Тайна Клумбер-холла

Это письмо принесло нам огромное облегчение, поскольку мы узнали из него, что брат и сестра Хэзерстоуны вовсе не находятся под домашним арестом, чего мы так боялись. И всё же нас сводило с ума наше бессилие и невозможность постичь, какого рода опасность угрожает тем, кого мы полюбили больше, чем самих себя.

По полсотни раз на дню мы спрашивали сначала себя, а затем и друг друга, с какой же стороны следует ожидать эту таинственную опасность, но чем больше мы думали об этом, тем больше запутывались в своих умозаключениях.

Напрасно мы суммировали наши наблюдения и впечатления, припоминая каждое словечко, слетавшее с губ обитателей Клумбер-холла, в надежде, что такой тщательный анализ прямо или косвенно приведет нас к разгадке.

Наконец, утомленные бесплодными размышлениями, мы были вынуждены отрешиться мыслями от этой проблемы, утешившись соображением, что через несколько дней будут сняты всякие запреты, и мы сможем узнать обо всем непосредственно из уст наших друзей.

Однако мы опасались, что эти несколько дней вынужденного ожидания окажутся невероятно долгими и тоскливыми. Так и было бы, если бы не новое, неожиданное происшествие, которое отвлекло нас от наших забот и подбросило нашим умам новую пищу для размышлений.

Глава 11

О том, как барк «Белинда» потерпел крушение

Словно доброе предзнаменование, третьего октября выдался на редкость погожий денек – яркое солнце и на небе ни облачка. Утром дул легкий бриз, и небольшие белые клочья тумана тянулись там и сям, подобно разбросанным перьям какой-то гигантской птицы. Но ближе к полудню ветер стих, воздух стал душным и неподвижным.

Солнце палило, нагрев воздух до весьма значительной для этого времени года температуры, и холмистые вересковые пустоши окутала легкая дымка, теряющаяся в отрогах Ирландских гор по ту сторону канала.

Волны лениво, как бы нехотя, набегали на берег, рассыпаясь пеной на песке, и с неясным, монотонным гулом разбивались в пыль на опоясанном скалами берегу. Человеку несведущему пейзаж показался бы мирным и спокойным, но тот, кто привык ориентироваться в природных явлениях и народных приметах, ясно прочел бы грозное предостережение, уловив его и в воздухе, и в небе, и со стороны моря.

Мы с сестрой отправились на послеобеденную прогулку, медленно фланируя вдоль края большой, продолговатой намывной косы, вдающейся далеко вглубь Ирландского моря, и омываемой с одной стороны живописным заливом Лус, а с другой – ничем не примечательной небольшой бухтой Киркмейден, на берегу которой и было расположено имение Брэнксом.

Было слишком душно для длительной прогулки, так что вскоре мы присели на песчаный бугорок, поросший пучками увядшей травы, – один из тех, что тянулись вдоль линии побережья и были созданы самой природой в качестве дамбы, защищающей берег от разрушительного воздействия океана.

Наше уединение довольно скоро было нарушено. Мы услышали шорох гальки под тяжелыми башмаками, и Джемисон, старый ветеран, о котором я уже как-то упоминал, появился на берегу, неся за спиной сеть с овальными ячейками, которую он обыкновенно использовал для ловли креветок. Завидев нас, он приблизился и сообщил в своей грубовато-добродушной манере, что он надеется, мы не сочтем за дерзость, если он доставит нам в Брэнксом целое блюдо креветок к чаю.

– Перед штормом у меня всегда бывает богатый улов, – заметил он.

– Так значит, вы думаете, что будет шторм? – спросил я.

– Ну, необязательно быть моряком, чтобы это предсказать, – отвечал он, закладывая за щеку здоровенный кусок жевательного табака. – Эти холмистые вересковые пустоши близ Клумбер-холла издалека кажутся совсем белыми от сидящих на них морских и исландских чаек. И что же, вы думаете, привело их на побережье, как не желание уберечь свои перышки от свирепого ветра? Помню, когда мы с Чарли Непье были под Кронштадтом, стояла такая же погода. Нас чуть было не вынесло под огонь береговых орудий, несмотря на наши мощные двигатели и гребные винты.

– В этих краях когда-либо случались кораблекрушения, вы знаете? – спросил я.

– Господь с вами, сэр, да это же известное место по части кораблекрушений! Вот в этой самой бухте во время войны с Испанией пошли ко дну вместе с экипажем сразу два первоклассных судна, принадлежавших королю Филиппу. Если бы эта широкая водная поверхность, да еще залив Лус, что по ту сторону косы, могли говорить, то они порассказали бы много веселеньких историй! А уж сколько честного народу поднимется со дна, пуская пузыри, когда настанет день страшного суда!..

– От всей души надеюсь, что пока мы здесь живем, никаких кораблекрушений не случится, – серьезно произнесла Эстер.

Старик покачал седеющей головой и с подозрением вгляделся в подернутую дымкой линию горизонта.

– Если задует с запада, – заявил он, – тем, кто находится на борту тех парусных судов, будет не до смеха, когда они застрянут посреди Северного канала без всякой надежды добраться до ближайшего порта. Взгляните-ка вон на тот барк26. Держу пари, его капитан был бы как еще рад, окажись он сейчас в безопасности где-нибудь в Клайде.

