«ДЛЯ СЛАВЫ ТЫ ЗДОРОВЬЯ НЕ ЖАЛЕЕШЬ…»{*}
Для славы ты здоровья не жалеешь, Но берегись, недолго до греха; Над рифмою ты целый век потеешь, А там, как раз, прозябнешь от стиха. <1821> «БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ПЛОД ПРОКЛЯТОГО ТЕРПЕНЬЯ...»{*}
Благословенный плод проклятого терпенья За цену сходную он отдает в печать; Но, к большей верности, зачем не досказать: За цену, сходную с достоинством творенья. <1821> ХАРАКТЕРИСТИКА{*}
Недаром, мимо всех живых и мертвецов, Он русским гением пожалован в Париже: Отделкой языка, сказать и я готов, Он к Сумарокову из всех новейших ближе, А творчеством, огнем и полнотой стихов Он разве малым чем Хераскова пожиже. <1821> НАДПИСИ К ПОРТРЕТАМ{*}
1 N. N. вертлявый по природе, Модницкий, глядя по погоде, То ходит в красном колпаке, То в рясах, в черном клобуке. Когда безбожье было в моде, Он был безбожья хвастуном, Теперь в прихожей и в приходе Он щеголяет ханжеством. 2 Кутейкин, в рясах и с скуфьею, Храм знаний обратил в приход, И в нем копеечной свечою Он просвещает наш народ. Август 1821 Остафьево СТОЛ И ПОСТЕЛЯ{*}
Полюбил я сердцем Леля, По сердцу пришел Услад! Был бы стол, была б постеля — Я доволен и богат. Пусть боец в кровавом деле Пожинает лавр мечом; Розы дышут на постеле, Виноградник за столом. Одами поэт Савелий Всех пленяет кротким сном; Век трудится для постели Он за письменным столом. Бедствий меньше бы терпели, Если люди, страстны к злу, Были верны в ночь постели, Верны днем, как я, столу. За столом достигнув цели, На постель я часто шел, Завтра, может быть, с постели Понесут меня на стол. <1821> МОСКВА {*}
29-го декабря 1821 года Благодарю вас за письмо, Ума любезного трюмо, О вы, которые издавна Екатерина Николавна, По-русски просто говоря, А на грамматику смотря, Так Николаевна — но что же? Ведь русский стих, избави боже! Какой пострел, какая шаль! Ведь русский стих не граф Лаваль; Он не стоит на курьих ножках. Как слон, на стопы опершись, Его не сломишь, как ни рвись! Что о собаках и о кошках Пословицы нам говорят, То скажем также с смыслом правым И о стихах с рассудком здравым: В них ненадолго виден лад, В них мира нет, а перемирье; Всё гладко кажется, а там И вскочут глупости, как чирья По краснопюсовым носам. Вот вам пример, да и примерный, — Я со́врал, как питомец верный, Кому кормилец — Аполлон, Тремя помноженный Антон, Да на закуску Прокопович! Здесь рифма мне Василий Львович! Что вам могу сказать о нем? Сидит с подагрой он вдвоем; Но ваш Тургенев преподобный — Ему подагры самой злобной Еще убийственней сто раз: Взялся его он в добрый час Привесть в печатанную веру; Но христианскому примеру Он следуя наоборот, Закоренелый греховод, Где б должно дунуть, — в ус не дунул, А там на Пушкина же плюнул, Отрекшись от всех дел его. Но ради бого самого Скажите, Пушкин дьявол, что ли? А здесь под рифму мне Горголи! Он под перо мое скользнул, Как пред несчастием кот черный! Нет! нет! я тут слуга покорный И крикну разве: караул! Да, кстати, сделав три поклона, Я вас поздравлю с сыном Крона, Иль с Новым годом, всё равно! Пусть жребий с счастьем заодно Прядет в нем ваши дни из шелка, Пусть прыткой жизни одноколка По свежим бархатным лугам Везет вас к пристани покойной! И на заре и в полдень знойный Пусть бережет вас добрый дух! И не перечит вам дороги Исподтишка ни случай строгий, Ни граф Хвостов с стихами вслух! ВСЯКИЙ НА СВОЙ ПОКРОЙ{*}
Портных у нас в столице много, Все моде следуют одной: Шьют ровной, кажется, иглой, Но видишь, всматриваясь строго, Что каждый шьет на свой покрой. Портными нас всех можно счислить: Покрой у каждого есть свой, И тот, кто мастер сам плохой, Других принудить хочет мыслить И поступать на свой покрой. Дай бог покойнику здоровье! Вольтер чудесный был портной: В стихах, записочке простой, В исторьи, в сказках, в баснословье — Везде найдешь его покрой. Уча, нас комик забавляет: Денис тому пример живой; Но Вралькин сам себе большой, И на смех прочим одевает Он Талию на свой покрой. Старик Федул, муж правил строгих, Быть хочет в доме головой; Жена пред ним равна с травой, Но голове, не хуже многих, Наряды шьет на свой покрой. Язык наш был кафтан тяжелый И слишком пахнул стариной; Дал Карамзин покрой иной. Пускай ворчат себе расколы! Все приняли его покрой. Пускай баллады — бабьи сказки, Пусть черт качает в них горой; Но в них я вижу слог живой, Воображенье, чувство, краски, — Люблю Жуковского покрой. Пусть мне дурачество с любовью Дурацкий шьют колпак порой; Лишь Парк бы только причет злой Не торопился по условью Убрать меня на свой покрой! <1822> ОТЛОЖЕННЫЕ ПОХОРОНЫ{*}
