От 1810-х годов к 1830-м Вяземский проделывал со своей социальной группой литературную эволюцию, как он проделывал вместе с ней эволюцию политическую. Как поэт, как критик, теоретик и полемист Вяземский стоял в первых рядах этой группы на трех существенных этапах ее культурной жизни: в период борьбы карамзинистов против шишковцев, романтиков — против «классиков», «литературных аристократов» — против мещанской журналистики.
Вслед за этим началось падение. Уже с 1840-х годов все то, что составляло содержание литературной жизни Вяземского, оказывается исчерпанным. На сцене теперь,— Белинский, борьба западников и славянофилов, развитие русской реалистической прозы. Проблемы, волновавшие Вяземского, теряли свою остроту, его соратники по литературному делу сходили со сцены, умирали. С годами он превращается в какой-то экспонат «пушкинской эпохи», литературного брюзгу, всегда недовольного современностью и годного только на то, чтобы помещать воспоминания в «Русском архиве».
Вяземский не принадлежал к числу тех крупных дарований, которые заставляют считаться с собой даже идеологически враждебных современников. Демократическая интеллигенция 1860—1870-х годов обошлась с Вяземским как с ненужным обломком феодального мира. Сначала с ним спорили, над ним смеялись. Потом наступило самое страшное, то, что Вяземский сам назвал заговором молчания. Заговор молчания и официальные почести и юбилеи проводили Вяземского в могилу.
Л. Гинзбург
СТИХОТВОРЕНИЯ
ПОСЛАНИЕ К ЖУКОВСКОМУ В ДЕРЕВНЮ{*}
Итак, мой милый друг, оставя скучный свет И в поле уклонясь от шума и сует, В деревне ты живешь, спокойный друг природы, Среди кудрявых рощ, под сению свободы! И жизнь твоя течет, как светлый ручеек, Бегущий по лугам, как легкий ветерок, Играющий в полях с душистыми цветами Или в тени древес пастушки с волосами. Беспечность твой удел! стократ она милей И пышности владык и блеску богачей! Не тот, по мне, счастлив, кто многим обладает, Воспитан в роскоши, в звездах златых сияет (Ни злато, ни чины ко счастью не ведут); Но тот, чьи ясны дни в невинности текут, Кто сердцем не смущен, кто, славы не желая, Но искренно, в душе, свой рок благословляя, Доволен тем, что есть, и лучшего не ждет — И небо на него луч благости лиет! Гром брани до него в пустыне не доходит; Ни алчность почестей, ни зависть не тревожит Его, сидящего при светлом ручейке Или в объятиях своей супруги нежной. О друг мой! так и ты, оставя град мятежный, В уединении, в безмолвной тишине Вкушаешь всякий день лишь радости одне! То бродишь по лугам, то по лесу гуляешь, То лирою своей Климену восхищаешь, То быстро на коне несешься по полям, Как шумный ветр пустынь; то ходишь по утрам С собакой и ружьем — и с птицами воюешь; То, сидя на холме, прелестный вид рисуешь! А вечером, когда зефиров резвых рой На листьях алых роз, осыпанных росой, Утихнет и заснет, как пахарь возвратится С полей, чтобы в семье покоем насладиться, Как вечера туман обымет мрачный лес, Когда усеется звездами свод небес, Тогда ты, вышедши из хижины смиренной, Покрытой мягким мхом, древами осененной, С своею милою приближишься к реке И станешь рассекать с ней волны в челноке, И будет вам луна сопутницей приятной! Взор бросив на тебя, взор только сердцу внятный, Промолвит милая, вздохнув: «Друг нежный мой! Какое счастье быть любимою тобой! Но, ах! всегда ль судьбы к нам будут так преклонны? Быть может, разлучат с тобой нас люди злобны Иль смерть... печальна мысль!» — «На что себя смущать, — Ты скажешь ей, — на что покой свой нарушать? Любезны мы богам, чего же нам страшиться? Мы чистою душой привыкли им молиться! Когда от нас в слезах убогий уходил? Когда гонимый в нас друзей не находил? Утешься, милая! мы добры — и, конечно, Нас боги наградят здесь жизнью долговечной!» Потом, обнявшися, в безмолвии, домой Пойдете медленно вкушать ночной покой. Вы не услышите ни птичек щебетанья, Ни звука от рогов, ни эха грохотанья, — Сны благотворные с лазоревых небес Слетят на ложе к вам с толпой приятных грез, А утренний зефир, прохладу разливая, Разбудит опять вас... Живи в полях, вкушая Прямые радости чувствительных сердец! Когда же нимф собор оставит мрачный лес, Когда туманами одетая Аврора В лесу поющих птиц не будет слышать хора, И вместо ярких роз лишь иней по утрам С осенней будет мглой на землю сыпать к нам, — Тогда, мой милый друг, в столицу возвратися, Таков, как был всегда, к друзьям своим явися! Поверь! и в городе возможно с счастьем жить: Оно везде — умей его лишь находить! 1808 К ПОРТРЕТУ МЕНЬЩИКОВА{*}
Как волны, нам дары Фортуны ненадежны, Счастливец, не гордись! Царевы милости с погибелию смежны! Взгляни на образ сей... и счастия страшись. <1810> ОБЪЯВЛЕНИЕ{*}
