно гусли, Разыграются стихи. Так и скачут, так и льются, Крупно, звонко, горячо, Кровь кипит, ушки смеются, И задергало плечо. Подмывает, как волною. Душу грешника прости! Подпоясавшись, с тобою Гаркнуть, топнуть и пройти. Черт ли в тайнах идеала, В романтизме и луне — Как усатый запевала Запоет по старине. Буйно рвется стих твой пылкий, Словно пробка в потолок, Иль Моэта из бутылки Брызжет хладный кипяток! С одного хмельного духа Закружится голова, И мерещится старуха, Наша сверстница Москва. Не Москва, что ныне чинно В шапке, в теплых сапогах, И проводит дни невинно На воде и на водах, — Но Двенадцатого года Весела́я голова, Как сбиралась непогода, А ей было трын-трава! Но пятнадцатого года, В шумных кликах торжества, Свой пожар и блеск похода Запивавшая Москва! Весь тот мир, вся эта шайка Беззаботных молодцов Ожили, мой ворожайка! От твоих волшебных слов. Силой чар и зелий тайных Ты из старого кремня Высек несколько случайных Искр остывшего огня. Бью челом, спасибо, дядя! Спой еще когда-нибудь, Чтобы мне, тебе подладя, Стариной опять тряхнуть. 1832 ПОРУЧЕНИЕ В РЕВЕЛЬ {*}
(Николаю Николаевичу Карамзину) Николай! Как Олай Заторчит пред тобой, Поклонись ты ему, Изувеченному В поединке с грозой! Николай! Слушай лай — Моря вой, будто пса На цепи, под скалой, Что ворчит в час ночной, Как дразня небеса! Николай! Окликай Старика за меня, И седому хрычу — Лысачу-усачу Молви: «Доброго дня!» От души Почеши Мокрый ус, то-то страсть! И погладь, и похоль, Как заморщится голь, Как запенится пасть. Экой черт! С борта в борт Как начнет он хлестать Корабли наподхват — Затопить землю рад, Небеса заплевать! Если ж тих — Как жених, Как невеста-краса; Улыбается он, Сквозь задумчивый сон, И глядит в небеса... Светел, чист, Серебрист, Чуть волнуется грудь — Миловать бы его, Целовать бы всего И на нем бы заснуть! Стонет он, — А сей стон Так душе постижим, Звуки так хороши, Что все звуки души В песнь сливаются с ним! Я стоял, Я внимал Этой музыке волн, — И качалась душа По волнам, чуть дыша, Как на якоре челн. А маяк? Точно в мрак Втиснут красный янтарь; Позадернется вдруг, То запышет вокруг, Как волшебный фонарь. А скалы? Как скулы Этой пасти морской! Штрихберг, Вимс, Тишерт, Фаль! Дай мне кисть, Рюисдаль, Дай сравниться с тобой! Чудный мир, Вечный пир! Бог с тобою, земля! Я в соленой воде Как в родимом гнезде — Будто брат корабля! <1833> «НАДО ПОМЯНУТЬ, НЕПРЕМЕННО ПОМЯНУТЬ НАДО...»{*}
Надо помянуть, непременно помянуть надо Трех Матрен Да Луку с Петром. Помянуть надо и тех, которые, например: Бывшего поэта Панцербитера, Нашего прихода честного пресвитера, Купца Риттера, Резанова, славного русского кондитера, Всех православных христиан города Санкт-Питера, Да покойника Юпитера Надо помянуть, непременно надо: Московского поэта Вельяшева, Его превосходительство генерала Ивашева И двоюродного братца вашего и нашего. Нашего Вальтера-Скотта Масальского, Дона Мигуеля короля Португальского И господина городничего города Мосальского. Надо помянуть, помянуть надо, непременно надо: Покойной Беседы члена Кикина, Российского дворянина Боборыкина И известного в Банке члена Аникина. Надобно помянуть и тех, которые, например, между прочими: Раба божия Петрищева, Известного автора Радищева, Русского лексикографа Татищева, Сенатора с жилою на лбу, Ртищева, Какого-то барина Станищева, Пушкина — не Мусина, не Онегинского, а Бобрищева, Ярославского актера Канищева, Нашего славного поэта шурина Павлищева, Сенатора Павла Ивановича Кутузова-Голенищева И, ради Христа, всякого доброго нищего. Надо еще помянуть, непременно надо: Бывшего французского короля дисвитского, Бывшего варшавского коменданта Левицкого И полковника Квитского, Американца Монрое, Виконта Дарленкура и его Ипсибое, И всех спасшихся от потопа при Ное. Музыкального Бетговена И таможенного Овена, Александра Михайловича