Холодный сон моей души С сном вечности меня сближает; В древесной сумрачной тиши Меня могила ожидает. Амуры! ныне вечерком Земле меня предайте вы тайком! К чему обряды похорон? Жрецов служенье пред народом? Но к грациям мне на поклон Позвольте сбегать мимоходом. Малютки! к ним хочу зайти, Чтоб им сказать последнее прости. О, как я вас благодарю! Очаровательная радость! Перед собой в восторге зрю Стыдливость, красоту и младость! Теперь, малютки, спора нет, От глаз моих сокройте дне́вный свет, Попарно с факелом в руке Ступайте, я иду за вами! Но отдохните в цветнике: Пусть полюбуюсь я цветами! Амуры! с Флорой молодой Проститься мне в час должно смертный свой. Вот здесь, под тенью ив густых, Приляжем, шуму вод внимая; В знак горести на ивах сих Висит моя свирель простая. Малютки! с Фебом, кстати, я В последний раз прощусь здесь у ручья. Теперь пойдем! Но, на беду, Друзей здесь застаю пирушку, — К устам моим в хмельном чаду Подносят дедовскую кружку. Хоть рад, хоть нет, но должно пить. Малютки! мне друзей грешно сердить! Я поклялся оставить свет И помню клятву неизменну; Но к вам доверенности нет! Вы населяете вселенну, Малютки! вашим ли рукам На упокой пустить меня к теням? Вооружите вы меня — И к мрачному за Стиксом краю Отправлюсь сам без страха я. Но что, безумный, я вещаю? Малютки! в свете жить без вас — Не та же ль смерть, и смерть скучней в сто раз? Но дайте слово наперед Не отягчать меня гробницей, Пусть на земле моей цветет Куст роз, взлелеянный денницей! Тогда, амуры! я без слез Пойду на смерть под тень душистых роз. Постойте! здесь глядит луна, Зефир цветы едва целует, Мирт дремлет, чуть журчит волна, И горлица любовь воркует. Амуры! здесь, на стороне, Покойный одр вы изготовьте мне! Но дайте вспомнить! Так, беда! Назад воротимся к Цитере. В уме ли был своем тогда? Забыл сказаться я Венере. Амуры! к маменьке своей, Прошу, меня сведите поскорей. Смерть не уйдет, напрасен страх! А может быть, Венеры взоры, С широкой чашей пьяный Вакх, Цевница Феба, розы Флоры, Амуры! смерть велят забыть И с вами вновь, мои малютки, жить. <1822> ЦВЕТЫ{*}
Спешите в мой прохладный сад, Поклонники прелестной Флоры! Здесь всюду манит ваши взоры Ее блистающий наряд. Спешите красною весной Набрать цветов как можно боле: Усей цветами жизни поле! Вот мудрости совет благой. По вкусам, лицам и годам: Цветы в саду своем имею: Невинности даю лилею, Мак сонный приторным мужьям, Душистый ландыш полевой Друзьям смиренным Лизы бедной, Нарцис несчастливый и бледный — Красавцам, занятым собой. В тени фиалка притаясь, Зовет к себе талант безвестный; Любовник встретит мирт прелестный, Спесь барскую надутый князь. Дарю иную госпожу Пучком увядших пустоцветов, Дурманом многих из поэтов, А божьим деревом ханжу. К льстецам, прислужникам двора, Несу подсолнечник с поклоном; К временщику иду с пионом, Который был в цвету вчера; Злых вестовщиц и болтунов Я колокольчиком встречаю; В тени от взоров сокрываю Для милой розу без шипов. <1822> ГУСЬ {*}
(Басня) В каштанах по уши, у барина в дому Гусь жирный хвастался судьбой пред уткой дикой; Он знаки щедростей, оказанных ему, Считал своих заслуг наградой и отликой. «И жалко, и смешно смотреть на эту опесь, — Дикарки был ответ, — тут есть ошибка в счете; Живем мы про себя, вы про других живете; Мы кормимся, а вас откармливают здесь». <1823> МУДРОСТЬ {*}
(Басня) Когда бессмертные пернатых разобрали, Юпитер взял орла, Венере горлиц дали, А бдительный петух был Мудрости удел. Но бдительность его осталась без удачи: Нашли, что он имел некстати нрав горячий, Что неуступчив он, криклив и слишком смел. А пуще на него все жаловались боги, Что сам он мало спит и спать им не дает. Минерве от отца указ объявлен строгий, Что должность петуха сова при ней займет. Что ж можно заключить из этой были-сказки? — Что мудрецу верней быть мудрым без огласки. <1823> МОЛОТОК И ГВОЗДЬ{*}
— По милости твоей я весь насквозь расколот, — Кирпич пенял гвоздю, — за что такая злость? — За то, что в голову меня колотит молот, — Сказал с досадой гвоздь. <1823> ЯЗЫК И ЗУБЫ {*}
(Восточный аполог) Один султан пенял седому визирю, Что твердой стойкости он не имел во нраве. «За недостаток сей судьбу благодарю! Им удержался я и в почести и в славе, — Сказал визирь ему, — и при дворе твоем Средь частых перемен он был моим щитом. Мне шестьдесят пять лет, — прибавил он с улыбкой, — Из твердых тех зубов, которые имел, Ты видишь — редкий уцелел; Но все их пережил один язык мой гибкой». <1823> МОИ ЖЕЛАНИЯ{*}
Пусть всё идет своим порядком Иль беспорядком — всё равно! На свете — в этом зданьи шатком — Жить смирно значит жить умно. Устройся ты как можно тише, Чтоб зависти не разбудить; Без нужды не взбирайся выше, Чтоб после шеи не сломить. Пусть будут во владеньи скромном Цветник, при ручейке древа, Алтарь любви в пределе темном, Для дружбы стул, а много два; За трапезой хлеб-соль простая, С приправой ласк младой жены; В подвале — гость с холмов Токая, Душистый вестник старины. Две-три картины не на славу; Приют мечтанью — камелек И, про домашнюю забаву, Непозолоченный гудок; Книг дюжина — хоть не в сафьяне, Не рук, рассудка торжество, И деньга лишняя в кармане Про нищету и сиротство. Вот всё, чего бы в скромну хату От неба я просить дерзал; Тогда б к хранителю-Пенату С такой молитвою предстал: «Я не прошу о благе новом; Мое мне только сохрани, И от злословца будь покровом, И от глупца оборони». <1823> ВОЛИ НЕ ДАВАЙ РУКАМ{*}