Разыгрывать на днях новейшу драму станут. Сумбур, творец ее, ручается собой, Что слезы зрители польют река-рекой, Что волосы у них от страха дыбом станут! Акт первый: трубный глас, гром пушек, барабаны, Кровавая война, сраженье, вопли, раны... Вдали кладбище, гошпиталь... Второй акт: дождь, гроза, растрепанна печаль По сцене бегает и водит за собою Своя́ка голода с сестрицею чумою, И с ревом рыскают медведи, львы в лесах. Акт третий: ужас! страх! Землетрясение и преставленье света... Смерть одинокая, во вдовий креп одета, Хоронит человечий род! Финал: балет чертей и фурий хоровод. <1810> БЫЛЬ В ПРЕИСПОДНЕЙ{*}
— Кто там стучится в дверь? — Воскликнул Сатана. — Мне недосуг теперь! Се я, певец ночей, шахматно-пегий гений, Бибрис! Меня занес к вам в полночь ветр осенний, Погреться дайте мне, слезит дождь в уши мне! — Что врешь ты за сумбур? Кто ты? Тебя не знают! — Ага! здесь, видно, так, как и на той стране, — Покойник говорит, — меня не понимают! <1810> К ПОРТРЕТУ БИБРИСА{*}
Нет спора, что Бибрис богов язы́ком пел: Из смертных бо никто его не разумел. <1810> СРАВНЕНИЕ ПЕТЕРБУРГА С МОСКВОЙ{*}
У вас Нева, У нас Москва. У вас Княжнин, У нас Ильин. У вас Хвостов, У нас Шатров. У вас плутам, У вас глупцам <......> Дурным стихам И счету нет. Боюсь, и здесь Не лучше смесь: Здесь вор в звезде, <......> Осел в суде, Дурак везде. У вас Совет, Его здесь нет — Согласен в том; Но желтый дом У нас здесь есть. В чахотке честь, А с брюхом лесть — Как на Неве, Так и в Москве. Мужей в рогах, Девиц в родах, Мужчин в чепцах, А баб в портках Найдешь у вас, Как и у нас, Не пяля глаз. У вас «авось» России ось Крутит, вертит, А кучер спит. <1810> «АГА, ПЛУТОВКА МЫШЬ, ПОПАЛАСЬ, НЕТ СПАСЕНЬЯ...»{*}
Ага, плутовка мышь, попалась, нет спасенья! Умри! ты грызть пришла здесь Дмитриева том, Тогда как у меня валялись под столом Графова сочиненья. <1811> «ТИРСИС ВСЕГДА ВЗДЫХАЕТ...»{*}
Тирсис всегда вздыхает, Он без «увы» строки не может написать; А тот, кому Тирсис начнет свой бред читать, Сперва твердит «увы», а после засыпает. <1811> «РОССИЙСКИЙ ДИОГЕН ЛЕЖИТ ПОД СЕЮ КОЧКОЙ…»{*}
Российский Диоген лежит под сею кочкой: Тот в бочке прожил век, а наш свой прожил с бочкой. <1811> МИЛОНОВУ {*}
ПО ПРОЧТЕНИИ ПЕРЕВОДА ЕГО ИЗ ГОРАЦИЯ Когда нам уши раздирают Несносны крики сов, гагар, И музы в наши дни страдают, Как предки наши от татар; Когда один с поэмой вздорной, Другой с комедией снотворной И вся Батыева орда Выходит на Парнас войною, Ты в эти смутные года, Со светлой, полною душою И лирой звонкой золотой, Невежд ватагу оставляешь И славу на пути встречаешь — Ее приемыш молодой. Иди вперед, друг муз и граций, За избранным тобой вождем, И пусть учитель твой Гораций С тобой поделится венком. 1811 ОТЪЕЗД ВЗДЫХАЛОВА{*}
С собачкой, с посохом, с лорнеткой, И с миртовой от мошек веткой, На шее с розовым платком, В кармане с парой мадригалов И чуть с звенящим кошельком По свету белому Вздыхалов Пустился странствовать пешком. «Прости, жестокая Аглая! — Он говорит в последний раз, И вздох за вздохом, грудь стесняя, Его перерывают глас. — Прости, Макаров, Фебом чтимый, И ты, о Бланк неистощимый, Единственный читатель мой! Вот вам мое благословенье; Кроплю вас тихою слезой». А прочной дружбы в уверенье Кольнув булавкой палец свой, Он на бумажке пишет кровью: «Дышу до гроба к вам любовью, До гроба, или я не Стерн, Или, по крайности, не Верн». Тут он вздохнул, перекрестился, Еще вздохнул, еще... и скрылся. 1811 Эпизодический отрывок из путешествия в стихах{*}
ПЕРВЫЙ ОТДЫХ ВЗДЫХАЛОВА «Устал! Странноприимны боги! Я вам сейчас стишки скажу. Едва мои виляют ноги, Едва лорнетку я держу, И, уши опустя, Бижу, Товарищ мой в сиротской доле, Как я, бежать не может боле, И отдых в пользу я читал, Я три версты уж отпорхал; Мне, право, отдохнуть не стыдно, К тому ж и подлинник мой, видно, Стерн точно так же отдыхал. Так! Сесть мне можно без ошибки Под ароматный зонтик липки, Прельстясь красой картинных мест». Желудок между тем нескромный Ему журчит укорой томной, Что Йорик ел, а он не ест. И, кое-как собравшись с силой, Побрел он поступью унылой К избушке, в нескольких шагах Пред ним мелькающей в кустах; И силится в уме усталом, Свершая медленно свой путь, Хотя экспромтом-мадригалом Спросить поесть чего-нибудь, Чтоб жизнь придать натуре тощей Иль заморить, сказавши проще, В пустом желудке червяка. Он весь в экспромте был. Пока К нему навстречу из лачужки Выходит баба; ожил он! На милый идеал пастушки Лорнет наводит селадон, Платок свой алый расправляет, Вздыхает раз, вздыхает два, И к ней, кобенясь, обращает Он следующие слова: «Приветствую мольбой стократной Гебею здешней стороны! Твой обещает взор приятный Гостеприимство старины. В руке твоей, с нагорным снегом, С лилеей равной белизны, Я, утомленный дальним бегом, Приемлю радостей залог; Я истощился, изнемог. Как, подходя к речному устью, Томимый зноем пилигрим Не верит и глазам своим, Так я, и голодом и грустью Томимый, подхожу к тебе. Внемли страдальческой мольбе, Как внемлешь ты сердечной клятве, Когда твой юный друг на жатве Любить тебя клянется вновь! Клянусь: и я любить умею, Но натощак что за любовь? Май щедрый пестует лилею И кормит бабочек семью, Ты призри бабочку свою! Молю