Гедеонова. Всех членов старшего и, младшего дома Бурбонова, И супруга Берийской неизвестного оного, Камер-юнкера Загряжского, Уездного заседателя города Ряжского, И отцов наших, державшихся вина фряжского, Славного лирика Ломоносова, Московского статистика Андросова, И Петра Андреича князя Вяземского курносого, Оленина стереотипа И Вигеля Филиппова сына Филиппа. Бывшего камергера Приклонского, Господина Шафонского, Карманный грош князя Григория Волконского И уж Александра Македонского, Этого не обойдешь, не объедешь. Надо Помянуть... покойника Винценгероде, Саксонского министра Люцероде, Графиню вице-канцлершу Нессельроде, Покойного скрыпача Роде, Хвостова в анакреонтическом роде. Уж как ты хочешь, надо помянуть: Графа нашего приятеля Велегорского (что не любит вина горского), А по нашему Велеурского, Покойного пресвитера Самбурского, Дершау, полицмейстера Санкт-Петербургского, Почтмейстера, города Василисурского. Надо помянуть: парикмахера Эме, Ресторатора Дюме, Ланского, что губернатором в Костроме, Доктора Шулера, умершего в чуме, И полковника Бартоломе; Повара али историографа Миллера, Немецкого поэта Шиллера И Пинети, славного ташеншпилера. Надобно помянуть (особенно тебе): Арндта Да англичанина Warnt'a. Известного механика Мокдуано, Москетти — московского сопрано И всех тех, которые напиваются рано; Натуралиста Кювье И суконных фабрикантов города Лувье, Французского языка учителя Жиля, Отставного английского министра Пиля И живописца-аматёра Киля. Надобно помянуть: Жуковского-балладника И Марса, питерского помадника, Надо помянуть Господ: Чулкова, Носкова, Башмакова, Сапожкова. Да при них и генерала Пяткина И князя Ростовского-Касаткина. Март 1833 К ЯЗЫКОВУ{*}
Я у тебя в гостях, Языков! Я в княжестве твоих стихов, Где эхо не забыло кликов Твоих восторгов и пиров. Я в Дерпте, павшем пред тобою! Его твой стих завоевал: Ты рифмоносною рукою Дерпт за собою записал. Ты русским духом, русской речью В нем православья поднял тень И русских рифм своих картечью Вновь Дерпту задал Юрьев день. Хвала тебе! живое пламя Ты не вотще в груди таил: Державина святое знамя Ты здесь с победой водрузил! Ты под его широкой славой Священный заключил союз: Орла поэзии двуглавой С орлом германских древних муз. Он твой, сей Дерпт германо-росский! По стогнам, в россказнях бесед Еще грохочут отголоски Твоих студенческих побед. Ни лет поток, ни элементы Тебе не страшны под венцом, И будут поздние студенты Здесь пить о имени твоем. В Италии читай Виргилья, В Париже Беранже читай: Где музы оперились крылья, Там на полет ее взирай. Я здесь читал, твердил прилежно И с полным наслажденьем вновь Стихи, где стройно и мятежно Волнуется твоя любовь, Стихи, где отразились ярко Твои студенческие дни, Сквозь кои ты промчался жарко, Как сквозь потешные огни,[1] Стихи, где мужественным словом Отозвалась душа твоя В однообразьи вечно новом, Как все глаголы бытия. Не слушайся невежд холодных, Не уважай судей тупых: Сочувствий тайных и свободных В них не пробудит свежий стих. К тебе их суд неблагосклонен, Тем лучше: следственно ты прав! Один талант многосторонен, Многоугодлив и лукав. Но чувство, брошенное скрытно Залогом жизни в нашу грудь, Всегда одно и первобытно, Чем было, тем оно и будь! Скажите мне: дыханье розы, Рев бури, гул морской волны, Веселья сердца, сердца слезы, Улыбка первая весны, В часы полночного молчанья Звездами вытканная твердь, Святые таинства созданья: Рожденье, жизнь, любовь и смерть, И всё, что жизни нам дороже, Чем нам дано цвести, скорбеть, Не также ль всё одно и то же, Как было, есть и будет впредь? Сентябрь 1833, Дерпт ДВА РАЗГОВОРА В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ{*}