Воли не давай рукам! — Говорили наши предки; Изменяли тем словам Лишь тогда, как стрелы метки Посылали в грудь врагам. Мы смеемся старикам, Мы не просим их советов; По Парнасу, по судам, От архонтов до поэтов, Волю все дают рукам. Волю беглым дав рукам, Карп стихи, как сено, косит, Пальцы с ртутью пополам, В голове зато лишь носит Он свинец на горе нам. Загляни к Фемиде в храм: Пусть слепа, да руки зрячи; Знает вес давать вескам: Гладит тех, с кого ждет дачи, Бедных бьет же по рукам. Но не всё ж злословить нам, Живо в памяти народной, Как в сенате, в страх врагам, Долгоруков благородный Смело волю дал рукам. Мой Пегас под стать ослам, Крыльев нет, не та замашка; Жмут оглобли по бокам, Лишь лягается бедняжка, Крепко прибранный к рукам. <1823> ДАВНЫМ-ДАВНО{*}
Давно ли ум с фортуной в ссоре, А глупость счастия зерно? Давно ли искренним быть — горе, Давно ли честным быть смешно? Давно ль тридцатый год Изоре? Давным-давно. Когда Эраст глядел вельможей, Ты, Фрол, дышал с ним заодно. Вчера уж не в его прихожей Вертелось счастья веретно; Давно ль с ним виделся? — «О боже! Давным-давно». «Давно ль в ладу с здоровьем, силой Честил любовь я и вино?» — Раз говорил подагрик хилый; Жена в углу молчала, но.... В ответ примолвил вздох унылый: Давным-давно. Давно ль знак чести на позорном Лишь только яркое пятно, Давно ль на воздухе придворном Вдруг и тепло и студено, И держат правду в теле черном? Давным-давно. <1823> ПЕСНЯ ЗЕВАКИ{*}
Из новой оперы-водевиль: «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом», данной в первый раз в Москве 24 января 1824 года. Музыка г-на Верстовского. Жизнь наша сон! Всё песнь одна: Или ко сну, или со сна! Одно всё водится издавна; Родятся люди, люди мрут И кое-как пока живут. Куда всё это как забавно! Как не зевать! всем песнь одна: Или ко сну, или со сна! Иной зевает от безделья, Зевают многие от дел; Иной зевает, что не ел, Другой зевает, что с похмелья! Как не зевать! всё песнь одна: Или ко сну, или со сна! Актер в своей зевает роле; Зевотой зритель давит свист! Зевая, пишет журналист, А сускрибент зевает боле! Как не зевать! всё песнь одна: Или ко сну, или со сна! Я холост был — зевал без счета, Подумал завестись домком, И взял жену, чтоб жить вдвоем, — И вдвое забрала зевота! Как не зевать! всё песнь одна: Или ко сну, или со сна! (После каждого куплета должно зевать под музыку)Конец 1823
ЦЕНЗОР {*}
(Басня) Когда Красовского отпряли парки годы, Того Красовского, который в жизни сам Был паркою ума, и мыслей, и свободы, Побрел он на покой к Нелепости во храм. — Кто ты? — кричат ему привратники-святыни. — Яви, чем заслужил признательность богини? Твой чин? твой формуляр? занятья? мастерство? — Я при Голицыне был цензор, — молвил он. И вдруг пред ним чета кладет земной поклон, И двери растворились сами! Между 1822 и 1824 ОТВЕТ ДРЕВНЕГО МУДРЕЦА{*}
В больнице общей нам, где случай, врач-слепец, Развел нас наобум и лечит наудачу, Скажи, что делаешь, испытанный мудрец? — «С безумными смеюсь, с страдающими плачу!» <1824> ПРЕЛЕСТИ ДЕРЕВНИ {*}
(С французского) Не раз хвалили без ума Деревню, пристань всем весельям. Затей в поэтах наших тьма; Не знать цены их рукодельям — И боже нас оборони! Но, воспевая рощи, воды И дикие красы природы, Нередко порют дичь они! Лесок распишут ли? Как раз И вечный соловей поспеет! Лужок расстелют? На заказ И роза вечная алеет! Поверь их песне — вдоль полей Растут репейники с крапивой И слышен галок хор крикливый, И хор индеек и гусей! С собачкой стадо у реки: Вот случай мне запеть эклогу! Но что ж? — Бодаются быки, А шавка мне кусает ногу! Кто ж пастушок? Прямой пастух! Под тяжестью густой овчинки Он скрыпом хриплыя волынки Немилосердно режет слух! Сиянье томное луны Влечет к задумчивой дремоте; Но гонит прочь мечтаний сны Лягушек кваканье в болоте. Хочу заснуть без метафо́р, Но мне и в том успеха мало: Комарий писк и мухи жало На сон мой входят в загово́р! Нет, воля ваша, господа! Но деревенские забавы Найду без лишнего труда, Не отлучаясь от заставы. Злой враль не тот же ли комар? Репейники цветут в журналах, Гусей встречаю в самохвалах, А спесь индеек в спеси бар. <1824> ТОГО-СЕГО{*}
Того-сего пленительную смесь Всегда люблю, везде желаю; Однообразием скучаю, И за столом прошу и здесь Того-сего. Старик Вольтер дар угождать имел Царям, философам, повесам, Он рассыпался мелким бесом И кстати подносить умел Того-сего. Фирс жил в гостях; теперь домком живет. Фирс, верно, получил наследство? Нет! он нашел вернее средство: В суде устроился насчет Того-сего. Куда как пуст Лужницкого журнал! Какой он тощий и тяжелый, Ни то ни се в тетради целой, Хотя он в ней и обобрал Того-сего. Смотрите: льстец в сенях у бар больших, Вертится он, как флюгер гибкой, Торгует вздохами, улыбкой, Всегда придерживаться лих Того-сего. И сам Зевес, дав волю процветать Злым, добрым, хмелю и крапиве, Хотел, чтоб на житейской ниве Пришлося нам поиспытать Того-сего. <1824> НЕДОВОЛЬНЫЙ {*}
(С французского) Каких нам благ просить от бога? Фортуны? — Слишком быстронога, Едва придет и пропадет! Чинов? — За ними рой забот! Высоких титлов? — Тщетны звуки! Богатства? — Не запас от скуки! С мешками будешь сам мешок! Великодушия? — Порок Воюет с ним открытой бранью! Похвал? — Глупцам бывают данью! Достоинств? — Зависти змия Вопьется яростно в тебя! Познаний? — В кладезе глубоком Неверным и туманным оком Не сыщешь дна, не видишь зги! Любви? — Не уживешься с нею! Жены? — Попытка в лотерею! Друзей? — Опасные враги! Вина? — Но грустно протрезвиться! Роскошных яств? — В аптеках рыться! Горячей крови? — Разожжет! Холоднокровья? — Будешь лед! Ума? — Вожатый ненадежный, Болтун подчас неосторожный! Союза мудрости? — Она Без зва под старость посещает, Когда нам боле не нужна, И каждый мудрецом бывает С убытком счастья пополам! Покоя? — И к монастырям Ему заложена дорога! — Каких же благ просить от бога? <1824> К ЖУРНАЛЬНЫМ БЛИЗНЕЦАМ{*}