Цереру-Киферею: Моим будь щедрым маем ты, Не декабрем скупым и льдистым! И с сердцем и желудком чистым Стою пред взором красоты. Немного мне для пищи нужно: Я из числа эфирных лиц. Ты снисходительно и дружно Изжарь мне пару голубиц, Одних примет с тобой и масти; Да канареечных яиц Мне всмятку изготовь отчасти; И каплей, в честь твоей красе, Запью чувствительного спирта, Настойки в утренней росе Из глаз анютиных и мирта». Но между тем как стих к стиху В жару голодного запала Он подбирал, как шелуху, Или у музы на духу Грехи для нежного журнала, Иль, нашему герою в лад, Я подобрать в сравненье рад Еще вернее рукоделье — Как буску к буске в ожерелье, Иль легкий пух на марабу, Который ветерок целует, Колыша на девичьем лбу, — Он и не видит и не чует, Что перед ним нет никого И что Гебея тихомолком, Не понимая речи толком, В избу укрылась от него. Он, с воркованьем и приветом, Стучал напрасно в ворота: Ему мяуканье ответом В окно смотрящего кота. Такой прием ему не новость: У журналистов он не раз Людей испытывал суровость, Когда носил им напоказ Экспромтов дюжинный запас. И что ж? Читал себе и музе На запертых дверях отказ! С смиренной мудростью в союзе, И бед и опытов сестрой, Он и теперь прямой герой! Судьбе властительной послушно Он съел свой гриб великодушно И молча на Бижу взглянул. То есть, ведь речью фигуральной Я здесь про гриб упомянул, А то в судьбе своей печальной И за единый гриб буквальный Поэт бы с радости вспрыгнул. И от избы бесчеловечной, Где он Бавкиды не нашел, С тоской и пустотой сердечной Он прочь задумчиво побрел; Шатался, медленно кружился И наземь тихо повалился, Как жидкая под ветром ель; И тут, по воле и неволе, Перебирая травку в поле, С разглядкой стал щипать щавель. 1811(?) ДРУЗЬЯ НЫНЕШНЕГО ВЕКА{*}
Картузов другом просвещенья В листках провозгласил себя. О времена! о превращенья! Вот каковы в наш век друзья! <1812> К МОИМ ДРУЗЬЯМ ЖУКОВСКОМУ, БАТЮШКОВУ И СЕВЕРИНУ{*}
Где вы, товарищи-друзья? Кто разлучил соединенных Душой, руками соплетенных? Один без сердцу драгоценных, Один теперь тоскую я! И, может быть, сей сердца стон Вотще по воздуху несется, Вотще средь ночи раздается; До вас он, может, не коснется, Не будет вами слышен он! И, может быть, в сей самый час, Как ночи сон тревожит вьюга, Один из вас в борьбах недуга Угасшим гласом имя друга В последний произносит раз! Почий, счастливец, кротким сном! Стремлюсь надежой за тобою... От бури ты идешь к покою. Пловец, томившийся грозою, Усни на берегу родном! Но долго ль вас, друзья, мне ждать? Когда просветит день свиданья? Иль — жертвы вечного изгнанья — Не будем чаши ликованья Друг другу мы передавать? Иль суждено, чтоб сердца хлад Уже во мне не согревался, Как ветр в пустыне, стон терялся, И с взглядом друга не встречался Бродящий мой во мраке взгляд? Давно ль, с любовью пополам, Плели нам резвые хариты Венки, из свежих роз увиты, И пели юные пииты Гимн благодарности богам? Давно ль? — и сладкий сон исчез! И гимны наши — голос муки, И дни восторгов — дни разлуки! Вотще возносим к небу руки, Пощады нет нам от небес! А вы, товарищи-друзья, Явитесь мне хоть в сновиденьи, И, оживя в воображеньи Часов протекших наслажденьи, Обманом счастлив буду я! Но вот уж мрак сошел с полей, И вьюга с ночью удалилась, А вас душа не допросилась; Зарей окрестность озлатилась... Прийти ль когда заре моей? Октябрь 1812, Вологда ПОСЛАНИЕ К ЖУКОВСКОМУ {*}
ИЗ МОСКВЫ, В КОНЦЕ 1812 ГОДА Итак, мой друг, увидимся мы вновь В Москве, всегда священной нам и милой! В ней знали мы и дружбу и любовь, И счастье в ней дни наши золотило. Из детства, друг, для нас была она Святилищем драгих воспоминаний; Протекших бед, веселий, слез, желаний Здесь повесть нам везде оживлена. Здесь красится дней наших старина, Дней юности и ясных и веселых, Мелькнувших нам едва — и отлетелых. Но что теперь твой встретит мрачный взгляд В столице сей и мира и отрад? — Ряды могил, развалин обгорелых И цепь полей пустых, осиротелых — Следы врагов, злодейства гнусных чад! Наук, забав и роскоши столица, Издревле край любви и красоты Есть ныне край страданий, нищеты. Здесь бедная скитается вдовица, Там слышен вопль младенца-сироты; Их зрит в слезах румяная денница, И ночи мрак их застает в слезах! А там старик, прибредший на клюках На хладный пепл родного пепелища, Не узнает знакомого жилища, Где он мечтал сном вечности заснуть, Склонив главу на милой дщери грудь; Теперь один, он молит дланью нищей Последнего приюта на кладбище. Да будет тих его кончины час! Пускай мечты его обманут муку, Пусть слышится ему дочерний глас, Пусть, в гроб сходя, он мнит подать ей руку! Счастлив, мой друг, кто, мрачных сих картин, Сих ужасов и бедствий удаленный И строгих уз семейных отчужденный, Своей судьбы единый властелин, Летит теперь, отмщеньем вдохновенный, Под знамена карающих дружин! Счастлив, кто меч, отчизне посвященный, Подъял за прах родных, за дом царей, За смерть в боях утраченных друзей; И, роковым постигнутый ударом, Он скажет, свой смыкая мутный взор: «Москва! я твой питомец с юных пор, И смерть моя — тебе последним даром!» Я жду тебя, товарищ милый мой! И по местам, унынью посвященным, Мы медленно пойдем, рука с рукой, Бродить, мечтам предавшись потаенным. Здесь тускл зари пылающий венец, Здесь мрачен день в краю опустошений; И скорби сын, развалин сих жилец, Склоня чело, объятый думой гений Гласит на них протяжно: нет Москвы! И хладный прах, и рухнувшие своды, И древний Кремль, и ропотные воды Ужасной сей исполнены молвы! 1813 К ТИРТЕЮ СЛАВЯН{*}
