«ЗАЧЕМ ФЕМИДЫ ЛИК ВАЯТЕЛИ, ПИИТЫ...»{*}
Зачем Фемиды лик ваятели, пииты С весами и мечом привыкли представлять? Дан меч ей, чтоб разить невинность без защиты, Весы, чтоб точный вес червонцев узнавать. 1816 К БАТЮШКОВУ{*}
Мой милый, мой поэт, Товарищ с юных лет! Приду я неотменно В твой угол, отчужденный Презрительных забот, И шума, и хлопот, Толпящихся бессменно У Крезовых ворот. Пусть, златом не богаты, Твоей смиренной хаты Блюстители-пенаты Тебя не обрекли За шумной колесницей Полубогов земли Тащить шаги твои, И в дом твой не ввели Фортуны с вереницей Затейливых страстей. Пусть у твоих дверей Привратник горделивый Не будет с булавой Веселости игривой Отказывать, спесивой Качая головой; А скуке, шестерней Приехавшей шумливо С гостями позевать, Дверь настежь растворять Рукою торопливой! И пусть в прихожей звон О друге не доложит; Но сердце, статься может, Шепнет тебе: вот он! Пусть в храмине опрятной, Уютной и приятной Для граций и друзей, Слепить не будут взоров Ни выделка уборов — Труд тысячи людей, — Ни белизна фарфоров, Ни горы хрусталей, Сияющих, но бренных, Как счастье прилепленных К их блеску богачей, Фортуны своенравной Балованных детей! Природа-мать издавна Поэтам избрала Тропинку здесь простую, Посредственность златую В подруги им дала. Виргилия приятель, Любимый наш певец, Не приторный ласкатель, Не суетный мудрец, Гораций не был знатным, Под небом благодатным, Тибурских рощ в тени Он радостные дни Умеренности ясной С улыбкой посвящал, Друг Делии прекрасной, Богатства не желал. И староста Пафоса, Девицами Теоса При сединах увит, Не в мраморных чертогах, Не при златых порогах Угащивал харит! Стихов своих игривых Мне свиток приготовь, Стихов красноречивых, И пылких и счастливых, Где дружбу и любовь Ты, сердцем вдохновенный, Поешь непринужденно, И где пленяешь нас Не громом пухлых фраз Раздутых Цицеронов, Не пискотнею стонов Тщедушных селадонов, Причесанных в тупей, И не знобящим жаром, Лирическим угаром Пиндаров наших дней! Расколом к смертной казни Приговоренный Вкус, Наставник лучший муз, Исполненный боязни, Укрылся от врагов Под твой счастливый кров. Да будет неотлучно Тебя он осенять, Да будет охранять Тебя от шайки скучной Вралей, вестовщиков, И прозы и стихов Работников поденных, Невежеством клейменных Пристрастия рабов! Да, убояся бога, Живущего с тобой, Дверей твоих порога Не осквернят ногой. Да западет дорога К тебе, любимец мой, Сей сволочи бездумной, И суетной и шумной Толпе забот лихих, Как древле коршун жадный, Грызущих беспощадно Усердных слуг своих! Но резвость, но веселья — Товарищи безделья — И Вакх под вечерок С Токаем престарелым И причетом веселым Пускай полетом смелым В твой мчатся уголок; А там любовь позднее Пускай в условный срок Придет к тебе, краснея, — И двери на замок! О друг мой! мне уж зрится: Твой скромный камелек Тихохонько курится, Вокруг него садится Приятелей кружок; Они слетелись вместе На дружеский твой зов Из разных все концов. Здесь на почетном месте Почетный наш поэт, Белева мирный житель И равнодушный зритель Приманчивых сует. Жуковский, в ранни годы Гораций-Эпиктет. Здесь с берега свободы, Художеств, чудаков, Карикатур удачных, Радклиф, Шекспиров мрачных, Ростбифа и бойцов — Наш Северин любезный; Пусть нас делили бездны Зияющих морей, Но он не изменился И другом возвратился В объятия друзей! Питомец сладострастья, Друг лакомых пиров, Красавиц и стихов, Дитя румяный счастья, И ты, Тургенев, к нам! И ты, наследник тула Опасных стрел глупцам Игривого Катулла, О Блудов, наш остряк! Завистников нахальных И комиков печальных Непримиримый враг! Круг избранный, бесценный Товарищей-друзей! Вам дни мои смиренны И вам души моей Обеты сокровенны! Меня не будут зреть В прислужниках гордыни, И не заманит сеть Меня слепой богини! Вам, вам одним владеть Веселыми годами, Для вас хочу и с вами Я жить и умереть! 1816 К ПЕРУ МОЕМУ{*}
Перо! тебя давно бродящая рука По преданной тебе бумаге не водила; Дремотой праздности окованы чернила; И муза, притаясь, любимцу ни стишка Из жалости к нему и ближним не внушила. Я рад! пора давно расстаться мне с тобой. Что пользы над стихом других и свой покой, Как труженик, губить с утра до ночи темной И теребить свой ум, чтоб шуткою нескромной Улыбку иногда с насмешника сорвать? Довольно без меня здесь есть кому писать; И книжный ряд моей не алчет скудной дани. К тому ж, прощаясь, я могу тебе сказать: С тобой не наживу похвал себе, а брани. Обычай дурен твой, пропасть не долго с ним; Не раз против меня ты подстрекало мщенье. Рожденный сердцем добр, я б всеми был любим, Когда б не ты меня вводило в искушенье. Как часто я, скрепясь, поздравить был готов Иного с одою, другого с новой драмой, Но ты меня с пути сбивало с первых слов! Приветствием начну, а кончу эпиграммой. Что ж тут хорошего? В посланиях моих Нескромности твоей доносчик каждый стих. Всегда я заведен болтливостью твоею; Всё выскажешь тотчас, что на сердце имею. Хочу ли намекнуть об авторе смешном? Вздыхалов, как живой, на острие твоем. Невеждой нужно ль мне докончить стих начатый? То этот, то другой в мой стих идет заплатой. И кто мне право дал, вооружась тобой, Парнасской братьи быть убийцей-судией? Мне ль, славе чуждому, других в стихах бесславить? Мне ль, быв защитником неправедной войны, Бессовестно казнить виновных без вины? Или могу в вину по чести я поставить Иному комику, что за дурной успех Он попытался нас трагедией забавить, Когда венчал ее единодушный смех? Прямой талант — деспо́т, и властен он на сцене Дать Талии колпак, гремушку Мельпомене. Иль, вопреки уму, падет мой приговор На од торжественных торжественный набор, Сих обреченных жертв гостеприимству Леты, Которым душат нас бездушные поэты? Давно — не мне чета — от них зевает двор! Но как ни оскорбляй рифмач рассудок здравый, В глазах увенчанной премудрости и славы Под милостивый он подходит манифест. Виновник и вина — равно забыты оба; Без нас их колыбель стоит в преддверьи гроба, Пускай живут они, пока их моль не съест! Еще когда б — чужих ошибок замечатель — Ошибок чужд я был, не столько б я робел, С возвышенным челом вокруг себя смотрел, И презрен был бы мной бессильный неприятель. Но утаить нельзя, в стихах моих пятно В угоду критике найдется не одно. Язык мой не всегда бывает непорочным, Вкус верным, чистым слог, а выраженье точным; И часто, как примусь шутить насчет других, Коварно надо мной подшучивает стих. Дай только выйти в свет, и злоба ополчится! И так уже хотел какой-то доброхот Мидасовым со мной убором поделиться. Дай срок! и казни день решительный придет. Обиженных творцов, острящих втайне жалы, Восстанет на меня злопамятный народ. Там бранью закипят досужные журналы; А здесь, перед людьми и небом обвиня, Смущенный моралист безделкою невинной За шутку отомстит мне проповедью длинной, От коей сном одним избавлюсь разве я. Брань ядовитая — не признак дарованья. Насмешник может быть сам жертвой осмеянья. Не тщетной остротой, но прелестью стихов Жуковский каждый час казнит своих врагов, И вкуса, и ума врагов ожесточенных. В творениях его, бессмертью обреченных, Насмешек не найдет злословцев жадный взор; Но смелый стих его бледнеющим зоилам Есть укоризны нож и смерти приговор. Пример с него бери! Но если не по силам С его примером мне успехам подражать, То лучше до беды бумаге и чернилам, Перо мое, поклон нам навсегда отдать. Расторгнем наш союз! В нем вред нам неизбежный; В бездействии благом покойся на столе; О суете мирской забудь в своем угле, И будь поверенным одной ты дружбы нежной. Но, естьли верить мне внушениям ума, Хоть наш разрыв с тобой и мудр, и осторожен, Но, с грустью признаюсь, не может быть надежен; Едва ль не скажет то ж и опытность сама, Героев зрели мы, с полей кровавой бури Склонившихся под сень безоблачной лазури И в мирной тишине забывших браней гром; Вития прошлых битв — меч праздный со щитом В обители висел в торжественном покое; Семейный гражданин не думал о герое. Корысти алчный раб, родных брегов беглец, Для злата смерть презрев средь бездны разъяренной, Спокойный домосед, богатством пресыщенный, Под кровом отческим встречает дней конец. Любовник не всегда невольником бывает. Опомнится и он! — оковы разрывает И равнодушно зрит, отступник красоты, Обманчивый восторг поклонников мечты. Есть свой черед всему — трудам, успокоенью; И зоркий опыт вслед слепому заблужденью С светильником идет по скользкому пути. Рассудку возраст есть; но в летописях света Наш любопытный взгляд едва ль бы мог найти От ремесла стихов отставшего поэта. Он пишет, он писал, он будет век писать. Ни летам, ни судьбе печати не сорвать С упрямого чела служителя Парнаса. В пеленках Арует стихами лепетал, И смерть угрюмую стихами он встречал. Несчастия от муз не отучили Тасса. И Бавий наш в стране, где зла, ни мести нет (О тени славные! светила прежних лет! Простите дерзкое имен мне сочетанье), И Бавий — за него пред небом клятву дам — По гроб не изменит ни рифмам, ни свисткам. Вотще насмешки, брань и дружбы увещанье! С последним вздохом он издаст последний стих. Так, видно, вопреки намерений благих, Хоть Бавия пример и бедствен и ужасен, Но наш с тобой разрыв, перо мое, напрасен! Природа победит! И в самый этот час, Как проповедь себе читал я в первый раз, Коварный демон рифм, злословцам потакая И слабый разум мой прельщеньем усыпляя, Без ведома его, рукой моей водил И пред лицом судей с избытком отягчил Повинную главу еще виною новой. С душою робкою, к раскаянью готовой, Смиряюсь пред судьбой и вновь дружусь с пером. Но Бавия вдали угадываю взором: Он место близ себя, добытое позором, Указывает мне пророческим жезлом. 1816 К ОГАРЕВОЙ{*}