Цып! цып! сердитые малютки! Вам злиться, право, не под стать. Скажите: стоило ль из шутки Вам страшный писк такой поднять? Напрасна ваших сил утрата! И так со смехом все глядят, Как раздраженные цыплята Распетушились невпопад. 1824 «КЛЕВРЕТ ЖУРНАЛЬНЫЙ, АНОНИМ...»{*}
Клеврет журнальный, аноним, Помощник пре́зренный ничтожного бессилья, Хвалю тебя за то, что под враньем твоим Утаена твоя фамилья! С бесстыдством страх стыда желая согласить, Ты доказал, вдвойне кривнув душою, Что если рад себя бесчестить под рукою, То именем своим умеешь дорожить. <1825> «ПЕДАНТСТВУЙ СПЛОШЬ, КОГДА, ОХОТА ЕСТЬ...»{*}
Педантствуй сплошь, когда охота есть, В глаза невежд кидай школярной пылью, В цитатах весь старайся Рим известь, Чтоб пособить природному бессилью; Но не острись! Приемля вчуже боль, Мы чувствуем, твои читая шутки, Как на руке, над ними мучась сутки, Тугим пером ты натрудил мозоль. <1825> «ЖУЖЖАЩИЙ ВРАЛЬ, ЕДВА ЗАМЕТНЫЙ СЛУХУ!..»{*}
Жужжащий враль, едва заметный слуху! Ты хочешь выслужить удар моей руки? Но знай на ястребов охотятся стрелки; А сам скажи: как целить в муху? <1825> ЧЕРТА МЕСТНОСТИ{*}
Прочесть ли вам любовное посланье? «Рад слушать вас!» — Прошу советов я! Дом, где сидит владычица моя! «Позвольте мне вам сделать замечанье: Я б не сказал — сидит, да уж и дом, Мне кажется, не ладит со стихом. Не лучше ли: живет иль обитает, И дом сменить на храм или чертог? Любовь во храм и хату претворяет, К тому ж к стихам идет высокий слог!» Так, спесь и мне наречья муз знакома; Но здесь в стихе есть местная черта: Несчастная, младая красота Сидит в стенах смирительного дома! <1825> «ПРЕД ХОРОМ АНГЕЛОВ СЕМЬЯ СВЯТАЯ...»{*}
Пред хором ангелов семья святая Поет небесну благодать, А здесь семья земная По дудке нас своей заставит всех плясать. 1825 (?) АЛЬБОМ{*}
Альбом, как жизнь, противоречий смесь, Смесь доброго, худого, пустословья: Здесь дружбы дань, тут светского условья, Тут жар любви, там умничанья спесь. Изящное в нем наряду с ничтожным, Ум с глупостью, иль истинное с ложным — Идей и чувств пестреет маскарад; Все счетом, все в обрез и по наряду; Частехонько ни складу нет, ни ладу, Здесь рифм набор, а там пустой обряд. Как в жизни, так не точно ль и в альбоме Плоды души сжимает светский лед, Под свой аршин приличье всех гнетет, И на цепи, как узник в желтом доме, Которого нам видеть смех и жаль, Иль тот зверок, что к колесу привязан, В одном кругу вертеться ум обязан И, двигаясь, не подвигаться в даль? Пусть отомстит мне пчел альбомных жало, Но я еще сравненье им припас: Поэзии и меда в жизни мало, А в сих стихах и менее подчас. К цветным листкам альбомов стих болтливый Рад применить пестреющие дни: Есть светлые, как радуги отливы, Есть темные, померкшие в тени! Как на веку день на день не придется, И будни вслед за праздником; равно В альбоме то ж: здесь сердце улыбнется, А там зевнет с рассудком заодно. Иной листок для памяти сердечной Дороже нам поэмы долговечной, И день иной нам памятней, чем ряд Бесплодных лет, что выдохлись, как чад. Счастлив, кому, по милости фортуны, Отсчитан день для сердца вечно юный! Счастлив и тот, чей стих, любовь друзей, Как сердца звук на сердце отзовется, — Тот без молвы стотрубной обойдется И без прислуг журнальных трубачей! Боясь в дверях бессмертья душной давки, Стремглав не рвусь к ступеням книжной лавки, И счастья жду в смиренном уголке. Пусть гордый свет меня купает в Лете, Лишь был бы я у дружбы на примете И жив у вас на памятном листке. <1825> СЕМЬ ПЯТНИЦ НА НЕДЕЛЕ{*}
«День черный — пятница», — кричит Нам суевер, покорный страху, И поверяет жизни быт По Брюсовскому альманаху. Счастливцу каждый день хорош! Но кто у счастья в черном теле, По неудачам тот и сплошь Сочтет семь пятниц на неделе. «Уж был я в пятницу дурак»! — Как, будто в пятницу? — «Как в ящик, Меня упрятали впросак Жена, приятель и приказчик!» Мой друг, нейдет попытка в счет: Бар многих вижу я отселе, У коих дома круглый год Твоих семь пятниц на неделе. «Женюсь! Нет, путь женатых скользк. Подам в отставку! Нет, ни слова! В Париж поеду! Нет, в Тобольск! Прочту Сенеку! Нет, Графова!» — Так завсегда по колесу Вертятся мысли в пустомеле, Вот что зовется — на часу Иметь семь пятниц на неделе. Устроив флюгер из пера, Иной так пишет, как подует: У тех, на коих врал вчера, Сегодня ножки он целует. Флюгарин иль Фиглярин, тот Набил уж руку в этом деле; Он и семь совестей сочтет, Да и семь пятниц на неделе. У должников и знатных бар Дню ныне — завтра не наместник: День завтра часто очень стар, И не упомнишь, чей ровесник; Он день отменный, и сравню Его я с первым днем в апреле: Кто верит завтрашнему дню, Тот знай семь пятниц на неделе. «Эрнест в бреду: вдруг слезы льет, Вдруг пляшет, то клянет, то молит, То волоса с себя дерет, То он их в кудри вьет и холит!» Сей бред по имени зови, Когда слыхал о хитром Леле; Эрнест влюблен, а у любви Всегда семь пятниц на неделе. Семь пирамид, семь мудрецов И семь чудес нам древность славит, Владыке снилось семь коров, Рим семь холмов подошвой давит, Семь городов входили в спор О славной грекам колыбеле, Да и везде, как на подбор, Семь пятниц на одной неделе. Пригнали в пятницу меня К брегам попутные желанья; Друзья, из буднишнего дня Будь праздник светлого свиданья! Играй вино на чистом дне, Как кровь играет в юном теле! О небо, ввек даруй ты мне Таких семь пятниц на неделе. <1825> К МНИМОЙ СЧАСТЛИВИЦЕ{*}