Давно ли ты, среди грозы военной, Тиртей славян, на лире вдохновенной Победу пел перед вождем побед? И лаврами его означил след? Давно ли ты, воспламенясь героем, Воспел его, с бестрепетным покоем Стоящего пред трепетным врагом? О, сколь тебе прекрасен перед строем Казался он с израненным челом! И ты прочел в священном упоенье На сем челе судьбины приговор: Успех вождя и пришлеца позор, И ты предрек грядущих дней явленье! Но где тобой обещанный возврат? Где вождь побед? Увы! и стар и млад, Предупредя дрожащий луч денницы, Во сретенье к нему не поспешат! Не окружат победной колесницы И спасшей их отмстительной десницы К устам своим не поднесут стократ! И каждый шаг его не огласят Языком чувств, хвалою благодарной! Не придет сей желанный нами день! Внезапно смерть простерла ночи тень На путь вождя, путь славы лучезарной! Спасенья муж свой зоркий взгляд смежил, И тесный гроб — великого вместил! Обвей свою ты кипарисом лиру, Тиртей славян! И прах, священный миру, Да песнь твоя проводит в мрачный свод, И тень его, с безоблачных высот Склонясь на глас знакомых песнопений, Твой будет щит и вдохновенья гений. 1813 НА НЕКОТОРУЮ ПОЭМУ{*}
Отечество спаслось Кутузова мечом От мстительной вражды новейшего Батыя, Но от твоих стихов, враждующих с умом, Ах! не спаслась Россия! 1813 «КАРТУЗОВ — СЕНАТОР...»{*}
Картузов — сенатор, Картузов — куратор, Картузов — поэт. Везде себе равен, Во всем равно славен, Оттенков в нем нет: Худой он сенатор, Худой он куратор, Худой он поэт. 1813 К ПАРТИЗАНУ-ПОЭТУ {*}
(В 1814 году) Анакреон под дуломаном, Поэт, рубака, весельчак! Ты с лирой, саблей иль стаканом Равно не попадешь впросак. Носи любви и Марсу дани! Со славой крепок твой союз: В день брани — ты любитель брани! В день мира — ты любимец муз! Душа, двойным огнем согрета, В тебе не может охладеть: На пламенной груди поэта Георгия приятно зреть. Воинским соблазнясь примером, Когда б Парнас давал кресты, И Аполлона кавалером Давно, конечно, был бы ты. К ПАРТИЗАНУ-ПОЭТУ{*}
Давыдов, баловень счастливый Не той волшебницы слепой, И благосклонной, и спесивой, Вертящей мир своей клюкой, Пред коею народ трусливый Поник просительной главой, — Но музы острой и шутливой И Марса, ярого в боях! Пусть грудь твоя, противным страх, Не отливается игриво В златистых и цветных лучах, Как радуга на облаках; Но мне твой ус красноречивый, Взращенный, завитый в полях И дымом брани окуренный, — Повествователь неизменный Твоих набегов удалых И ухарских врагам приветов, Колеблющих дружины их! Пусть генеральских эполетов Не вижу на плечах твоих, От коих часто поневоле Вздымаются плеча других; Не все быть могут в равной доле, И жребий с жребием не схож! Иной, бесстрашный в ратном поле, Застенчив при дверях вельмож; Другой, застенчивый средь боя, С неколебимостью героя Вельможей осаждает дверь; Но не тужи о том теперь! На барскую ты половину Ходить с поклоном не любил, И скромную свою судьбину Ты благородством золотил. Врагам был грозен не по чину, Друзьям ты не по чину мил! Спеши в объятья их без страха И, в соприсутствии нам Вакха, С друзьями здесь возобнови Союз священный и прекрасный, Союз и братства и любви, Судьбе могущей неподвластный!.. Где чаши светлого стекла? Пускай их ряд, в сей день счастливый, Уставит грозно и спесиво Обширность круглого стола! Сокрытый в них рукой целебной, Дар благодатный, дар волшебный Благословенного Аи Кипит, бьет искрами и пеной! — Так жизнь кипит в младые дни! Так за столом непринужденно Родятся искры острых слов, Друг друга гонят, упреждают И, загоревшись, угасают При шумном смехе остряков! Ударим радостно и смело Мы чашу с чашей в звонкий лад!.. Но твой, Давыдов, беглый взгляд Окинул круг друзей веселый, И, среди нас осиротелый, Ты к чаше с грустью приступил, И вздох невольный и тяжелый Поверхность чаши заструил!.. Вздох сердца твоего мне внятен, — Он скорбной траты тайный глас; И сей бродящий взор понятен — Он ищет Бурцова средь нас. О Бурцов, Бурцов! честь гусаров, По сердцу Вакха человек! Ты не поморщился вовек Ни с блеска сабельных ударов, Светящих над твоим челом, Ни с разогретого арака, Желтеющего за стеклом При дымном пламени бивака! От сиротствующих пиров Ты был оторван смертью жадной! Так резкий ветр, посол снегов, Сразившись с лозой виноградной, Красой и гордостью садов, Срывает с корнем, повергает, И в ней надежду убивает Усердных Вакховых сынов! Не удалось судьбой жестокой Ударить робко чашей мне С твоею чашею широкой, Всегда потопленной в вине! Я не видал ланит румяных, Ни на челе следов багряных Побед, одержанных тобой; Но здесь, за чашей круговой, Клянусь Давыдовым и Вакхом: Пойду на холм надгробный твой С благоговением и страхом; Водяных слез я не пролью, Но свежим плющем холм украшу, И, опрокинув полну чашу, Я жажду праха утолю! И мой резец, в руке дрожащий, Изобразит от сердца стих: «Здесь Бурцов, друг пиров младых, Сном вечности и хмеля спящий. Любил он в чашах видеть дно, Врагам казать лицо средь боя. — Почтите падшего героя За честь, отчизну и вино!» 1814 К ДРУЗЬЯМ{*}