Ты требуешь стихов моих, Но что достойного себя увидишь в них? Язык богов, язык святого вдохновенья — В стихах моих язык сухого поученья. Я, строгой истиной вооружая стих, Был чужд волшебства муз и вымыслов счастливых, К которым грации, соперницы твои, По утренним цветам любимцев горделивых Ведут, их озарив улыбкой в юны дни. Повиновение всегда к тебе готово. Но что узнаешь ты, прочтя стихи мои? Зевая, может быть, поверишь мне на слово, Что над славянскими я одами зевал, Что комик наш Гашпар плач Юнга подорвал, Что трагик наш Гашпар Скаррона побеждал, Что, маковым венком увенчанный меж нами, Сей старец-юноша, певец Анакреон Не счастьем, не вином роскошно усыплен, Но вялыми стихами; Что Сафе нового Фаона бог привел, Ей в переводчики убийцу нарекая, Что сей на Грея был и на рассудок зол, А тот, чтоб запастись местечком в недрах рая, Водой своих стихов Вольтера соль развел. Но мне ль терзать твое терпение иску́сом И вызывать в глазах твоих из тьмы гробов Незнаемых досель ни красотой, ни вкусом, Смертельной скукою живущих мертвецов? Тебе ль, благих богов любимице счастливой, Рожденной розы рвать на жизненном пути, Тебе ли, небесам назло, мне поднести Венок, сплетенный мной из терния с крапивой? Когда Мелецкого иль Дмитриева дар Питал бы творческою силой В груди моей, как пепл таящийся остылой, Бесплодный стихотворства жар, Когда бы, прелестей природы созерцатель, Умел я, как они, счастливый подражатель, Их новой прелестью стихов одушевлять, Иль, тайных чувств сердец удачный толкователь, Неизъяснимое стихами изъяснять, — Почувствовавши муз святую благодать, Пришел бы я с душой, к изящному пристрастной, Природы красоте учиться при тебе; Но, заглядевшися на подлинник прекрасный, Забыл бы, верно, я о списке и себе. 1816 Д. В. ДАВЫДОВУ {*}
(1816 года) Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году... Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал, — С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошной Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Постясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера; Иль, может... но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной, — До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет! К ИТАЛЬЯНЦУ, ВОЗВРАЩАЮЩЕМУСЯ В ОТЕЧЕСТВО {*}
(1816) Под небом голубым Италии прекрасной, В отечестве надежд и счастья сладких снов, Где воздух напоен любовью сладострастной, Где мирт колеблется и блеск златых плодов В густой тени дерев с лучами дня играет, Да жизни пред тобой всегда светлеет путь, Да радость и любовь чело твое венчает, Но северных снегов не позабудь! В стране, где гордый Тибр златые катит воды, Где Капитолиум вознес свою главу, Воспомни прах Кремля, сей памятник свободы, Воспомни славную в падении Москву! Иди, куда тебя отца зовут моленья; В объятиях согрей ты старческую грудь, Но в первой радости любви и умиленья Нас, северных друзей, не позабудь. «КОГДА БЕСЕДНИКАМ ДЕРЖАВИН ПРЕД КОНЦОМ...»{*}
Когда беседникам Державин пред концом Жилища своего не завещал в наследство, Он знал их твердые права на желтый дом, И прочил им соседство. 1816 (?) «СПАСИТЕЛЯ РОЖДЕНЬЕМ...»{*}
Спасителя рожденьем Встревожился народ; К малютке с поздравленьем Пустился всякий сброд: Монахи, рифмачи, прелестники, вельможи — Иной пешком, другой в санях, Дитя глядит на них в слезах И вопит: «Что за рожи!» Совет наш именитый, И в лентах и в звездах, Приходит с шумной свитой — Малютку пронял страх. «Не бойся, — говорят, — сиди себе в покое, Не обижаем никого. Мы, право, право, ничего, Хоть нас число большое». Наш Неккер, запыхаясь, Спасителю сквозь слез, У ног его валяясь, Молитву произнес: «Мой боже, сотвори ты в нашу пользу чудо! Оно тебе как плюнуть раз, А без него, боюсь, у нас Финансам будет худо! Склонись на просьбу нашу. Рука твоя легка, А для тебя я кашу Начну варить пока. О мастерстве моем уже днесь всякий сведал, Я кашу лучше всех варю, И с той поры, как взят к царю, Я только то и делал». Сподвижник знаменитый Его достойных дел, Румянами покрытый, К Марии вдруг подсел. Он говорит: «Себе подобного не знаю, Военным был средь мирных лет, Теперь, когда торговли нет, Торговлей управляю». Пронырливый от века Сибирский лилипут, Образчик человека, Явился Пестель тут. «Что правит бог с небес землей — ни в грош не ставлю; Диви, пожалуй, он глупцов, Сибирь и сам с Невы брегов И правлю я, и граблю!» К Христу на новоселье Несет министр овец Российское изделье, Суконный образец! «Я знаю, — говорит, — сукно мое дрянное, Но ты носи, любя меня, И в «Северной» о друге я Скажу словцо-другое!» Вдруг слышен шум у входа: Березинский герой Кричит толпе народа: «Раздвиньтесь: я герой!» «Пропустимте его, — вдруг каждый повторяет, — Держать его грешно бы нам, Мы знаем, он других и сам Охотно пропускает». Украшенный венками, Приходит Витгенштейн, Герою рифмачами Давно приписан Рейн! Он говорит: «Бог весть, как с вами очутился, Летел я к славе налегке, Летел, летел с мечом в руке, Но с Люцена я сбился!» Нос кверху вздернув гордо И нюхая табак, Столп государства твердый, А просто: злой дурак! Подводит из Москвы полиции когорту; Христос, ему отбривши спесь, Сказал: «Тебе не место здесь, — Ты убирайся к черту!» Захаров пресловутый, Присяжный славянин, Оратор наш надутый, Беседы исполин, Марии говорит: «Не занят я житейским, Пишу наитием благим, И всё не языком людским, А самым уж библейским!» Дородный Карабанов Младенцу на досуг Выносит из карманов Стихов тяжелый пук. Тот смотрит на него и рвется из пеленок, Но, хорошенько рассмотрев, Сказал: «Наш разживает хлев, К ослу пришел теленок!» С поэмою холодной Студеный Шаховской Приходит в час свободный Читать акафист свой. При первых двух стихах дитя прилег головкой. «Спасибо! — дева говорит. — Читай, читай, смотри, как спит, Баюкаешь ты ловко!» К Христу оратор новый Подходит, Филарет: «К услугам вам готовый, Аз невский Боссюэт! Мне, право, никогда быть умником не снилось, Но тот шепнул, другой сказал. И что я в умники попал, Нечаянно случилось!» К Марии благодатной Растрепанный бежит Кликушка князь Шахматный, Бьет об грудь и визжит: «Святая! будь мне щит, я вовсе погибаю; Лукавый смысл мой помрачил, Шишковым я испорчен был, Очисти! умоляю!» Хвостовы пред малюткой Друг с другом входят в бой; Один с старинной шуткой, С мешком стихов другой. Один кричит: «Словцо!» Другой мяучит: «Ода!» Христос-малютка, их прослушав вздор, Сказал, возвыся к небу взор: «Несчастная порода!» За ними пара Львовых Выходит из толпы, Беседы стен Петровых Надежные столпы. Прослушавши Христос приветствие их длинно И смеря с ног до головы, «Уж не Хвостовы ли и вы?» — Спросил он их невинно. Трактат о воспитаньи Приносит новый Локк: «В малютке при стараньи, Поверьте, будет прок. Отдайте мне его, могу на Нижний смело Сослаться об уме своем. В Гишпаньи, не таюсь грехом, Совсем другое дело! Горация на шею Себе я навязал, — Я мало разумею, Но много прочитал! Малютку рад учить всем лексиконам в мире, Но математике никак, Боюсь, докажет — я дурак, Как дважды два четыре!» К Марии с извиненьем Подкрался Горчаков, Удобривая чтеньем Похвальных ей стихов. Она ему в ответ: «Прошу, не извиняйся! Я знаю, ты ругал меня, Ругай и впредь, позволю я, Но только убирайся!» Беседы сын отважный, Пегаса коновал, Еров злодей присяжный, Языков тут сказал: «Колена преклонив, молю я Иисуса: Храни, спаси нас от еров, Как я спасаюсь от чтецов, От смысла и от вкуса». Между 1814 и 1817 ДОВЕДЬ{*}
Попавшись в доведи на шашечной доске, Зазналась шашка пред другими, Забыв, что из одной она и кости с ними И на одном сработана станке. Игрок по прихоти сменил ее другою И продолжал игру, не думая о ней. При счастье чванство впрок бывает у людей; Но что, скажите, в нем, как счастье к нам спиною? О доведи-временщики На шахматном паркете! Не забывайте, что на свете Игрушки царской вы руки. 1817 УСТАВ СТОЛОВОЙ {*}
(Подражание Панару) В столовой нет отлик местам. Как повар твой ни будь искусен, Когда сажаешь по чинам, Обед твой лакомый невкусен. Равно что верх стола, что низ, Нет старшинства у гастронома: Куда попал, тут и садись, Я и в гостях хочу быть дома. Простор локтям: от тесноты Не рад и лучшему я блюду; Чем дале был от красоты, Тем ближе к ней я после буду. К чему огромный ряд прикрас, И блюда расставлять узором? За стол сажусь я не для глаз, И сыт желаю быть не взором. Спаси нас, боже, за столом От хлопотливого соседа: Он потчеваньем, как ножом, Пристанет к горлу в час обеда. Не в пору друг тошней врага! Пусть каждый о себе хлопочет, И сам свой барин и слуга: По воле пьет и ест как хочет. Мне жалок пьяница-хвастун, Который пьет не для забавы: Какой он чести ждет, шалун? Одно бесславье пить из славы. На ум и взоры ляжет тьма, Когда напьешься без оглядки, — Вино пусть нам придаст ума, А не мутит его остатки. Веселью будет череда; Но пусть и в самом упоенье Рассудка легкая узда Дает веселью направленье. Порядок есть душа всего! Бог пиршеств по уставу правит; Толстой, верховный жрец его, На путь нас истинный наставит: Гостеприимство — без чинов, Разнообразность — в разговорах, В рассказах — бережливость слов, Холоднокровье — в жарких спорах, Без умничанья — простота, Веселость — дух свободы трезвой, Без едкой желчи — острота, Без шутовства — соль шутки резвой. Первая половина 1817 ПРОЩАНИЕ С ХАЛАТОМ{*}