Мне грустно, на тебя смотря; Твоя не верится мне радость, И розами твоя увенчанная младость Есть дня холодного блестящая заря. Нет прозаического счастья Для поэтической души: Поэзией любви дни наши хороши, А ты чужда ее святого сладострастья. Нет, нет — он не любим тобой; Нет, нет — любить его не можешь; В стихии спорные одно движенье вложишь, С фальшивым верный звук сольешь в согласный строй; Насильством хитрого искусства Стесненная, творит природа чудеса, Но не позволят небеса, Чтоб предрассудков власть уравнивала чувства. Сердцам избра́нным дан язык, Непосвященному невнятный; Кто в таинства его с рожденья не проник, Тот не постигнет их награды благодатной. Где в двух сердцах нет тайного сродства, Поверья общего, сочувствия, понятья, Там холодны любви права, Там холодны любви объятья! Товарищи в земном плену житейских уз, Друг другу чужды вы вне рокового круга: Не промысл вас берег и прочил друг для друга, Но света произвол вам наложил союз. Я знаю, ты не лицемеришь; Как свежая роса, душа твоя светла; Но, суеверная, рассудку слепо веришь И сердце на его поруку отдала. Ты веришь, что, как честь, насильственным обетом И сердце вольное нетрудно обложить, И что ему под добровольным гнетом Долг может счастье заменить! О женщины, какой мудрец вас разгадает? В вас две природы, в вас два спорят существа. В вас часто любит голова И часто сердце рассуждает. Но силой ли души, иль слепотой почесть, Когда вы жизни сей, дарами столь убогой, Надежды лучшие дерзаете принесть На жертвенник обязанности строгой? Что к отреченью вас влечет? Какая власть Вас счастья призраком дарит на плахе счастья? Смиренья ль чистого возвышенная страсть, Иль безмятежный сон холодного бесстрастья? Вы совершенней ли, иль хладнокровней нас? Вы жизни выше ли, иль, как в избранный камень От Пигмальоновой любви, равно и в вас Ударить должен чистый пламень? Иль, в тяжбе с обществом и с силою в борьбе, Страшась испытывать игру превратных долей, Заране ищете убежища себе В благоразумьи и неволе? Умеренность — расчет, когда начнут от лет Ум боле поверять, а сердце меней верить, Необходимостью свои желанья мерить — Нам и природы глас и опыта совет. Но в возраст тот, когда печальных истин свиток В мерцаньи радужном еще сокрыт от нас, Для сердца жадного и самый благ избыток Есть недостаточный запас. А ты, разбив сосуд волшебный И с жизни оборвав поэзии цветы, Чем сердце обольстишь, когда рукой враждебной Сердечный мир разворожила ты? Есть к счастью выдержка в долине зол и плача, Но в свет заброшенный небесный сей залог Не положительный известных благ итог, Не алгеброй ума решенная задача. Нет, вдохновением дается счастье нам, Как искра творчества живой душе поэта, Как розе свежий фимиам, Как нега звучная певцу любви и лета. И горе смертному, который в слепоте Взысканьям общества сей вышний дар уступит, Иль, робко жертвуя приличью и тщете, Земные выгоды его ценою купит. Мне грустно, на тебя смотря; Твоя не верится мне радость, И розами твоя увенчанная младость Есть дня холодного блестящая заря. С полудня светлого переселенец милый, Цветок, предчувствие о лучшей стороне, К растенью севера привитый гневной силой, Цветет нерадостно, тоскуя по весне. Иль, жертва долгая минуты ослепленья, Младая пери, дочь воздушныя семьи, Из чаши благ земных не почерпнет забвенья Обетованных ей восторгов и любви. Любуйся тишиной под небом безмятежным, Но хлад рассудка, хлад до сердца не проник; В нем пламень не потух; так под убором снежным Кипит невидимо земных огней тайник. В сердечном забытьи, а не во сне спокойном, Еще таишь в себе мятежных дум следы; Еще тоскуешь ты о бурях, небе знойном, Под коим зреют в нас душевные плоды. Завидуя мученьям милым И бурным радостям, неведомым тебе, Хотела б жертвовать ты счастием постылым Страстей волненью и борьбе. <1825> НАРВСКИЙ ВОДОПАД{*}
Несись с неукротимым гневом, Мятежной влаги властелин! Над тишиной окрестной ревом Господствуй, бурный исполин! Жемчужного, кипящей лавой, За валом низвергая вал, Сердитый, дикий, величавый, Перебегай ступени скал! Дождь брызжет от упорной сшибки Волны, сразившейся с волной, И влажный дым, как облак зыбкий, Вдали их представляет бой. Всё разъяренней, всё угрюмей Летишь, как гений непогод; Я мыслью погружаюсь в шуме Междоусобно-бурных вод. Но как вокруг всё безмятежно, И, утомленные тобой, Как чувства отдыхают нежно, Любуясь сельской тишиной! Твой ясный берег чужд смятенью, На нем цветет весны краса, И вместе миру и волненью Светлеют те же небеса. Но ты, созданье тайной бури, Игралище глухой войны, Ты не зерцало их лазури, Вотще блестящей с вышины. Противоречие природы, Под грозным знаменем тревог, В залоге вечной непогоды Ты бытия приял залог. Ворвавшись в сей предел спокойный, Один свирепствуешь в глуши, Как вдоль пустыни вихорь знойный, Как страсть в святилище души. Как ты, внезапно разразится, Как ты, растет она в борьбе, Терзает лоно, где родится, И поглощается в себе. Лето 1825 О. С. ПУШКИНОЙ{*}