Гонители моей невинной лени, Ко мне и льстивые, и строгие друзья! Благодарю за похвалы и пени, — Но не ленив, а осторожен я! Пускай, довольствуясь быть знаем в круге малом, Я ни одним еще не завладел журналом, И, пальцем на меня указывая, свет Не говорит: вот записной поэт! Но признаюсь, хотя и лестно, а робею: Легко, не согласясь с способностью моею, Обогатить, друзья, себе и вам назло Писателей дурных богатое число. Немало видим мы в поэтах жертв несчастных Успеха первого и первой похвалы; Для них день ясный был предтечей дней ненастных, И ветр, сорвав с брегов, их бросил на скалы. Притом, хотя они бессмертного рожденья, Но музы — женщины, не нужны объясненья! Смешон, кто с первых ласк им ввериться готов; Как часто вас они коварно задирают, Когда вы их не ищете даров! А там еще стократ коварней покидают, Когда вы, соблазнясь притворной лаской их, Владычиц видите в них и богинь своих! Смотрите — не искать тому примеров дальних! Мы здесь окружены толпой Обманутых любовников печальных! Не знавшись с музами, они б цвели душой, И в неге тишины целебной По слуху знали бы и хлопоты и труд! Но первый их экспромт разрушил мир волшебный, И рифмы-коршуны, в них впившись, их грызут. Быть может, удалось крылатым вдохновеньем И мне подчас склонять на робкий глас певца Красавиц, внемлющих мне с тайным умиленьем, Иль, на беду его, счастливым выраженьем Со смехом сочетать прозвание глупца. И смерть пускай его предаст забвенья злобе, Мой деятельный стих его и в дальнем гробе Преследует, найдет, потомству воскресит И внуков памятью о деде рассмешит! Иль, смелою рукой младую лиру строя, Быть может, с похвалой воспел царя-героя! И, скромность в сторону, шепну на всякий страх — Быть может, боле я и в четырех стихах Сказал о нем, чем сонм лже-Пиндаров надутых В громадах пресловутых Их од торжественных, где торжествует вздор! И мать счастливая увенчанного сына (Награда лестная! завидная судьбина!) Приветливый на них остановила взор. Я праведно бы мог гордиться в упоенье; Но, строгий для других, иль буду к одному Я снисходителен себе, на смех уму? Нет, нет! опасное отвергнув обольщенье, Удачу не сочту за несомненный дар; И Рубан при одном стихе вошел в храм славы! И в наши, может, дни (чем не шутил лукавый?) Порядочным стихом промолвится Гашпар. О, дайте мне, друзья, под безмятежной сенью, Куда укрылся я от шума и от гроз, На ложе сладостном из маков и из роз, Разостланном счастливой ленью, Понежиться еще в безвестности своей! Успехов просит ум, а сердце счастья просит! И самолюбия нож острый часто косит Весенние цветы младых и красных дней. Нет, нет! решился я, что б мне ни обещали, Блаженным Скюдери не буду подражать! Чтоб более меня читали, Я стану менее писать! 1814 или 1815 К ПОДУШКЕ ФИЛЛИДЫ {*}
(С французского) Поведай тайны мне свои, Подушка, смятая Филлидой, Пух с горлиц, вскормленных Кипридой, Иль с легких крылиев любви! Не сказывай, что взор встречает, Когда покров с себя ночной Откинет легкою ногой, Или зефир его сдувает! Не сказывай ты мне равно, Как уст прелестных осязаньем И сладостным она дыханьем Твое согрела полотно! И сам Амур красноречивый Всего бы мне не рассказал Того, что прежде угадал Мечтою я нетерпеливой! Нет, нет! поведай мне сперва, Как часто с робостию скромной Любви восторгов шепчет томно Она волшебные слова? Скажи мне, сколько слез укоры, И ревности упало слез В тебя, когда я веткой роз Украсил грудь Элеоноры? На днях украдкою в тени Она меня поцеловала. «Ты видишь — ты любим,- сказала, — Но от самой меня храни». Я тут с Филлидою расстался. Скажи, могла ль она заснуть? Скажи, как трепетала грудь, Как вздох за вздохом вырывался? Девица в поздние часы Под завесой не столь таится: Душа ее нагая зрится, Как и открытые красы. Другим бы, может быть, скорее Пристало тайны знать твои, Но из поклонников любви Достойней тот, кто всех нежнее. Когда, ущедренный судьбою, Я при тебе к груди своей Прижму ее и робость в ней Я поцелуем успокою? Вечор мне руку подала, Затрепетала и вздохнула: «Ты завтра приходи», — шепнула И, закрасневшись, отошла. О боги! можно ли мне льститься? Прелестной верить ли судьбе? Подушка! вечером к тебе Приду ответа допроситься. <1815> ВЕСЕННЕЕ УТРО{*}