Прости, халат! товарищ неги праздной, Досугов друг, свидетель тайных дум! С тобою знал я мир однообразный, Но тихий мир, где света блеск и шум Мне, в забытьи, не приходил на ум. Искусства жить недоученный школьник, На поприще обычаев и мод, Где прихоть-царь тиранит свой народ, Кто не вилял? В гостиной я невольник, В углу своем себе я господин, Свой меря рост не на чужой аршин. Как жалкий раб, платящий дань злодею, И день и ночь, в неволе изнурясь, Вкушает рай, от уз освободясь; Так, сдернув с плеч гостиную ливрею И с ней ярмо взыскательной тщеты, Я оживал, когда, одет халатом, Мирился вновь с покинутым Пенатом. С тобой меня чуждались суеты, Ласкали сны и нянчили мечты. У камелька, где яркою струею Алел огонь, вечернею порою, Задумчивость, красноречивый друг, Живила сон моей глубокой лени. Минувшего проснувшиеся тени В прозрачной тьме толпилися вокруг; Иль в будущем, мечтаньем окриленный, Я рассекал безвестности туман, Сближая даль, жил в жизни отдаленной И, с истиной перемешав обман, Живописал воздушных замков план. Как я в твоем уступчивом уборе В движеньях был портного не рабом, Так мысль моя носилась на просторе С надеждою и памятью втроем. В счастливы дни удачных вдохновений, Когда легко, без ведома труда, Стих под перо ложился завсегда, И рифма, враг невинных наслаждений, Хлыстовых бич, была ко мне добра; Как часто, встав с Морфеева одра, Шел прямо я к столу, где Муза с лаской Ждала меня с посланьем или сказкой, И вымыслом, нашептанным вчера. Домашний мой наряд ей был по нраву: Прием ее, чужд светскому уставу, Благоволил небрежности моей. Стих вылетал свободней и простей; Писал шутя, и в шутке легкокрылой Работы след улыбки не пугал. Как жалок мне любовник муз постылый, Который нег халата не вкушал! Поклонник мод, как куколка одетый, И чопорным восторгом подогретый, В свой кабинет он входит, как на бал. Его цветы — румяны и белила, И, обмакнув в душистые чернила Перо свое, малюет мадригал. Пусть грация жеманная в уборной Дарит его улыбкою притворной За то, что он выказывал в стихах Слог расписной и музу в завитках; Но мне пример: бессмертный сей неряха — Анакреон, друг красоты и Вакха, Поверьте мне, в халате пил и пел; Муз баловень, харитами изнежен, И к одному веселию прилежен, Играя, он бессмертие задел. Не льщусь его причастником быть славы, Но в лени я ему не уступлю: Как он, люблю беспечности забавы, Как он, досуг и тихий сон люблю. Но скоро след их у меня простынет: Забот лихих меня обступит строй, И ты, халат! товарищ лучший мой, Прости! тебя неверный друг покинет. Теснясь в рядах прислуженцев властей, Иду тропой заманчивых сетей. Что ждет меня в пути, где под туманом Свет истины не различишь с обманом? Куда слепец, неопытный слепец, Я набреду? где странствию конец? Как покажусь я перед трон мишурный Владычицы, из своенравной урны Кидающей подкупленной рукой Дары свои на богомольный рой, Толпящийся с кадилами пред нею? Заветов я ее не разумею, — Притворства чужд и принужденья враг, От юных дней ценитель тихих благ. В неловкости, пред записным проворством Искусников, воспитанных притворством, Изобличит меня мой каждый шаг. И новичок еще в науке гибкой: Всем быть подчас и вместе быть ничем, И шею гнуть с запасною улыбкой Под золотой, но тягостный ярем; На поприще, где беспрестанной сшибкой Волнуются противников ряды, Оставлю я на торжество вражды, Быть может, след моей отваги тщетной И неудач постыдные следы. О мой халат, как в старину приветный! Прими тогда в объятия меня, В тебе найду себе отраду я. Прими меня с досугами, мечтами, Венчавшими весну мою цветами. Сокровище благ прежних возврати; Дай радость мне, уединясь с тобою, В тиши страстей, с спокойною душою, И, не краснев пред тайным судиею, Бывалого себя в себе найти. Согрей во мне в холодном принужденье Остывший жар к благодеяньям муз, И гений мой, освободясь от уз, Уснувшее разбудит вдохновенье. Пусть прежней вновь я жизнью оживу, И, сладких снов в волшебном упоенье Переродясь, пусть обрету забвенье Всего того, что видел наяву. 21 сентября 1817 Остафьево К БАТЮШКОВУ{*}
Шумит по рощам ветр осенний, Древа стоят без украшений, Дриады скрылись по дуплам; И разувенчанная Флора, Воздушного не слыша хора, В печали бродит по садам. Певец любви, поэт игривый И граций баловень счастливый, Стыдись! тебе ли жить в полях? Ты ль будешь в праздности постылой В деревне тратить век унылый, Как в келье дремлющий монах? Нет! быть отшельником от света — Ни славы в том, ни пользы нет; Будь терпелив, приспеют лета — И сам тебя оставит свет. Теперь, пока еще умильно Глядят красавицы на нас, И сердце, чувствами обильно, Знакомо с счастием подчас, Пока еще у нас играет Живой румянец на щеках, И радость с нами заседает На шумных Вакховых пирах, — Не будем, вопреки природы И гласу сердца вопреки, Свои предупреждая годы, Мы добиваться в старики! Доколе роз в садах не тронет Мертвящей осени рука, Любимца Флоры, мотылька, Ничто от розы не отгонит. Пример и мы с него возьмем! Как мотылек весною к розе, И мы к веселью так прильнем, Смеяся времени угрозе! Ах! юностью подорожим! В свое пусть старость при́дет время, Пусть лет на нас наложит бремя — Навстречу к ней не поспешим. Любви, небесным вдохновеньям, Забавам, дружбе, наслажденьям Дней наших поручая бег, Судьбе предавшися послушно, Ее ударов равнодушно Дождемся мы средь игр и нег. Когда же смерть нам в дверь заглянет Звать в заточение свое, Пусть лучше на пиру застанет, Чем мертвыми и до нее. 1817 «НАШ СВЕТ — ТЕАТР; ЖИЗНЬ — ДРАМА; СОДЕРЖАТЕЛЬ...»{*}
Наш свет — театр; жизнь — драма; содержатель — Судьба; у ней в руке всех лиц запас: Министр, богач, монах, завоеватель В условный срок выходит напоказ. Простая чернь, отброшенная знатью, Мы — зрители, и, дюжинную братью, В последний ряд отталкивают нас. Но платим мы издержки их проказ, И уж зато подчас, без дальних справок, Когда у них в игре оплошность есть, Даем себе потеху с задних лавок За свой алтын освистывать их честь. <1818> УХАБ{*}
Над кем судьбина не шутила? И кто проказ ее не раб? Слепая приговор скрепила — И с бала я попал в ухаб! В ухабе сидя, как в берлоге, Я на досуге рассуждал, И в свете, как и на дороге, Ухабов много насчитал. Ухабист путь к столице счастья, Но случай будь на облучке — Ни ям не бойся, ни ненастья; Засни — проснешься, сон в руке! Тебя до места, друг убогий, Достоинство не довезет; Наедет случай — и с дороги Как раз в ухаб тебя столкнет. Чем груза более в поклаже, Чем выше ход твоих саней, Тем путь опасней! Яма та же В смиренных розвальнях сносней! Хоть выровнен паркет придворный, Но встретишь ямы и на нем; Простяк в них сядет, а проворный Готов вскарабкаться ползком. Коварный друг с улыбкой сладкой Вам руку ласки подает, А сам, того и жди, украдкой Другой рукой в ухаб толкнет. Рифмач! когда в тебе есть совесть, В чужие сани не садись: Ты Фаэтона вспомни повесть, И сесть в ухаб поберегись! Друзья! для вас моя проказа! Я приговора жду от вас: С хребта крылатого Пегаза В ухаб попал ли в добрый час? Февраль 1818 ПЕТЕРБУРГ {*}
(ОТРЫВОK) (1818 года) Я вижу град Петров чудесный, величавый, По манию Петра воздвигшийся из блат, Наследный памятник его могущей славы, Потомками его украшенный стократ! Повсюду зрю следы великия державы, И русской славою след каждый озарен. Се Петр, еще живый в меди красноречивой! Под ним полтавский конь, предтеча горделивый Штыков сверкающих и веющих знамен. Он царствует еще над созданным им градом, Приосеня его державною рукой, Народной чести страж и злобе страх немой. Пускай враги дерзнут, вооружаясь адом, Нести к твоим брегам кровавый меч войны, Герой! Ты отразишь их неподвижным взглядом, Готовый пасть на них с отважной крутизны. Бегут — и где они? — <и> снежные сугробы В пустынях занесли следы безумной злобы. Так, Петр! ты завещал свой дух сынам побед, И устрашенный враг зрел многие Полтавы. Питомец твой, громов метатель двоеглавый, На поприще твоем расширил свой полет. Рымникский пламенный и Задунайский твердый! Вас здесь согражданин почтит улыбкой гордой. Но жатвою ль одной меча страна богата? Одних ли громких битв здесь след запечатлен? Иные подвиги, к иным победам ревность Поведает нам глас красноречивых стен, — Их юная краса затмить успела древность. Искусство здесь везде вело с природой брань И торжество свое везде знаменовало; Могущество ума — мятеж стихий смиряло, И мысль, другой Алкид, с трудов взыскала дань. Ко славе из пелен Россия возмужала, И из безвестной тьмы к владычеству