Нас случай свел; но не слепцом меня К тебе он влек непобедимой силой: Поэта друг, сестра и гений милый, По сердцу ты и мне давно родня. Так, в памяти сердечной без заката Мечта о нем горит теперь живей: Я полюбил в тебе сначала брата; Брат по сестре еще мне стал милей. Удел его — блеск славы вечно льстивой, Но часто нам сияющий из туч; И от нее ударит яркий луч На жребий твой, в беспечности счастливый. Но для него ты благотворней будь; Свети ему звездою безмятежной, И в бурной мгле отрадой, дружбой нежной Ты услаждай тоскующую грудь. Лето 1825 СТАНЦИЯ {*}
(Глава из путешествия в стихах; писана 1825 года) Sta viator!
Досадно слышать: «Sta viator!» Иль, изъясняяся простей: «Извольте ждать, нет лошадей», — Когда губернский регистратор, Почтовой станции диктатор (Ему типун бы на язык!), Сей речью ставит вас в тупик. От этого-то русским трактом Езда не слишком веселит; Как едешь, действие кипит, Приедешь — стынет за антрактом. Да и скакать — дождись пути. Заметить должно мне в прибавку, Чтобы точней в журнал внести Топографическую справку, — Дороги наши — сад для глаз: Деревья, с дерном вал, канавы; Работы много, много славы, Да жаль — проезда нет подчас. С деревьев, на часах стоящих, Приезжим мало барыша; Дорога, скажешь, хороша — И вспомнишь стих: для проходящих! Свободна русская езда В двух только случаях: когда Наш Мак-Адам или Мак-Ева — Зима свершит, треща от гнева, Опустошительный набег, Путь окует чугуном льдистым И запорошит ранний снег Следы ее песком пушистым, Или когда поля проймет Такая знойная засу́ха, Что через лужу может вброд Пройти, глаза зажмуря, муха. Что ж делать? время есть всему: Гражданству, роскоши, уму. Рукой степенной ход размерен: Итог в успехах наших верен, Пождем — и возрастет итог. Давно ль могучий Петр природу, Судьбу и смертных перемог, Прошел сквозь мрак, сквозь огнь и воду, И следом богатырских ног Давно ли вдоль и поперек Протоптана его Россия? Исполнятся судьбы земные, И мы не будем без дорог. Зато военную дорогу Прокладывать умеем мы: В Париже были, слава богу, И, может, не боясь чумы, Ни Магомета стражи райской, За славной тенью Задунайской, За тенью царственной жены Мы доберемся до луны; За греков молвим речь в Стамбуле И меж собой, без дальних ссор, Миролюбиво кончим спор, Когда-то жаркий при Кагуле. «Так лошадей мне нет у вас?» — — Смотрите в книге: счет тут ясен. «Их в книге нет, я в том согласен; В конюшне нет ли?» — Тройка с час Последняя с курьером вышла, Две клячи на дворе и есть, Да их хоть выбылыми счесть: Не ходит ни одна у дышла. «А долго ли прикажешь мне, Платя в избе терпенью дани, Истории тьму-таракани Учиться по твоей стене?» — Да к ночи кони придут, нет ли, Тут их покормим час иль два. Ей-ей, кружится голова; Приходит жутко, хоть до петли! И днем и ночью всё разгон, А всего-навсего пять троек; Тут как ни будь смышлен и боек, А полезай из кожи вон! Стой, путник, стой! — что ж молвить больше, Когда подвинуться нельзя? Зачем не странствую я в Польше, Мои любезные друзья! Судьба по трактам европейским (Что мне, признаться, очень жаль) Меня не завозила вдаль. Я только польским да еврейским Почтовым ларам бил челом. Как я ни рвался чувством жарким, Как ни загадывал умом Полюбоваться небом ярким И мира светлой полосой, Как я ни залетал мечтой В мир божий из глуши далекой, Где след мой темный, одинокой Сугробом снежным занесен, Как ни раскидывал сквозь сон, Всегда обманчивый и краткий, Своей кочующей палатки Среди блестящих городов, Среди базаров просвещенья, — Но от латинских оных слов Оглоблями воображенья Я поворачивал домой, И жду: схвачу ли сон рукой? О Польше речь была; но с речи Бог весть зачем, бог весть куда Сбиваюсь от горячей встречи Нежданных мыслей. Господа! Простите раз мне навсегда. По Польше и езда веселье, И остановка не в наклад: Иной бы и зажиться рад, Как попадет на новоселье; Затем, что пара бойких глаз, Искусных в проволо́чке польской (От коих он пылал и гас, Был смел и робок в тот же час), Так заведет дорогой скользкой, Так закружит в нем дурь и хмель, Что шуткой с первого присеста Она его, не тронув с места, Промчит за тридевять земель. Так, помню польские ночлеги: Тут есть для отдыха и неги На что взглянуть, где лечь, что съесть, — Грешно б о наших речь завесть. И чтоб не дать себя проклятью Патриотических улик, Патриотической печатью Не лучше ли скрепить язык? Певец, который ведал горе, Сказал: «Nessun maggior dolore» И прочее; не прав ли он? Смотрю на память с двух сторон: Благоприятной и враждебной. Она, как в древности кумир, На ликах носит брань и мир. То злобный дух, то друг волшебный, Она нам в казнь или в любовь; Иль дразнит благом, уж заочным, Иль говорит: условьем срочным Что было, может быть и вновь. По