По зыбким, белым облакам Горят пылающие розы; Денницы утренние слезы Блестят, как жемчуг, по лугам, И с пышной липы и березы Душистый веет фимиам! Разлитое струями злато Волнуется на теме гор; Садов богини верный двор, Зефиров легких рой крылатый Летит на сотканный ковер Рукою Флоры тароватой! Настал любви условный час, Час упоений, час желаний; Спи, Аргус, под крылом мечтаний! Не открывай, ревнивец, глаз! Красавицы! звезда свиданий, Звезда Венеры будит вас! Оставь ты одр уединенный, Услышь, о Дафна, друга зов, Накинь свой утренний покров, И матери непробужденной Оставь неблагосклонный кров, Восторгами не освященный! Приди ко мне! Нас в рощах ждет Под сень таинственного свода Теперь и нега, и свобода! Птиц ожил хор и шепот вод, И для любви сама природа От сна, о Дафна, восстает! <1815> К ДРУЗЬЯМ{*}
Кинем печали! Боги нам дали Радость на час; Радость от нас Молний быстрее Быстро парит, Птичек резвее Резво летит. Неумолимый Неумолим, Невозвратимый Невозвратим. Утром гордится Роза красой; Утром свежится Роза росой. Ветер не смеет Тронуть листков, Флора лелеет Прелесть садов! К ночи прелестный Вянет цветок; Други! безвестно, Сколько здесь рок Утр нам отложит, — Вечер, быть может, Наш недалек. <1815> КОГДА? КОГДА?{*}
Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда, И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны, И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда, И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да, И у людей в согласьи ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа, И будет вывеска вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда? <1815> «КТО ВОЖДЬ У НАС НЕВЕЖДАМ И ПЕДАНТАМ?..»{*}
Кто вождь у нас невеждам и педантам? Кто весь иссох из зависти к талантам? Кто гнусный лжец и записной зоил? Кто, если мог вредить бы, вреден был? Кто, не учась, других охотно учит, Врагов смешит, а приближенных мучит? Кто лексикон покрытых пылью слов? Все в один раз ответствуют: Шишков! <1815> ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕНОК ШУТОВСКОГО, {*}
ПОДНЕСЕННЫЙ ЕМУ РАЗ НАВСЕГДА ЗА МНОГИЕ ПОДВИГИ1 В комедиях, сатирах Шутовского Находим мы веселость псалтыря, Затейливость месяцеслова И соль и едкость букваря. 2 Напрасно, Шутовской, ты отдыха не знаешь, За неудачами от неудач спешишь; Комедией друзей ты плакать заставляешь, Трагедией ты зрителя смешишь. 3 Когда затейливым пером Забавник Шутовской, шутя, соседов ссорил, Сам не на шутку он, бог весть за что, повздорил С партером, вкусом и умом. 4 «Коварный», «Новый Стерн» — пигмеи, Они незрелый плод творца, Но «Полубарские затеи» — Затеи полного глупца. 5 Напрасно говорят, что грешника черты Доносят нам, как он раскаяньем замучен; Смотрите, как румян и тучен Убийца сироты! 6. К ПЕРЕВОДЧИКУ „КИТАЙСКОЙ СИРОТЫ“ Вольтер нас трогает «Китайской сиротой», И тем весельчаков заслуживает пени; Но слезы превратил в забаву Шутовской: Он из трагедии удачною рукой Китайские поделал тени. 7 С какою легкостью свободной Играешь ты в стихах природой и собой, Ты в «Шубах» Шутовской холодный, В «Водах» ты Шутовской сухой. 8 Когда при свисте кресл, партера и райка Торжественно сошел со сцены твой «Коварный», Вини себя, и впредь готовься не слегка. Ты выбрал для себя предмет неблагодарный: Тебе ли рисовать коварного портрет! Чистосердечен ты, в тебе коварства нет. И каждый, кто прочтет твоих трудов собранье, Или послушает тебя минуты две, Увидит, как насквозь: в душе вредить желанье И неспособность в голове. 9. ЦЕЛИТЕЛЬНЫЕ ВОДЫ — Каков ты? — Что-то всё не спится, Хоть пью лекарства по ночам. — Чтоб от бессонницы лечиться, Отправься к Липецким водам. — Каков ты? — Пламя потаенно Жжет кровь мою назло врачам. — Чтоб исцелиться совершенно, Отправься к Липецким водам, 1815 К ПОДРУГЕ{*}
От шума, от раздоров, Гостинных сплетен, споров, От важных дураков, Забавников докучных И вечных болтунов, С злословьем неразлучных, От жалких пастушков, При дамских туалетах Вздыхающих в сонетах; От критиков-слепцов, Завистников талантов, Нахмуренных педантов, Бродящих фолиантов, Богатых знаньем слов; От суетного круга, Что прозван свет большой, О милая подруга! Укроемся со мной. Простись с блестящим светом, Приди с своим поэтом, Приди под кров родной, Счастливый и простой, Где счастье неизменно И дружбой крыл лишенно Нас угостит с тобой! Хотя мы жили мало, Но в вихре юных лет Нас горе испытало, И, по морю сует Пловцы неосторожны, Мы часто брали ложный Путь гибели и бед За верный и надежный, Казавший к благу след. И там с бедой встречались, Где мы найти ласкались И счастье, и покой. О друг бесценный мой! Испытанное горе Забвенью предадим, И треволнений море Уступим мы другим. Дар редкий, особливый, С небес необходим, Чтоб управлять счастливо На нем челном своим. Что ж делать? не имеем Искусства мы сего; Зато, мой друг, умеем Прожить и без него. Уже воображенье Сближает отдаленье Мне тех счастливых дней, Когда уединенье, Покой и размышленье Смирят души смятенье, И усыпят страстей Коварное волненье! Уже среди полей, Украшенных природой, Я, свергнув плен цепей, Горжусь своей свободой, И восхищаюсь ей, Как