прешла. Так ты, о дщерь ее, как манием жезла, Честь первенства, родясь в столицах, восприяла. Искусства Греции и Рима чудеса — Зрят с дивом над собой полночны небеса. Чертоги кесарей, сады Семирамиды, Волшебны острова Делоса и Киприды! Чья смелая рука совокупила вас? Чей повелительный, назло природе, глас Содвинул и повлек из дикия пустыни Громады вечных скал, чтоб разостлать твердыни По берегам твоим, рек северных глава, Великолепная и светлая Нева? Кто к сим брегам склонил торговли алчной крылья, И стаи кораблей, с дарами изобилья, От утра, вечера и полдня к нам пригнал? Кто с древним Каспием Бельт юный сочетал? Державный дух Петра и ум Екатерины Труд медленных веков свершили в век единый. На Юге меркнул день — у нас он рассветал. Там предрассудков меч и светоч возмущенья Грозились ринуть в прах святыню просвещенья. Убежищем ему был Север, и когда В Европе зарево крамол зажгла вражда, И древний мир вcпылал, склонясь печальной выей, — Дух творческий парил над юною Россией И мощно влек ее на подвиг бытия. Художеств и наук блестящая семья Отечеством другим признала нашу землю. Восторгом смелый путь успехов их объемлю И на рассвете зрю лучи златого дня. Железо, покорясь влиянию огня, Здесь легкостью дивит в прозрачности ограды, За коей прячется и смотрит сад прохлады. Полтавская рука сей разводила сад! Но что в тени его мой привлекает взгляд? Вот скромный дом, ковчег воспоминаний славных! Свидетель он надежд и замыслов державных! Здесь мыслил Петр об нас. Россия! здесь твой храм! О, если жизнь придать бесчувственным стенам И тайны царских дум извлечь из хладных сводов, Какой бы мудрости тот глас отзывом был, Каких бы истин гром незапно поразил Благоговейный слух властителей народов! Там зодчий, силясь путь к бессмертию простерть, Возносит дерзостно красивые громады. Полночный Апеллес, обманывая взгляды, Дарует кистью жизнь, обезоружив смерть. Ваятели, презрев небес ревнивых мщенье, Вдыхают в вещество мысль, чувство и движенье. Природу испытав, Невтонов ученик Таинственных чудес разоблачает лик, Иль с небом пламенным в борьбе отъемлет, смелый, Из гневных рук богов молниеносны стрелы! Мать песней, смелая царица звучных дум, Смягчает дикий нрав и возвышает ум. Здесь друг Шувалова воспел Елисавету, И, юных русских муз блистательный рассвет, Его счастливее — как русский и поэт — Екатеринин век Державин предал свету. Минервы нашей ум Европу изумлял: С успехом равным он по свету рассылал Приветствие в Ферней, уставы самоедам, Иль на пути в Стамбул открытый лист победам. Полсветом правила она с брегов Невы И утомляла глас стоустныя молвы. Блестящий век! и ты познал закат условный! И твоего певца уста уже безмолвны! Но нам ли с завистью кидать ревнивый взгляд На прошлые лета и славных действий ряд? Наш век есть славы век, наш царь — любовь вселенной! Земля узрела в нем небес залог священный, Залог благих надежд, залог святых наград! С народов со́рвал он оковы угнетенья, С царей снимает днесь завесу заблужденья И, с кроткой мудростью свой соглася язык, С престола учит он народы и владык; Уж зреет перед ним бессмертной славы жатва! Счастливый вождь тобой счастливых россиян! В душах их раздалась души прекрасной клятва: Петр создал подданных, ты образуй граждан! Пускай уставов дар и оных страж — свобода, Обетованный брег великого народа, Всех чистых доблестей распустит семена. С благоговеньем ждет, о царь, твоя страна, Чтоб счастье давший ей дал и права на счастье! «Народных бед творец — слепое самовластье», — Из праха падших царств сей голос восстает. Страстей преступных мрак проникнувши глубоко, Закона зоркий взгляд над царствами блюдет, Как провидения недремлющее око. Предвижу: правды суд — страх сильных, слабых щит — Небесный приговор земле благовестит. С чела оратая сотрется пот неволи. Природы старший сын, ближайший братьев друг Свободно проведет в полях наследный плуг, И светлых нив простор, приют свободы мирной, Не будет для него темницею обширной. Как искра под золой, скрывая блеск и жар, Мысль смелая, богов неугасимый дар, Молчанья разорвет постыдные оковы. Умы воспламенит ко благу пламень новый. К престолу истина пробьет отважный ход. И просвещение взаимной пользы цепью Тесней соединит владыку и народ. Присутствую мечтой торжеств великолепью, Свободный гражданин свободныя земли! О царь! судьбы своей призванию внемли. И Александров век светилом незакатным Торжественно взойдет на русский небосклон, Приветствуя, как друг, сияньем благодатным Грядущего еще не пробужденный сон. Август 1818 ТОЛСТОМУ{*}
Американец и цыган, На свете нравственном загадка, Которого, как лихорадка, Мятежных склонностей дурман Или страстей кипящих схватка Всегда из края мечет в край, Из рая в ад, из ада в рай! Которого душа есть пламень, А ум — холодный эгоист; Под бурей рока — твердый камень! В волненьи страсти — легкий лист! Куда ж меня нелегкий тащит И мой раздутый стих таращит, Как стих того торговца од, Который на осьмушку смысла Пуд слов с прибавкой выдает? Здесь муза брода не найдет: Она над бездною повисла. Как ей спуститься без хлопот И как, не дав толчка рассудку И не споткнувшись на пути, От нравственных стихов сойти Прямой дорогою к желудку? Но, впрочем, я слыхал не раз, Что наш желудок — чувств властитель И помышлений всех запас. Поэт, политик, победитель, Все от него успеха ждут: Судьба народов им решится; В желудке пища не сварится — И не созреет славный труд; Министр объелся: сквозь дремоту Секретаря прочел работу — И гибель царства подписал. Тот натощак бессмертья ищет, Но он за драмой в зубы свищет — И свет поэта освистал. К тому же любопытным ухом Умеешь всем речам внимать; И если возвышенным духом Подчас ты унижаешь знать, Зато ты граф природный брюхом И всем сиятельным под стать! Ты знаешь цену Кондильяку, В Вольтере любишь шуток дар И платишь сердцем дань Жан-Жаку, Но хуже ль лучших наших бар Ценить умеешь кулебяку И жирной стерляди развар? Ну, слава богу! пусть с дороги Стихомаранья лютый бес Кидал меня то в ров, то в лес, Но я, хоть поизбивши ноги, До цели, наконец, долез. О кухне речь — о знаменитый Обжор властитель, друг и бог! О, если, сочный и упитый, Достойным быть мой стих бы мог Твоей щедроты плодовитой! Приправь и разогрей мой слог, Пусть будет он, тебе угодный, Душист, как с трюфлями пирог, И вкусен, как каплун дородный! Прочь Феб! и двор его голодный! Я не прошу себе венка: Меня не взманит лов бесплодный! Слепого случая рука Пусть ставит на показ народный Зажиточного дурака — Проситься в дураки не буду! Я не прошусь закинуть уду В колодезь к истине сухой: Ложь лучше истины иной! Я не прошу у благодати Втереть меня к библейской знати И по кресту вести к крестам, Ни ко двору, ни к небесам. Просить себе того-другого С поклонами я не спешу: Мне нужен повар — от Толстого Я только повара прошу! 19 октября 1818 «ЧТО ПОЛЬЗЫ, — ГОВОРИТ РАСЧЕТЛИВЫЙ СВИНЬИН...»{*}
«Что пользы, — говорит расчетливый Свиньин, — Мне кланяться развалинам бесплодным Пальмиры, Трои иль Афин? Пусть дорожит Парнаса гражданин Воспоминаньем благородным; Я не поэт, а дворянин, И лучше в Грузино пойду путем доходным: Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин». 1818 «ИССОХЛОСЬ БЫ ПЕРО ТВОЕ БЕСПЛОДНО...»{*}
Иссохлось бы перо твое бесплодно, Засу́хою скончались бы листы, Но помогать бедам искусству сродно: В желчь зависти перо обмокнешь ты, — И сызнова на месяц-два свободно С него польются клеветы. 1818 БЫЛЬ{*}
Был древний храм готического зданья, Обитель сов, унынья и молчанья. Узрел его художник молодой, Постиг умом обилье средств, в нем скрытых, Сломал ряд стен, уж временем подрытых, И, чародей, испытанной рукой На груде их, из их развалин новый Чертог воздвиг. Величье, простота, Искусство, вкус, красивость, чистота Дивят глаза, и зодчий... но суровый Закон судьбы свершился и над ним. Так решено: на всех не угодим! И зодчий наш, причастный вечной славы, Не избежал хулителей трудов. Враги нашлись; но где ж? — в семействе сов. Из теплых гнезд изгнанники, в дубравы Они с стыдом пустились, и в дупла́х, В досаде злой, в остервененьи диком, Совиный их ночной ареопаг Труд зодчего позорил дерзким криком. Язык отцов — тот устарелый храм; Карамзина сравним с отважным зодчим; С семьей же сов, друзья! и с прочим, прочим, Кого и что сравнить — оставлю вам. 1818 (?) «ТЫ ПРАВ! СОЖЖЕМ, СОЖЖЕМ ЕГО ТВОРЕНЬЯ!..»{*}
Ты прав! Сожжем, сожжем его творенья! Он не по нас! Галиматьи в нем нет! В нем смелый ум, потомок просвещенья; Есть жар, есть вкус, сей вечно юный цвет! Но что нам в них? Он грации улыбкой Был вдохновен, когда шутя писал, И слог его, уступчивый и гибкой, Живой Протей, все измененья брал. Но что нам в том? Пусть яркий пламень казни Венец творца и наш позор сожжет! Но ты, дружок, ты чужд такой боязни! Как сжечь тебя? Не загорится лед. 1818 (?) «НАДМЕННЫЙ НУЛЬ, ПИГМЕЙ, КРИКУН КАРТАВЫЙ ...»{*}
Надменный нуль, пигмей, крикун картавый, Ты на меня задорно лезешь в бой! Тут есть резон: как Эрострат другой, Бесславьем ты добиться хочешь славы! Но тщетен труд: я мстительным стихом Не объявлю об имени твоем; Язви меня, на вызов твой не выду, Не раздражишь молчания певца, — Хочу скорей я претерпеть обиду, Чем в честь пустить безвестного глупца. 1818 (?) ЧЕЛОВЕК И МОТЫЛЕК{*}