крайней мере, память ныне, Смотря приветливым лицом, Мне светит в зе́ркальной святыне Своим волшебным фонарем. Голодный, стол окинув взглядом, И видя в разных племенах Живой обед со мною рядом На двух и четырех ногах, Голодный, видя к злой обиде, Как по ногам моим со сна, С испуга, в первобытном виде Семейно жмется ветчина, Я не грущу: пусть квас и молод, А хлеб немного пожилой, Я убаюкиваю голод Надеждой, памяти сестрой. Постясь за полдником крестьянским, Отрадно мне себе сказать: Я трюфли запивал шампанским, Бог даст, и буду запивать. Итак, ваш путевой нотарий, Из русской почтовой избы Вам польской почты инвентарий Я подношу назло судьбы. Жена иль дочка комиссаржа Полячка, — словом всё сказал: Тут и портрет и мадригал; Притом цыплята, раки, спаржа, Или технически скажу И местность красок удержу: «Kurczeta, raczki i szparagi» (Чего не стерпит лист бумаги И рифма под моим пером?), Гитара на стене крестом С оружьем старопольской славы, Кумиры чести и забавы Патриотической четы; На окнах свежие цветы, Сарматской флоры дар посильный; Там в рамках за стеклом черты Героев Кракова и Вильны, На полке — чтенье красоты, Роман трагическо-умильный И с ним Дмушевского листы, В которых летописец верный С неутомимостью примерной Изо дня в день, из часу в час Ведет историю Варшавы, На всё вперяя зоркий глаз: Спектакли, выезды в заставы, Продажа книг, побег собак, Проказы, добрых дел примеры, Волненье мод и атмосферы, Движенья жизни — смерть и брак; Движенья биржи — курс, банкруты; Дела веков, дела минуты, — Всё сгоряча в сырой листок Передает печать прилежно, Уездам и потомству впрок. Как я заслушивался нежно Тебя, варшавский вестовщик, Когда в душе, во дни разлуки, Будил замолкнувшие звуки Словоохотный твой язык. На голос дружного привета Ответ созвучный я давал: Поэзией была газета, И над афишкой я мечтал. Я волю дал широким перьям Залетной памяти моей, Мечтой коснулся я преддверьям Чертогов прелестей и фей. Влетел в Варшаву — и, бессильный, Засел я в сети прежних дней. Здесь тайна. Критик щепетильный, Ты не поймешь моих речей. «Umizgai się!» — за это слово, Хотя ушам оно сурово, Я рад весь наш словарь отдать: На нем хранится талисманом Могущей прелести печать; Обворожительным дурманом Щекотит голову и грудь Того, кто воздухом Варшавы Был упоен когда-нибудь, Кто из горнушек Вейской кавы Пил нектар медленной отравы, Или в Беляны знает путь. «Umizgai się» — в сем слове милом, Как в сердце, Польша вся живет, И в хороводе легкокрылом Своих соблазнов рой влечет. При этом слове я в Варшаве, И сон минувший снится въяве: При блеске свеч передо мной Взвились, зажглись чета с четой, Цепь вьется и мазурки знойной Кипит и гаснет вихорь стройный Под гул отрывистых смычков. Или день праздничный: косцёлы Пустеют; полдень: будто пчелы, Из ульев набожных трудов, Расправя крылья золотые, Спешат святоши молодые. Пестреют улицы, кипят; Глазам раздолье и мученье, Но средоточится волненье — И рой за роем хлынул в сад. В аллею сжался город тесный. Вот в лицах старины мечты: Вот сейм державный, сейм прелестный, Вот Посполита красоты. Здесь блещет знаменьем утешным И мнений и одежд успех; Чин с чином, с знатью скромный цех Сравнялись равенством безгрешным (Хотя оно и вводит в грех) Пригожих лиц и ножек стройных, Мой Пушкин, строф твоих достойных, И так обутых, что едва ль Их обнажить любви не жаль. Или в театре народо́вом, Где окриляют польским словом Патриотический порыв, Стихи Немцевича забыв, Глас старца, убежденья полный, Которым движет и живит Он зыбкого партера волны, И увлекает и разит. Смотрю я на другую сцену, Где страсти действуют живьем, Где в представлении немом Актерам зрители на смену. Тут романтическая связь: Единства места не держась, Из кресел в ложи и обратно Огнем чуть зримым, перекатно Живая нить игры живой Завязкой тайною снуется, А там развязкой распрядется, Как следует, своей чредой. Теперь для критики судейской Словцо ученое: глагол «Umizgai się», глагол житейской; Ему нас учит женский пол. Он жемчуг польского наречья, Его понятья без увечья В другой язык не передашь, Как в словарях других ни рыться; Faire la cour[1] и волочиться Смешно напоминает блажь Маркизов чопорного века, Иль заставляет заключить, Что волокита должен быть Или подагрик иль калека. Могло б досадно быть ушам, Когда читатели-зоилы Заво́пят: «Sta viator! Нам Тащиться за тобой нет силы». Но к притязаньям дерзких лиц В нас, к счастью, самолюбье глухо, И золотом, как у девиц, Завешено поэта ухо. Итак, пока нет лошадей, Пером досужным погуляю... . . . . . . . . . . . . . ПРИМЕЧАНИЯВ наш последовательный и отчетливый век примечания, дополнения, указания нужны не только в путешествии, но и в сказке, в послании. На слово никому и ничему верить не хотят. Поэт волею или неволею должен быть педантом или Кесарем: писать комментарии на самого себя и на свои дела. Тем лучше: более случая поговорить, более бумаги в расходе и книги дороже. Нельзя и мне не следовать за потоком. Только признаюсь, не люблю стихов занумерованных: цифры и поэзия — пестрота, которая неприятно рябит в глаза. Пускай читатель даст себе труд отыскивать сам соотношения между стихами и примечаниями.