пленник свобожденный, В отчизну возвращенный От вражеских брегов, С восторгом внемлет пенью Знакомых голосов И веселится тенью Родительских дубов. Уже тебя мечтою Я, утренней порою, Бегущей вижу в сад, Для неги и прохлад И Флорой и тобою Украшенный стократ! Твой утренний наряд, И скромный и прелестный, Меж зелени древесной Белеется вдали, — Ты всё обозреваешь: Здесь мирты поливаешь, Гвоздику расправляешь, Склоненную к земли; А там тропу от спальни К беседке у купальни Прокладываешь ты! Но воздух тмится паром, И солнце пышет жаром С лазурной высоты; Тут ты работы бросишь, И розу мне приносишь — Подобие себя! Но, ах! могу ли я Грядущего картину Искусною рукой Представить пред тобой? Нет! разве тень едину Тебе изображу; Нет, разве половину Я радостей скажу, Которые нас встретят, Украсят и осветят Смиренный наш приют! С волшебной быстротою Дни резвые бегут: Меж утренней зарею И сумрачной порою Лишь несколько минут Сочтем, мой друг, с тобою! Тогда как в тех домах, Где гордость с суетою И подлость, впопыхах, Одна перед другою В натянутых словах Невольно открывают Всю скуку, что питают В изношенных душах, Едва тащится время И каждый миг, как бремя, Тягчится на плечах. Быть может, к нам в обитель Заманим мы друзей: И тишины любитель, И младости моей Наставник и хранитель, Бессмертной Клии сын, Трудами утомленный, Под кров уединенный Придет вкусить покой; И, может быть, младой Наперсник фей и граций, Веселый, как Гораций, И сумрачный порой, Как самый Громобой, В полуночи ненастной Балладою ужасной Придет нас восхищать, И внемлющих безгласно И трогать, и пугать; А с ним и сладострастный Цитерских битв певец, Тибулл наш сладкогласный, И гражданин, и жрец Благословенной Книды, От Марса и Киприды Приявший свой венец, Быть может, к нам в дубравы Перенесет Тибур И, сердцем Эпикур, Все обольщенья славы И шумные забавы Столицы между нас Придет забыть на час. О дружба! жизни радость, Твою святую сладость Из детства выше всех Я почитал утех! Всегда была ты страстью Души моей младой, И трудный путь ко счастью Мне проложен тобой. О дружба! весь я твой. И на одре недуга Я, в час мой роковой, Хочу коснуться друга Трепещущей рукой! И сим прикосновеньем Как будто возрожден, С надеждой, с утешеньем Я встречу смерти сон. 1815 В АЛЬБОМ НЕЕЛОВУ{*}
Пускай, Неелов, свет толкует, Его нам толков не унять, — Счастлив, кому дано судьбой о них не звать, Умен, кто, зная их, на них покойно плюет! Пускай придворный полотер Исшаркал город весь и двор, Чтоб на пустой болван плюмаж поставить белый: Болван из-под него выглядывает смело. Дурак, что ни надень, все тем же дураком: На нем и сам венец дурацким колпаком. Пускай рифмач назло рассудку Шутя изволит сочинять, А нам скучает не на шутку, И предает векам послушная печать Его творений сбор огромный! Пускай Вздыхалов томный Томит пастушек нежный слух, Хвалы достоин он, я смело утверждаю — В пастушеских стихах он пишет как пастух. Неелов! никого ни в чем не осуждаю! У всякого свой ум, свое житье-бытье, У всякого дурачество свое! Поверь, всё к лучшему судьбы определили, И не сердись на глупости людей: Глупцы подчас нам умников нужней, Без них смеяться бы забыли! 1815 ОТВЕТ НА ПОСЛАНИЕ ВАСИЛЬЮ ЛЬВОВИЧУ ПУШКИНУ{*}
Ты прав, любезный Пушкин мой, С людьми ужиться в свете трудно! У каждого свой вкус, свой суд и голос свой! Но пусть невежество талантов судией — Ты смейся и молчи: роптанье безрассудно! Грудистых крикунов, в которых разум скудный Запасом дерзости с избытком заменен, Перекричать нельзя; язык их — брань, искусство — Пристрастьем заглушать священной правды чувство, А демон зависти — их мрачный Аполлон! Но их безвредное, смешное вероломство В борьбе с талантами не может устоять! Как волны от скалы, оно несется вспять! Что век зоила? — день! Век гения? — потомство! Учись — здесь Карамзин, честь края своего, Сокрывшихся веков отважный собеседник, Наперсник древности и Ливия наследник, Не знает о врагах, шипящих вкруг него. Пускай дурачатся, гордясь рукоплесканьем Сотрудников своих. Их речи — тщетный звон! Не примечая их, наказывает он Витийственный их гнев убийственным молчаньем. Так путник, посреди садов, Любуясь зеленью и свежими цветами, Не видит под травой ползущих червяков, Их топчет, твердыми ногами И далее идет, не думая о них! Оставим сих слепцов; их сумрачные очи, Привыкшие ко тьме, бегут лучей дневных, — И, пожелав им доброй ночи, Сзовем к себе друзей своих Стихи читать, не зачитаться, Поговорить и посмеяться На свой, подчас и счет других; Но только с тем, чтоб осторожно! И в дружеском кругу своем, Поверь, людей еще найдем, С которыми ужиться можно! 1815 «НА СТЕПЕНИ ВЕЛЬМОЖ СПЕРАНСКИЙ БЫЛ МНЕ ЧУЖД...»{*}
На степени вельмож Сперанский был мне чужд. В изгнаньи, под ярмом презрения и нужд, В нем жертву уважал обманчивого счастья; Стал ненавистен мне угодник самовластья. Между 1814 и 1816 ВЕЧЕР НА ВОЛГЕ {*}