Над мотыльком смеялся человек: «Гость утренний! по чести, ты мне жалок! — Он говорит. — Мгновенье — вот твой век! И мотыльку могила — куст фиалок». За годом год торопится вослед, И старику отсчитано сто лет. Час смерти бьет! Старик на смертном ложе, Вздохнув, сказал: «И век мгновенье тоже!» 1819 ДВЕ СОБАКИ{*}
— За что ты в спальне спишь, а зябну я в сенях? — У мопса жирного спросил кобель курчавый. — За что? — тот отвечал, — вся тайна в двух словах: Ты в дом для службы взят, а я взят для забавы. <1819> ДВА ЖИВОПИСЦА{*}
В столицу съехались портретны мастера. Петр плох, но с де́ньгами; соперник Рафаэлю — Иван, но без гроша. От утра до утра То женщин, то мужчин малюет кисть Петра; Иван едва ли кисть и раз возьмет в неделю. За что ж им от судьбы не равен так дележ? Портрет Петра был льстив, портрет Ивана — схож. <1819> ДВА ЧИЖА{*}
— О чем так тужишь ты? — чиж говорил чижу. — Здесь в клетке во сто раз приятней жить, чем в поле. — Так, — молвил тот, — тебе, рожденному в неволе; Но я, я волю знал, и я о ней тужу. <1819> БИТЫЙ ПЕС{*}
Пес лаял на воров; пса утром отодрали — За то, что лаем смел встревожить барский сон. Пес спал в другую ночь; дом воры обокрали: Отодран пес за то, зачем не лаял он. <1819> «ВПИСАВШИСЬ В ЦЕХ ЗОИЛОВ СТРОГИХ...»{*}
Вписавшись в цех зоилов строгих, Будь и к себе ты судия. Жуковский пишет для немногих, А ты для одного себя. Январь 1819 «ЧТОБ ПОЛНЫЙ СМЫСЛ РАЗБИТЬ В ТВОРЕНИЯХ ПЕВЦА ...»{*}
Чтоб полный смысл разбить в творениях певца, Поодиначке в нем ты стих коварно удишь; В бессмыслице ж своей тогда уверен будешь, Когда прочтешь себя с начала до конца. Январь 1819 ЖРЕЦ И КУМИР {*}
(Басня) Льстить любят многие; хвалить умеет редкой. Не в меру похвала опасней брани едкой. Усердья ложного подать ли образец? В рассказ мой вслушайтесь: какой-то древний жрец, К кумиру своему излишне богомольный, Так уж кадил ему, уж так ему кадил, Что с ног до головы его он закоптил. И полно? — Нет! и тем уроком недовольный, Так размахнулся раз, в пылу слепой руки, Что он кадильницей расшиб его в куски. Фортуны баловни! Кумиры черни зыбкой! Любимцы срочные забывчивой молвы! Не стрел вражды крутой, но лести гибкой, Кадильниц берегитесь вы!.. 1819 КАК МАСТЕРСКИ ПРОРОКОВ ЗЛЫХ ПОДСЕЛ… »{*}
Как мастерски пророков злых подсел Рифмач, когда себя в печать отправил; Им вопреки, он на своем поставил И сотню од не про себя пропел: В наборщиках читателей имел И цензора одобрить их заставил. 1810-е годы «В ДВУХ ДЮЖИНАХ ПОЭМ ВОСПЕВШИЙ ПРЕДКОВ СЕЧИ...»{*}
В двух дюжинах поэм воспевший предков сечи, Глаголом ни стиха наш лирик не убил. Как жалко мне, что он частей и прочих речи, Как и глаголы, не щадил. 1810-е годы «КАК «АНДРОМАХИ» ПЕРЕВОД...»{*}
Как «Андромахи» перевод Известен стал у стикских вод, И наших дней Прадон прославился и в аде. «Зачем писать ему? — сказал Расин в досаде. — Пускай бы он меня в покое оставлял, Творения с женой другие б издавал». Жена же, напроти́в, когда он к ней подходит, Жалеет каждый раз, что он не переводит. 1810-е годы «КНЯЖНИН! К ТЕБЕ БЫЛ СТРОГ СУДЕБ УСТАВ...»{*}
Княжнин! К тебе был строг судеб устав, И над тобой сшутил он необычно: «Вадим» твой был сожжен публично, А публику студит холодный твой «Рослав». 1810-е годы «ОДИН ФАОН, ЛЕЗБОССКАЯ ПЕВИЦА...»{*}
Один Фаон, лезбосская певица, Тебе враждой путь к морю проложил; Другой Фаон, по смерти твой убийца, Тебя в стихах водяных потопил. 1810-е годы К КОРАБЛЮ{*}
Куда летишь? К каким пристанешь берегам, Корабль, несущий по волнам Судьбы великого народа? Что ждет тебя? Покой иль бурей непогода? Погибнешь, иль прейдешь со славою к векам, Потомок древних сосн, Петра рукою мощной Во прах низверженных в степях, где Бельт полнощный, Дивясь, зрел новый град, возникший средь чудес? Да будет над тобой покров благих небес! Мы видели тебя игрой сердитой влаги, Грозой разбитый мачт конец твой предвещал; Под блеском молний ты носился между скал, Но силою пловцов, чад славы и отваги, На якорь опершись, ты твердо устоял. Недаром ты преплыл погибельные мели, И тучи над тобой рассек приветный свет; Обдержанный под бурей бед, Незримым кормщиком [1] ты призван к славной цели. Шести морей державный властелин, Ты стой в лицо врагам, как браней исполин! Давно посол небес, твой страж, орел двуглавый На гордом флаге свил гнездо побед и славы. Пускай почиет днесь он в грозной тишине, Приосенив тебя своим крылом обширным! Довольно гром метал ты в пламенной войне От утренних морей к вечерней стороне. Днесь путь тебе иной: теки к победам мирным! Вселенною да твой благословится бег! Открой нам новый мир за новым небосклоном! Пловцов ты приведи на тот счастливый брег, Где царствует в согласии с законом Свобода смелая, народов божество; Где рабства нет вериг, оков немеют звуки, Где благоденствуют торговля, мир, науки, И счастие граждан — владыки торжество! Июнь 1819 К В. А. ЖУКОВСКОМУ {*}
(Подражание сатире II Депрео) О ты, который нам явить с успехом мог И своенравный ум и беспорочный слог, В бореньи с трудностью силач необычайный, Не тайн поэзии, но стихотворства тайны, Жуковский! от тебя хочу просить давно. Поэзия есть дар, стих — мастерство одно. Природе в нас зажечь светильник вдохновенья, Искусства нам дают пример и наставленья. Как с рифмой совладеть, подай ты мне совет. Не ты за ней бежишь, она тебе вослед; Угрюмый наш язык как рифмами ни беден, Но прихотям твоим упор его не вреден, Не спотыкаешься ты на конце стиха, И рифмою свой стих венчаешь без греха. О чем ни говоришь, она с тобой в союзе И верный завсегда попутчик смелой музе. Но я, который стал поэтом на беду, Едва когда путем на рифму набреду; Не столько труд тяжел в Нерчинске рудокопу, Как мне, поймавши мысль, подвесть ее под стопу, И рифму залучить к перу на острие. Ум говорит одно, а вздорщица свое. Хочу ль сказать, к кому был Феб из русских ласков, Державин рвется в стих, а втащится Херасков. В стихах моих не раз, ее благодаря, Трус Марсом прослывет, Катоном — льстец царя, И, словом, как меня в мороз и жар ни мечет, А рифма, надо мной ругаясь, мне перечит. С досады, наконец, и выбившись из сил, Даю зарок не знать ни перьев, ни чернил, Но только кровь во мне, спокоившись, остынет И неуспешный лов за рифмой ум покинет, Нежданная, ко мне является она, И мной владеет вновь парнасский сатана. Опять на пытку я, опять бумагу в руки — За рифмой рифмы ждать, за мукой новой муки. Еще когда бы мог я, глядя на других, Впопад и невпопад сажать слова в мой стих; Довольный счетом стоп и рифмою богатой, Пестрил бы я его услужливой заплатой. Умел бы, как другой, паря на небеса, Я в пляску здесь пустить и горы и леса И, в самый летний зной в лугах срывая розы, Насильственно пригнать с Уральских гор морозы. При помощи таких союзников, как встарь, Из од своих бы мог составить рифм словарь И Сумарокова одеть в покрове новом; Но мой пужливый ум дрожит над каждым словом, И рифма праздная, обезобразив речь, Хоть стих и звучен будь, — ему как острый меч. Скорее соглашусь, смиря свою отвагу, Стихами белыми весь век чернить бумагу, Чем слепо вклеивать в конец стихов слова, И написав их три, из них мараю два. Проклятью предаю я, наравне с убийцей, Того, кто первый стих дерзнул стеснить границей, И вздумал рифмы цепь на разум наложить. Не будь он — мог бы я спокойно век дожить, Забот в глаза не знать и, как . . . . . . жирный, Спать ночью, днем дремать в объятьях тени мирной. Ни тайный яд страстей, ни зависти змия Грызущею тоской не трогают меня. Вельможеских палат не знаю переходов, Корысть меня не мчит к брегам чужих народов. Довольный тем, что есть, признательный судьбе, Не мог бы в счастьи знать и равного себе, Но, заразясь назло стихолюбивым ядом, Свой рай земной сменил я добровольным адом. С тех пор я сам не свой: прикованный к столу, Как древле изгнанный преступник на скалу Богами брошен был на жертву хищной власти, Насытить не могу ненасытимой страсти. То оборот мирю с упрямым языком, То выживаю стих, то строфу целиком, И, силы истоща в страдальческой работе, Тем боле мучусь я, что мучусь по охоте. Блаженный Н<иколев>! ты этих мук не знал. Пока рука пером водила, ты писал, И полка книжная, твой знаменуя гений, Трещит под тяжестью твоих стихотворений. Пусть слог твой сух и вял, пусть холоден твой жар, Но ты, как и другой, Заикину товар. Благодаря глупцам не залежишься в лавке! «Где рифма налицо, смысл может быть в неявке!» Так думал ты — и том над томом громоздил; Но жалок, правилам кто ум свой покорил. Удачный выбор слов невежде не помеха; Ему что новый стих, то новая потеха. С листа на лист, резвясь игривою рукой, Он в каждой глупости любуется собой. Напротив же, к себе писатель беспристрастный, Тщась беспорочным быть, — в борьбе с собой всечасной. Оправданный везде, он пред собой неправ; Всем нравясь, одному себе он не на нрав. И часто, кто за дар прославлен целым светом, Тот проклинает день, в который стал поэтом. Ты, видя подо мной расставленную сеть, Жуковский! научи, как с рифмой совладеть. Но если выше сил твоих сия услуга, То от заразы рифм избавь больного друга! Август 1819 СИБИРЯКОВУ{*}