Эта глава путешествия точно писана за несколько лет. Sta viator! Стой, путник! взято из латинской эпитафии.
В стихах всего высказать невозможно: часто говори не то, что хочешь, а что велит мера и рифма. В прозе я был бы справедливее к русским дорогам; сказал бы, что в некоторых губерниях они и теперь уже улучшаются, что петербургское шоссе утешительный признак государственной просвещенной роскоши и проч. Полустишие: для проходящих взято из прекрасной басни И. И. Дмитриева. По имени изобретателя называется Макадам, или по английскому произношению: Мекедем, новое устройство битой дороги, ныне в большом употреблении в Англии как в городах, так и по трактам.
Данте говорит:
Nessun maggior dolore, Che ricordarsi del tempo felice Nella miseria... то есть, что нет ничего горестнее, как вспоминать в бедствии о благополучном времени. Россини придал всю поэзию своей музыки этим словам в опере «Отелло». В нотах его есть мрачность и глубокость Данта.
Описание польской станции не вымысел стихотворца и не ложь путешественника. На многих станциях я находил всё то, что описал; я мог бы подтвердить свои стихи выписками из своей дорожной, памятной книжки, но боюсь показаться уже чересчур педантом. Замечу только, что цыплята, раки и спаржа имеют точно какую-то национальность в польской кухне.
Дмушевский, варшавский актер, издавал в Варшаве ежедневную газету. По выезде своем из Варшавы я любил проходить наизусть по его листкам прежнее свое житье-бытье.
Не имея пред глазами Словаря Линде, не могу сказать, как переводит он польский глагол, приведенный мною; но если читатель дал себе труд прочитать стихи до конца, то он узнал смысл этого выражения, которое на польском языке имеет смысл обширный.
Wiejska Kawa — деревенский, сельский (хотя и внутри города) кофейный дом в Варшаве, весьма часто и всеми сословиями и полами посещаемый. Кто видал в праздничный день на очаге его ряд кофейников и горнушек со сливками кипячеными, тот может вывесть экономико-политическое заключение, сколько Наполеонова антиколониальная система должна была быть вредна для Польши и горька для поляков, которых тогда поили цикорным кофе.
Кто-то отговаривал Вольтера от употребления кофе, потому что он яд. «Может быть, — отвечал он, — но видно медленный: я пью его более шестидесяти лет». Переложив этот ответ в медленную отраву, я сбит был рифмою: лучше было бы сказать: медленный яд. В повторении известных изречений должно сохранять простоту и точность сказанного. Утешаюсь тем, что примечание мое назидательнее хорошего стиха.
Беляны — монастырь на Висле близ Варшавы; тут в роще бывает блистательное гулянье, вроде наших гуляний 1-го мая.
По воскресеньям и праздничным дням после обедни собираются в саду Красицком.
Польский театр называется в Варшаве народным, или национальным театром, и в некотором отношении заслуживает сие имя, хотя драматическая польская литература имеет мало народности и, как наша, более слеплена по французскому образцу. Но и в самых подражаниях отделяется какой-то цвет отечественности. Если недостает народности в авторах, то много народности в партере. В Польше театр не то, что у нас, прививное увеселение; там он настоящая потребность народа. Там есть какой-то театральный патриотизм, согревающий представление. Некоторые родные слова возбуждают постоянно восторг рукоплесканий: одним словом, там есть театр.
Имя Немцевича знакомо и у нас. Поэт, историк, гражданин, семидесятилетнею жизнью своею он достиг до почетнейшего места в ряду своих современников и соотечественников. Хотя здесь упомянуто о нем и по шуточному поводу, но, платя ему дань уважения за характер его, за ум его, еще столь теплый, столь цветущий под холодом седин, и дань признательности за лестную его приязнь ко мне, сердце мое исполняет приятную и священную обязанность. Оговорку, похожую на эту, могу отнести вообще и к Варшаве. Если я себя хорошо выразил в стихах своих, то сквозь шутки должно пробиваться чувство благодарности и сердечной привязанности.
На замечание, что глава моя очень длинна, и то еще один отрывок, имею честь донести, что я слишком семь часов просидел на станции в ожидании лошадей.