(1816) Дыханье вечера долину освежило, Благоухает древ трепещущая сень, И яркое светило, Спустившись в недра вод, уже переступило Пылающих небес последнюю ступень. Повсюду разлилось священное молчанье; Почило на волнах Игривых ветров трепетанье, И скатерть синих вод сравнялась в берегах. Чья кисть, соперница природы, О Волга, рек краса, тебя изобразит? Кто в облачной дали конец тебе прозрит? С лазурной высотой твои сравнялись воды, И пораженный взор, оцепенев, стоит Над влажною равниной; Иль, увлекаемый окрестною картиной, Он бродит по твоим красивым берегам: Здесь темный ряд лесов под ризою туманов, Гряда воздушная синеющих курганов, Вдали громада сел, лежащих по горам, Луга, платящие дань злачную стадам, Поля, одетые волнующимся златом, — И взор теряется с прибережных вершин В разнообразии богатом Очаровательных картин. Но вдруг перед собой зрю новое явленье: Плывущим островам подобяся, вдали Огромные суда в медлительном паренье Несут по лону вод сокровища земли; Их крылья смелые по воздуху белеют, Их мачты, как в водах бродящий лес, темнеют. Люблю в вечерний час, очарованья полн, Прислушивать, о Волга величава! Глас поэтический твоих священных волн; В них отзывается России древней слава. Или, покинув брег, люблю гнать резвый челн По ропотным твоим зыбям, — и, сердцем весел, Под шумом дружных весел, Забывшись, наяву один дремать в мечтах. Поэзии сынам твои знакомы воды! И музы на твоих прохладных берегах, В шумящих тростниках, В час утренней свободы, С цевницами в руках Водили хороводы Со стаей нимф младых; И отзыв гор крутых, И вековые своды Встревоженных дубрав Их песнями звучали, И звонкий глас забав Окрест передавали. Державин, Нестор муз, и мудрый Карамзин, И Дмитриев, харит счастливый обожатель, Величья твоего певец-повествователь, Тобой воспоены́ средь отческих долин. Младое пенье их твой берег оглашало, И слава их чиста, как вод твоих зерцало, Когда глядится в них лазурный свод небес, Безмолвной тишиной окован ближний лес И резвый ветерок не шевелит струею. Их гений мужествен, как гений вод твоих, Когда гроза во тьме клубится над тобою, И пеною кипят громады волн седых; Противник наглых бурь, он злобе их упорной Смеется, опершись на брег ему покорный; Обширен их полет, как бег обширен твой; Как ты, сверша свой путь, назначенный судьбой, В пучину Каспия мчишь воды обновленны, Так славные их дни, согражданам священны, Сольются, круг сверша, с бессмертием в веках! Но мне ли помышлять, но мне ли петь о славе? Мой жребий: бег ручья в безвестных берегах, Виющийся в дубраве! Счастлив он, если мог цветы струей омыть И ропотом приятным Младых любовников шаги остановить, И сердце их склонить к мечтаньям благодатным. 1815 или 1816 ПОГРЕБ{*}
С Олимпа изгнанны богами, Веселость с Истиной святой Шатались по свету друзьями, Людьми довольны и собой; Но жизнь бродяг им надоела, Наскучила и дружбы связь, В колодезь Истина засела. Веселость в погреб убралась. На юность вечную от граций С патентами Анакреон И мудрый весельчак Гораций К ней приходили на поклон. Она их розами венчала, И розы дышат их теперь; Она Державину внушала, Когда ковша он славил дщерь. Она в Мелецком воскресила На хладном севере Шолье, И с Дмитревым друзей манила На скромное житье-бытье. И Пиндар наш — когда сослаться На толки искренних повес — Охотник в погреб был спускаться, Чтобы взноситься до небес! Почто же наших дней поэты Не подражают старикам, И музы их, наяды Леты, Зевая, сон наводят нам? Или, покрывшись облаками, Не хочет Феб на нас взглянуть? Нет! к славе путь зарос меж нами За то, что в погреб брошен путь! От принужденья убегает Подруга резвости, любовь; Она в гостиной умирает, А в погребе живится вновь. У бар частехонько встречаешь, Что разум заменен вином, Перед столом у них зеваешь, Но не зеваешь за столом. Друзья! вы в памяти храните, Что воды воду лишь родят, — Восторг стихов вы там ищите, Где расцветает виноград. О, если б Бахус в наказанье Мне шайку водопийц отдал, Я всех бы их на покаянье В порожний погреб отослал! <1816> К ОВЕЧКАМ{*}
Овечки милые! как счастлив ваш удел. Недаром вашей мы завидуем судьбине! И женский Теокрит в стихах вас стройных пел, Для вас луга цветут, для вас ручей в долине С игривым шумом льет студеные струи, При вас младой Ликас поет природы радость, Приветствуя рассвет алеющей зари. С каким надзором он лелеет вашу младость, Как охраняет вас в тиши родимых мест! А там, как вскормит он, взрастит рукой прилежной, — Зажарит, и с пастушкой нежной О праздник за обедом съест. <1816> ОБЖОРСТВО{*}
Один француз Жевал арбуз. Француз хоть и маркиз французский, Но жалует вкус русский, И сладкое глотать он не весьма ленив. Мужик, вскочивши на осину, За обе щеки драл рябину, Иль, попросту сказать, российский чернослив: Знать, он в любви был несчастлив! Осел, увидя то, ослины лупит взоры И лает: «Воры! воры!» Но наш француз С рожденья был не трус; Мужик же тож не пешка, И на ослину часть не выпало орешка. Здесь в притче кроется толикий узл на вкус: Что госпожа ослица, Хоть с лаю надорвись, не будет ввек лисица. <1816>