Рожденный мирты рвать и спящий на соломе, В отечестве поэт, кондитор в барском доме! Другой вельможам льстит; а я пишу к тебе, Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе, Опутавшей тебя веригами насилья, — Отважно развернуть воображенью крылья? И, званьем раб, душой — к свободе вознестись? «Ты мыслить вздумал? ты? дружок! перекрестись, — Кричит тебе сын тьмы, сиятельства наследник, — Не за перо берись: поди, надень передник; Нам леденцы вкусней державинских стихов. О век! Злосчастный век разврата и грехов! Всё гибнет, и всему погибель просвещенье: С трудом давно ль скреплял в суде определенье Приявший от небес дворянства благодать, А ныне: уж и чернь пускается в печать! Нет! нет! дворянских глаз бесчестить я не буду. Другой тебя читай: я чести не забуду. Нам памятен еще примерный тот позор, Как призрен был двором беглец из Холмогор. Пожалуй, и тебе, в сей век столь ненавистный, В вельможах сыщется заступник бескорыстный, И мимо нас, дворян, как дерзкий тот рыбарь, Ты попадешь и в честь, и в адрес-календарь». Так бредит наяву питомец предрассудка За лакомым столом, где тяжестью желудка Отяжелела в нем пустая голова. Тебя, Сибиряков! не тронут те слова. Стыдя спесь общества, ты оправдал природу; В неволе ты душой уразумел свободу, И целью смелою начертанный твой стих Векам изобличит гонителей твоих. Свобода не в дворцах, неволя не в темницах; Достоинство в душе — пустые званья в лицах. Пред взором мудреца свет — пестрый маскерад, Где жребием слепым дан каждому наряд; Ходули подхватя, иной глядит вельможей, А с маскою на бал он выполз из прихожей. Сорви одежду? — пыль под мишурой честей, И первый из вельмож последний из людей. Природа не знаток в науке родословной И раздает дары рукой скупой, но ровной. Жалею я, когда судьбы ошибкой злой Простолюдин рожден с возвышенной душой, И свойств изящных блеск в безвестности тускнеет; Но злобою мой ум кипит и цепенеет, Когда на казнь земле и небесам в укор Судьба к честям порок возводит на позор. Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ — свободен. Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден. Свобода в нас самих: небес святый залог, Как собственность души, ее нам вверил бог! И не ее погнет ярмо земныя власти; Одни тираны ей: насильственные страсти. Пусть дерзостный орел увяз в плену силка, Невольник на земле, он смотрит в облака; Но червь презрительный, отверженец природы, Случайно взброшенный порывом непогоды В соседство к небесам, на верх кавказских гор Ползет и в гнусный прах вперяет робкий взор. И ты, Сибиряков, умерь прискорбья пени, Хотя ты в обществе на низшие ступени Засажен невзначай рождением простым, Гордись собой! а спесь ты предоставь другим. Пусть барин чванится дворянским превосходством, Но ты довольствуйся душевным благородством. Взгляни на многих бар, на гордый их разврат, И темный жребий свой благослови стократ. Быть может, в их среде светильник дарованья Потухнул бы в тебе под гнетом воспитанья. Утратя бодрость чувств, заимствовал бы ты, Быть может, праздность их и блажь слепой тщеты. Ты стал бы, как они, в бесчувствии глубоком На участь братиев взирать холодным оком И думать, что творец на то и создал знать, Чтоб кровью ближнего ей нагло торговать; Что черни дал одни он спины, барству — души, Как дал рога быку, а зайцу только уши; Что жизнь он в дар послал для бар и богача, Другим взвалил ее, как ношу на плеча; И что всё так в благом придумано совете, Чтоб был немногим рай, а многим ад на свете. Счастлив, кто сам собой взошел на высоту: Рожденный на верхах всё видит на лету; Надменность или даль его туманит зренье, За правду часто он приемлет заблужденье; Обманываясь сам, страстями ослеплен, Доверчивость других обманывает он. Но ты страшись его завидовать породе, Ты раб свободный, он — раб жалкий на свободе. Август 1819 ПЕРВЫЙ СНЕГ {*}
(В 1817-м году) Пусть нежный баловень полуденной природы, Где тень душистее, красноречивей воды, Улыбку первую приветствует весны! Сын пасмурных небес полуночной страны, Обыкший к свисту вьюг и реву непогоды, Приветствую душой и песнью первый снег. С какою радостью нетерпеливым взглядом Волнующихся туч ловлю мятежный бег, Когда с небес они на землю веют хладом! Вчера еще стенал над онемевшим садом Ветр скучной осени, и влажные пары Стояли над челом угрюмыя горы Иль мглой волнистою клубилися над бором. Унынье томное бродило тусклым взором По рощам и лугам, пустеющим вокруг. Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг. Пугалище дриад, приют крикливых вранов, Ветвями голыми махая, древний дуб Чернел в лесу пустом, как обнаженный труп, И воды тусклые, под пеленой туманов, Дремали мертвым сном в безмолвных берегах. Природа бледная, с унылостью в чертах, Поражена была томлением кончины. Сегодня новый вид окрестность приняла, Как быстрым манием чудесного жезла; Лазурью светлою горят небес вершины; Блестящей скатертью подернулись долины, И ярким бисером усеяны поля. На празднике зимы красуется земля И нас приветствует живительной улыбкой. Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой; Там, темный изумруд посыпав серебром, На мрачной со́сне он разрисовал узоры. Рассеялись пары и засверкали горы, И солнца шар вспылал на своде голубом. Волшебницей зимой весь мир преобразован; Цепями льдистыми покорный пруд окован И синим зеркалом сравнялся в берегах. Забавы ожили; пренебрегая страх, Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой И, празднуя зимы ожиданный возврат, По льду свистящему кружатся и скользят. Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый Допрашивает след добычи торопливой, — На бегство робкого нескромный снег донес; С неволи спущенный за жертвой хищный пес Вверяется стремглав предательскому следу, И довершает нож кровавую победу. Покинем, милый друг, темницы мрачный кров! Красивый выходец кипящих табунов, Ревнуя на бегу с крылатоногой ланью, Топоча хрупкий снег, нас по полю помчит. Украшен твой наряд лесов сибирских данью, И соболь на тебе чернеет и блестит. Презрев мороза гнев и тщетные угрозы, Румяных щек твоих свежей алеют розы, И лилия свежей белеет на челе. Как лучшая весна, как лучшей жизни младость, Ты улыбаешься утешенной земле, О, пламенный восторг! В душе блеснула радость, Как искры яркие на снежном хрустале. Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость! Кто в тесноте саней с красавицей младой, Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой, Жал руку, нежную в самом сопротивленье, И в сердце девственном впервой любви смятенья, И думу первую, и первый вздох зажег, В победе сей других побед прияв залог. Кто может выразить счастливцев упоенье? Как вьюга легкая, их окриленный бег Браздами ровными прорезывает снег И, ярким облаком с земли его взвевая, Сребристой пылию окидывает их. Стеснилось время им в один крылатый миг. По жизни так скользит горячность молодая, И жить торопится, и чувствовать спешит! Напрасно прихотям вверяется различным; Вдаль увлекаема желаньем безграничным, Пристанища себе она нигде не зрит. Счастливые лета! Пора тоски сердечной! Но что я говорю? Единый беглый день, Как сон обманчивый, как привиденья тень, Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный! И самая любовь, нам изменив, как ты, Приводит к опыту безжалостным уроком И, чувства истощив, на сердце одиноком Нам оставляет след угаснувшей мечты. Но в памяти души живут души утраты. Воспоминание, как чародей богатый, Из пепла хладного минувшее зовет И глас умолкшему и праху жизнь дает. Пусть на омытые луга росой денницы Красивая весна бросает из кошницы Душистую лазурь и свежий блеск цветов; Пусть, растворяя лес очарованьем нежным, Влечет любовников под кровом безмятежным Предаться тихому волшебству сладких снов! — Не изменю тебе воспоминаньем тайным, Весны роскошныя смиренная сестра, О сердца моего любимая пора! С тоскою прежнею, с волненьем обычайным, Клянусь платить тебе признательную дань; Всегда приветствовать тебя сердечной думой, О первенец зимы, блестящей и угрюмой! Снег первый, наших нив о девственная ткань! Ноябрь 1819 ПОСЛАНИЕ К ТУРГЕНЕВУ С ПИРОГОМ{*}