— Чем занимается теперь Гизо российский? — Да, верно, тем же всё: какой-нибудь подпиской На книгу новую, которую — бог даст — Когда-нибудь и он напишет да издаст! — Пусть говорят, что он сплетатель скучных врак, Но публики никто, как он, не занимает! — Как, публики? Бог весть, кто вкус ее узнает? У публики — вот это так! 1833 ЕЩЕ ТРОЙКА{*}
Тройка мчится, тройка скачет, Вьется пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздается яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи темной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул свое кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? и отколе, И далек ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной, Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нем ретиво рвется В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждет он не дождется, Иль покинутого жаль? Ждет ли перстень обручальный? Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? уж он далеко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул. <1834> К ГРАФУ В. А. СОЛЛОГУБУ {*}
(В Дерпт) Что делает, мой граф, красавица Эмилья? Сгрустнулось мне по ней и хочется узнать, Как, милая, она изволит поживать? Как русским языком играет без усилья? Как здравствуют ее красивые плеча — Младого лебедя возвышенные крылья, Глаза ее, души два светлые луча, Уста с улыбкою, вдыхающей веселье, И свежих жемчугов живое ожерелье, Которыми ее унизаны уста, И всё, что прелесть в ней, и всё, что красота? Сей горделивый стан царицы сановитой С беспечной простотой, с младенчеством чела, По коим набожно Минервою-Харитой Златая старина ее бы нарекла? Но в наш железный век, в сей век холодной прозы, Где светлых вымыслов ощипаны все розы, Где веры нет к мечтам и мертвы чудеса, Где разум всё сушит, где даже и на лире Доказывать должны, что дважды два — четыре, Где и поэзия, отвергнув небеса, Чтоб не предать себя изгнанью и проклятью, Благовествует нам гражданскою печатью, И где, из красоты кумиров не творя, Поэты, закрутив мечтам своим поводья, Буквально держатся имен календаря И скромно тащутся тропой простонародья. Как родилась она некстати, боже мой! Богиня лучших дней, она смиренно ныне В уездном городке, как лилия в пустыне, Цветет инкогнито дворянкой молодой! Но в черством веке сем есть огненная младость, В сосуд холодного и трезвого питья Вливает хмель она и чары бытия — Любви, поэзии и снов сердечных сладость! Есть край; там, темный плащ закинув за плечо, Питомец южных дум, на севере рожденный, Студент и трубадур, с гитарой вдохновенной Поет, и чувствует, и любит горячо. У окон красоты, в часы ночной прохлады, Приносит робко ей он в жертву серенады, Смущая сладостно девические сны, Вдыхает негу в них и юга, и весны. Улыбка алая уста ее объемлет, Душа бессонная любовной песне внемлет И радуется ей, и безмятежный вздох Из груди вырвался и на сердце заглох. Сон поэтический! волшебно с изголовья Она несется в край мечты и баснословья, И мыслью чистою — как с лилии роса, Иль на груди ее девическая лента — Приветствует она влюбленный гимн студента, Земную жизнь и мир забыв на полчаса. <1834> ФЛОРЕНЦИЯ{*}
Ты знаешь край! Там льется Арно, Лобзая темные сады; Там солнце вечно лучезарно, И рдеют золотом плоды. Там лавр и мирт благоуханный Лелеет вечная весна, Там город Флоры соимянный И баснословный, как она. Край чудный! Он цветет и блещет Красой природы и искусств, Там мрамор мыслит и трепещет, В картине дышит пламень чувств. Там речь — поэзии напевы, Я с упоеньем им внимал; Но ничего там русской девы Я упоительней не знал. Она, и стройностью красивой, И яркой белизной лица, Была соперницей счастливой Созданий хитрого резца. Канова на свою Психею При ней с досадой бы смотрел, И мрамор девственный пред нею, Стыдясь, завистливо тускнел. На белом мраморе паросском Ее чела, венцом из кос, Переливалась черным лоском Густая прядь густых волос. И черным пламенем горела Очей пылающая ночь; И южным зноем пламенела Младая северная дочь. 1834 РОЗА И КИПАРИС {*}
(Графине М. А. Потоцкой)