Из Пёриге гость жирный и душистый, Покинутый судьбы на произвол, Ступай, пирог, к брегам полночи льдистой! Из мест, где Ком имеет свой престол И на народ взирает благосклонней, Где дичь вкусней и трюфли благовонней И пьяный Вакх плодит роскошный дол... Иль, отложив балясы стихотворства (Ты за себя сам ритор и посол), Ступай, пирог, к Тургеневу на стол, Достойный дар и дружбы и обжорства! А ты, дитя, не тех угрюмых школ, Где натощак воспитанный рассудок К успехам шел через пустой желудок, Но лучших школ прилежный ученик; Ты, ревностный последний; Эпикуру; Ты, уголок между почетных книг Оставивший поварни трубадуру, Который нам за лакомым столом Искусство есть преподавал стихом И, своего исполненный предмета, Похитил лавр обжоры и поэта, — Ты, друг, прими, в знак дружбы, мой пирог, Как древле был приемлем хлеб с солонкой. Друзей сзови; но двери на замок От тех гостей, которых запах тонкой, Издалека пронюхав сочный дух, И навыком уж изощренный слух, Прослышавши позывный звон тарелок, Ведут к столу — вернее лучших стрелок; Лицо их, в дверь явясь, как на заказ, Вам говорит, который в доме час. Честь велика, когда почетный барин К нам запросто приходит есть хлеб-соль, Но за столом нас от честей уволь: Незваный гость досадней, чем татарин. В пословицах народов ум живет, А здесь и ум обеденных Солонов. В гостиных нас закон приличий жмет; Но за столом, чужд ига, враг забот, Бросаю цепь стеснительных законов. Чиновный гость иль приторный сосед Вливает яд в изящнейший обед. Нет! нет! прошу, мне в честь и благодарность, Одних друзей сзови на мой пирог: Прочь знатного враля высокопарность И подлеца обсахаренный слог! Пусть старшинством того почтит пирушка, У коего всегда порожней кружка, И с языка вздор острый, без затей, Как блестки искр, срывается быстрей. Ему воздай отличие верховно; Но не деспо́т; а общества глава Над обществом пусть царствует условно И делит с ним законные права. Пусть, радуясь его правленью, каждый Покорностью почтит властей дележ, И в свой черед балует прихоть жажды И языка болтливого свербеж. Уже мечтой я заседаю с вами, Я мысленно перелетаю даль: Я вижу свой прибор между друзьями; Вином кипит сияющий хрусталь. Пусть сбудется воображенья шаль; Пусть поживлюсь мечтательной поимкой, Когда судьбы жестокий приговор, Мне вопреки, лишь только невидимкой Дает присесть за дружеский прибор. Но тот, кому я близок и заочно, Пусть будет есть и пить за трезвый дух; Нельзя умней придумать и нарочно: Тургенев мой, ты будешь есть за двух! Конец 1819 УНЫНИЕ{*}
Уныние! вернейший друг души! С которым я делю печаль и радость, Ты легким сумраком мою одело младость, И расцвела весна моя в тиши. Я счастье знал, но молнией мгновенной Оно означило туманный небосклон, Его лишь взвидел взор, блистаньем ослепленный, Я не жалел о нем: не к счастью я рожден. В душе моей раздался голос славы: Откликнулась душа волненьям на призыв; Но, силы испытав, я дум смирил порыв, И замерли в душе надежды величавы. Не оправдала ты честолюбивых снов, О слава! Ты надежд моих отвергла клятву, Когда я уповал пожать бессмертья жатву И яркою браздой прорезать мглу веков! Кумир горящих душ! меня не допустила Судьба переступить чрез твой священный праг, И, мой пожравшая уединенный прах, Забвеньем зарастет безмолвная могила. Но слава не вотще мне голос подала! Она вдохнула мне свободную отвагу, Святую ненависть к бесчестному зажгла — И чистую любовь к изящному и благу. Болтливыя молвы не требуя похвал, Я подвиг бытия означил тесным кругом: Пред алтарем души в смиреньи клятву дал Тирану быть врагом и жертве верным другом. С улыбкою любви, в венках из свежих роз, На пир роскошества влекли меня забавы; Но сколько в нектар их я пролил горьких слез, И чаша радости была сосуд отравы. Унынье! всё с тобой крепило мой союз; Неверность льстивых благ была мне поученьем; Ты сблизило меня с полезным размышленьем И привело под сень миролюбивых муз. Сопутник твой, сердечных ран целитель, Труд, благодатный труд их муки усыпил. Прошедшего — веселый искупитель! Живой источник новых сил! Всё изменило мне! ты будь не безответен! С утраченным мое грядущее слилось; Грядущее со мною разочлось, И новый иск на нем мой был бы тщетен. Сокровищницу бытия Я истощил в одном незрелом ощущеньи, Небес изящное наследство прожил я В неполном шумном наслажденьи. Наследство благ земных холодным оком зрю. Пойду ль на поприще позорных состязаний Толпы презрительной соперником, в бою Оспоривать успех, цель низких упований? В победе чести нет, когда бесчестен бой. Раскройте новый круг, бойцов сзовите новых, Пусть лавр, не тронутый корыстною рукой, Пусть мета высшая самих венков лавровых Усердью чистому явит достойный дар! И честолюбие, источник дел высоких, Когда не возмущен грозой страстей жестоких, Вновь пламенной струей прольет по мне свой жар. Но скройся от меня, с коварным обольщеньем, Надежд несбыточных испытанный обман! Почто тревожишь ум бесплодным сожаленьем И разжигаешь ты тоску заснувших ран? Унынье! с коим я делю печаль и радость, Единый друг обманутой души, Под сумраком твоим моя угасла младость, Пускай и полдень мой прокрадется в тиши. 1819 НЕГОДОВАНИЕ{*}
К чему мне вымыслы? к чему мечтанья мне И нектар сладких упоений? Я раннее прости сказал младой весне, Весне надежд и заблуждений! Не осушив его, фиал волшебств разбил; При первых встречах жизнь в обманах обличил И призраки принес в дань истине угрюмой; Очарованья цвет в руках моих поблек, И я сорвал с чела, наморщенного думой, Бездушных радостей венок. Но, льстивых лжебогов разоблачив кумиры, Я правде посвятил свой пламенный восторг; Не раз из непреклонной лиры Он голос мужества исторг. Мой Аполлон — негодованье! При пламени его с свободных уст моих Падет бесчестное молчанье И загорится смелый стих. Негодование! огонь животворящий! Зародыш лучшего, что я в себе храню, Встревоженный тобой, от сна встаю И, благородною отвагою кипящий, В волненьи бодром познаю Могущество души и цену бытию. Всех помыслов моих виновник и свидетель, Ты от немой меня бесчувственности спас; В молчаньи всех страстей меня твой будит глас: Ты мне и жизнь и добродетель! Поклонник истины в лета, Когда мечты еще приятны, — Взывали к ней мольбой и сердце и уста, Но ветер разносил мой глас, толпе невнятный. Под знаменем ее владычествует ложь; Насильством прихоти потоптаны уставы; С ругательным челом бесчеловечной славы Бесстыдство председит в собрании вельмож. Отцов народов зрел господствующих страхом, Советницей владык — губительную лесть; Печальную главу посыпав скорбным прахом, Я зрел: изгнанницей поруганную честь, Доступным торжищем — святыню правосудья, Служенье истине — коварства торжеством, Законы, правоты священные орудья, Щитом могучему и слабому ярмом. Зрел промышляющих спасительным глаголом, Ханжей, торгующих учением святым, В забвенья бога душ — одним земным престолам Кадящих трепетно, одним богам земным. Хранители казны народной, На правый суд сверитесь вы; Ответствуйте: где дань отчаянной вдовы? Где подать сироты голодной? Корыстною рукой заграбил их разврат. Презрев укор людей, забыв небес угрозы, Испили жадно вы средь пиршеских прохлад Кровавый пот труда и нищенские слезы; На хищный ваш алтарь в усердии слепом Народ имущество и жизнь свою приносит; Став ваших прихотей угодливым рабом, Отечество от чад вам в жертву жертвы просит. Но что вам? Голосом алкающих страстей Мать вопиющую вы дерзко заглушили; От стрел раскаянья златым щитом честей Ожесточенную вы совесть оградили. Дни ваши без докук и ночи без тревог. Твердыней, правде неприступной, Надменно к облакам вознесся ваш чертог, И непорочность, зря дней ваших блеск преступный, Смущаясь, говорит: «Где ж он? где ж казни бог? Где ж судия необольстимый? Что ж медлит он земле суд истины изречь? Когда ж в руке его заблещет ярый меч И поразит порок удар неотразимый?» Здесь у подножья алтаря, Там у престола в вышнем сане Я вижу подданных царя, Но где ж отечества граждане? Для вас отечество — дворец, Слепые властолюбья слуги! Уступки совести — заслуги! Взор власти — всех заслуг венец! Нет! нет! не при твоем, отечество! зерцале На жизнь и смерть они произнесли обет: Нет слез в них для твоих печалей, Нет песней для твоих побед! Им слава предков без преданий, Им нем заветный гроб отцов! И колыбель твоих сынов Им не святыня упований! Ищу я искренних жрецов Свободы, сильных душ кумира — Обширная темница мира Являет мне одних рабов. О ты, которая из детства Зажгла во мне священный жар, При коей сносны жизни бедства, Без коей счастье — тщетный дар, Свобода! пылким вдохновеньем, Я первый русским песнопеньем Тебя приветствовать дерзал; И звучным строем песней новых Будил молчанье скал суровых И слух ничтожных устрашал. В век лучший вознесясь от мрачной сей юдоли, Свидетель нерожденных лет — Свободу пел одну на языке неволи, В оковах был я, твой поэт! Познают песнь мою потомки! Ты свят мне был, язык богов! И мира гордые обломки Переживут венцы льстецов! Но где же чистое горит твое светило? Здесь плавает оно в кровавых облаках, Там бедственным его туманом обложило, И светится едва в мерцающих лучах. Там нож преступный изуверства Алтарь твой девственный багрит; Порок с улыбкой дикой зверства Тебя злодействами честит. Здесь власть в дремоте закоснелой, Даров небесных лютый бич, Грозит цепьми и мысли смелой, Тебя дерзающей постичь. Здесь стадо робкое ничтожных Витии поучений ложных Пугают именем твоим; И твой сообщник- просвещенье С тобой, в их наглом ослепленье, Одной секирою разим. Там хищного господства страсти Последнею уловкой власти Союз твой гласно признают; Но под щитом твоим священным Во тьме народам обольщенным Неволи хитрой цепь куют. Свобода! о младая дева! Посланница благих богов! Ты победишь упорство гнева Твоих неистовых врагов. Ты разорвешь рукой могущей Насильства бедственный устав И на досках судьбы грядущей Снесешь нам книгу вечных прав, Союз между граждан и троном, Вдохнешь в царей ко благу страсть, Невинность примиришь с законом, С любовью подданного власть. Ты снимешь роковую клятву С чела поникшего к земле И пахарю осветишь жатву, Темнеющую в рабской мгле. Твой глас, будитель изобилья, Нагие степи утучнит, Промышленность распустит крылья И жизнь в пустыне водворит; Невежество, всех бед виновник, Исчезнет от твоих лучей, Как ночи сумрачный любовник При блеске утренних огней. Он загорится, день, день торжества и казни, День радостных надежд, день горестной боязни! Раздастся песнь побед, вам, истины жрецы, Вам, други чести и свободы! Вам плач надгробный! вам, отступники природы! Вам, притеснители! вам, низкие льстецы! Но мне ли медлить? Грязную их братью Карающим стихом я ныне поражу; На их главу клеймо презренья положу И обреку проклятью. Пусть правды мстительный Перун На терпеливом небе дремлет, Но мужественный строй моих свободных струн Их совесть ужасом объемлет. Пот хладный страха и стыда Пробьет на их челе угрюмом, И честь их распадется с шумом При гласе правого суда. Страж пепла их, моя недремлющая злоба Их поглотивший мрак забвенья разорвет И, гневною рукой из недр исхитив гроба, Ко славе бедственной их память прикует. Ноябрь 1820 ПОСЛАНИЕ К М. Т. КАЧЕНОВСКОМУ{*}
Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок Талантов низкий враг, завистливый зоил. Как оный вечный огнь при алтаре весталок, Так втайне вечный яд, дар лютый адских сил, В груди несчастного неугасимо тлеет. На нем чужой успех, как ноша, тяготеет; Счастливца свежий лавр — колючий терн ему; Всегда он ближнего довольством недоволен И, вольный мученик, чужим здоровьем болен. Где жертв не обрекла господству своему Слепая зависть, дочь надменности ничтожной? Известности боясь, змиею осторожной Ползет, роняя вслед яд гнусной клеветы. В шатрах, в дому царей, в уборной красоты Свирепствует во тьме коварная зараза; Но в мирной муз семье, средь всадников Пегаза Господствует она свирепей во сто крат; В Элизий скромных дев внесен мятежный ад. Будь музы сестры, так! но авторы не братья; Им с Каином равно на лбу печать проклятья У многих врезала ревнивая вражда. Достойным похвала — ничтожеству обида. «Скучаю слушать я, как он хвалим всегда!» — Вопрошенный, сказал гонитель Аристида. Не зная, как судить, ничтожные бранят, И, понижая всех, возвыситься хотят. От Кяхты до Афин, от Лужников до Рима Вражда к достоинству была непримирима. Она в позор желез от почестей двора Свергает Миниха, сподвижника Петра, И, обольщая ум Екатерины пылкой, Радищева она казнит почетной ссылкой. На Велисария дерзает меч простерть, И старцу-мудрецу в тюрьме подносит смерть. Внемлите, как теперь пугливые невежды [1] Поносят клеветой высоких душ надежды. На светлом поприще гражданского ума Для них лежит еще предубеждений тьма, Враги того, что есть, и новых бед пророки, Успехам наших дней старинных лет пороки Дерзают предпочесть в безумной слепоте, И правдой жертвовать обманчивой тщете. В превратном их уме свобода — своевольство! Глас откровенности — бесстыдное крамольство! Свет знаний — пламенник кровавый мятежа! Паренью мысли есть извечная межа, И, к ней невежество приставя стражей хищной, Хотят сковать и то, что разрешил всевышний. «Заброшен я в пыли, как старый календарь, — Его наперерыв читают чернь и царь; Разнообразен он в роскошестве таланта — Я сухостью сожжен бесплодного педанта. Чем отомщу ему? Орудьем клеветы!» — Сказал поденный враль и тискать стал листы. Но может ли вредить ревнивый пустомеля? Пусть каждый следует примеру Фонтенеля: «Взгляни на сей сундук, — он другу говорил, Которого враньем ругатель очернил. — Он полон на меня сатир и небылицы, Но в них я ни одной не развернул страницы». Зачем искать чужих примеров? — скажешь ты, — Нас учит Карамзин презренью клеветы. На вызов крикунов — со степени изящной Сходил ли он в ряды, где битвой рукопашной Пред праздною толпой, как жадные бойцы, Свой унижают сан прекрасного жрецы? Нет! презря слабых душ корыстные управы, Он мелкой личностью не затмевает славы; Пусть скукой и враньем торгующий зоил, Бессильный поражать плод зрелый зрелых сил, Что день, под острие кладет тупого жала Досугов молодых счастливые начала; Пусть сей оценщик слов и в азбуке знаток Теребит труд ума с профессорских досок, Как поседевшая в углах архивы пыльной Мышь хартии грызет со злостью щепетильной. На славу опершись, не занятый молвой, Он с площадным врагом не входит в низкий бой; На рубеже веков наш с предками посредник, Заветов опыта потомкам проповедник, О суточных вралях ему ли помышлять? Их жалкий жребий — чернь за деньги забавлять; Его — в потомстве жить, взывая к жизни древность. Ты прав. — Еще пойму соперничества ревность: Корнелию бы мог завидовать Расин, Жуковский Байрону, Фонвизину Княжнин. В безбрежных областях надоблачной державы Орел не поделит с другим участка славы;. На солнце хочет он один отважно зреть; Иль смерть, иль воздуха господство бессовместно, И при сопернике ему под небом тесно. У льва кровавый тигр оспоривает снедь. Но кто, скажите мне, видал, чтоб черепаха Кидалась тяжело с неловкого размаха И силилась орлу путь к солнцу заслонить? Нам должно бы умней тупых животных быть, А каждый день при нас задорные пигмеи, В союзе с глупостью, сообразя затеи, Богатырей ума зовут на бой чернил, Нахальством ополчась за недостатком сил. Ошибки замечай: ошибки людям сродны; Но в поучении пусть голос благородный И благородство чувств показывает нам. Ты хочешь исправлять, но будь исправен сам. Уважен будешь ты, когда других уважишь. Когда ж и правду ты язы́ком злости скажешь, То правды светлый луч, как в зеркале кривом, Потускнет под твоим завистливым пером. Случалось и глупцу отыскивать пороки, Но взвесить труд ума лишь может ум высокий. Насмешки резкие — сатиры личной зло: Цветами увивал их стрелы Боало. В ком нравиться есть дар, тот пусть один злословит. Пчела и жалит нас и сладкий мед готовит; Но из вреда вредить комар досадный рад. Докучного ушам, презренного на взгляд, Его без жалости охотно давит каждый. Слепцы! к чему ведет тоска завистной жажды, Какой богатый плод приносит вам раздор? Таланту блеск двойной, а вам двойной позор, Успех есть общая достоинств принадлежность; К нему вожатые — дар свыше и прилежность. Врагов не клеветой, искусством победи; Затми их светлый лавр, и лавр твой впереди: Соревнованья жар источник дел высоких, Но ревность — яд ума и страсть сердец жестоких. Лишь древо здравое дать может здравый плод, Лишь пламень чистый в нас таланта огнь зажжет. Счастлив, кто мог сказать: «Друзей я в славе нажил, Врагов своих не знал, соперников уважил. Искусства нас в одно семейство сопрягли, На ровный жребий благ и бедствий обрекли. Причастен славе их, они моей причастны: Их днями ясными мои дни были ясны». Так рядом щедрая земля из влажных недр Растит и гордый дуб и сановитый кедр. Их чела в облаках, стопы их с адом смежны; Природа с каждым днем крепит союз надежный, И сросшийся в один их корень вековый Смеется наглости бунтующих стихий. Столетья зрят они, друг другом огражденны, Тогда как в их тени, шипя, змеи презренны, Междоусобных ссор питая гнусный яд, Нечистой кровию подошвы их багрят. 1820 «ВАСИЛИЙ ЛЬВОВИЧ МИЛЫЙ! ЗДРАВСТВУЙ!..»{*}
Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за́ двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым [1] без страха, Что за плечами Гипократ. Пусть Феб умножит в Двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бю́джете добра. Конец 1820 «ПУСТЬ ОСТРЯКОВ СОЮЗНЫХ ТУПОСТЬ...»{*}
Пусть остряков союзных тупость Готовит на меня свой нож: Против меня глупцы! — так что ж? Да за меня их глупость. 1820 ПОЖАР{*}
Небрежностью людей иль прихотью судьбы В один и тот же час, и рядом, От свечки вспыхнули обои здесь; там на дом Выкидывало из трубы! — Чего же было ждать? — сказал советник зрелый, Взирая на пожар. — Вам нужен был урок; Я от такой беды свой домик уберег. — А как же так? — спросил хозяин погорелый. — Не освещаю в ночь, а в зиму не топлю. — О, нет! Хоть от огня я ныне и терплю, Но костенеть впотьмах здесь человек не сроден; В расчетах прибыли ущербу место дам; Огонь подчас во вред, но чаще в пользу нам, А твой гробовый дом на то лишь только годен, Чтоб в нем волков морить и гнезда вить сычам! 1820 КАТАЙ-ВАЛЯЙ {*}
(Партизану-поэту) Какой-то умник наше тело С повозкой сравнивать любил, И говорил всегда: «В том дело, Чтобы вожатый добрый был». Вожатым шалость мне досталась, Пускай несет из края в край, Пока повозка не сломалась, Катай-валяй! Когда я приглашен к обеду, Где с чванством голод за столом, Или в ученую беседу, Пускай везут меня шажком. Но еду ль в круг, где ум с фафошкой, Где с дружбой ждет меня Токай, Иль вдохновенье с женской ножкой, — Катай-валяй! По нивам, по коврам цветистым Не тороплюсь в дальнейший путь: В тени древес, под небом чистым Готов беспечно я заснуть, — Спешит от счастья безрассудный! Меня, о время, не замай; Но по ухабам жизни трудной Катай-валяй! Издатели сухих изданий, Творцы, на коих Север спит, Под вьюком ваших дарований Пегас как вкопанный стоит. Но ты, друг музам и Арею, Пегаса на лету седлай И к славе, как на батарею, Катай-валяй! Удача! шалость! правьте ладно! Но долго ль будет править вам? Заимодавец-время жадно Бежит с расчетом по пятам! Повозку схватит и с поклажей Он втащит в мрачный свой сарай. Друзья! покамест песня та же: Катай-валяй! 1820 (?)