– Барк кажется совершенно неподвижным, – заметил я, пристально разглядывая корабль, чей темный корпус и поблескивающие на солнце паруса медленно поднимались и опускались, словно повинуясь ритму дыхания гигантского морского чудовища, спящего на дне океана прямо под судном. – Возможно, Джемисон, мы заблуждаемся, и никакого шторма вовсе не будет.

Старый моряк усмехнулся про себя с видом человека, которому открыто высшее знание, и зашагал прочь, шаркая ногами и волоча за собой сеть для ловли креветок, а мы с сестрой поднялись и направились к дому, медленно бредя по берегу, где по-прежнему царила духота.

Я поднялся к отцу в кабинет, чтобы узнать, нет ли у него каких-нибудь распоряжений, касающихся поместья, ибо он был поглощен своим новым трудом по литературе Востока, и вследствие этого обязанности по управлению поместьем были полностью переданы мне.

Я обнаружил старого джентльмена сидящим за своим квадратным библиотечным столом, заваленным книгами и бумагами так, что от двери отца за ними даже не было видно, если не считать пучка седых волос на макушке.

– Мой дорогой сын, – сказал он, когда я вошел, – то, что ты несведущ в санскрите, весьма прискорбно и достойно всяческого сожаления. Когда я был в твоем возрасте, я мог свободно говорить не только на этом благородном наречии, но также и на тамильском, гангском, тайском и малайском диалектах. Все они относятся к разным подгруппам одной и той же урало-алтайской семьи.

– Я искренне сожалею, сэр, – отвечал я, – что я не унаследовал ваших необычайных способностей полиглота.

– Я поставил перед собой задачу, – пояснил отец, – которая, передаваясь из поколения в поколение до тех пор, пока работа не будет закончена, могла бы обессмертить имя Уэстов. Это не что иное, как публикация английского перевода буддистских дхарм, с предисловием, представляющим теорию о том, что Шакьямуни27 предшествовал брахманизм28. Приложив определенные усилия, я самолично мог бы закончить часть этого предисловия до того, как умру.

– Бога ради скажите, сэр, – вопросил я, – сколько понадобится времени, чтобы проделать всю эту работу?

– Сокращенное издание, находящееся в Пекинской Императорской библиотеке, – потирая руки, отвечал отец, – включает в себя триста двадцать пять томов, средний вес тома составляет пять фунтов. Далее предисловие, которое должно охватывать часть Ригведы, Самаведы, Яджурведы и Атхарваведы с брахманами29, едва ли может быть втиснуто в десять томов. Итак, распределив по одному тому на каждый год, получим, что работа будет закончена примерно к 2250 году. Двенадцатое поколение закончит работу над переводами, а тринадцатое может заняться составлением алфавитных указателей и каталогов.

– И на что же наши потомки будут жить, сэр, – с улыбкой поинтересовался я, – пока им придется выполнять эту великую миссию?

– Вот в этом твой главный недостаток, Джон, – с раздражением воскликнул отец. – В тебе нет ни капли практичности. Вместо того, чтобы уделить внимание разработке моего грандиозного замысла, ты начинаешь выдвигать всевозможные нелепые возражения. Стоит ли останавливаться на незначительных деталях типа «на что наши потомки будут жить», коль скоро они должны будут трудиться над дхармами… А сейчас я хотел бы, чтобы ты навестил Фергюса Мак-Дональда и посмотрел, в каком состоянии его соломенная кровля; да еще Вилли Фуллартон написал, что его молочная корова больна. Ты можешь зайти к нему по дороге и узнать, как идут дела.

Перед тем, как отправиться по этим поручениям, я бросил взгляд на барометр, висящий на стене. Ртуть в нем упала до феноменально низкой отметки в двадцать восемь дюймов. Очевидно, старый моряк не ошибся в своем толковании примет погоды.

Когда я вечером возвратился с вересковых пустошей, ветер дул короткими, яростными порывами, а на западе у линии горизонта громоздились мрачные, темные тучи, рваные края которых, подобно длинным зловещим щупальцам, тянулись вверх, к зениту.

На этом темном фоне хмуро и грозно выделялась огромная, бескрайняя масса неопределенного цвета – поверхность моря менялась, становясь то серовато-стальной, словно разлитая ртуть, то зеленовато-желтой, как трава в парке. Низкий, жалобный гул исходил откуда-то из глубин океана, как если бы водная стихия знала, какие волнения сулит ей недалекое будущее.

Вдалеке, в водах канала, я приметил одинокие движущиеся объекты: быстроходное судно с паровым двигателем, направляющееся в сторону Белфаста, и огромный барк, за которым я наблюдал нынче утром. Барк по-прежнему шел в виду берега, пытаясь продвинуться к северу.

В девять вечера задул резкий, сильный ветер, к десяти он усилился до штормового, а в полночь разразилась самая неистовая буря из всех, что случались на моей памяти за время нашего пребывания на этом побитом ветрами побережье.

Какое-то время я сидел в нашей маленькой, обшитой дубовыми панелями, гостиной, прислушиваясь к исступленным завываниям ветра и доносящемуся из окон грохоту перемещающейся массы гравия и гальки. Мрачный оркестр природы играл старую, как мир, пьесу с диапазоном, колеблющимся от низкого гула громадных волн до звонкого перестука разбрасываемой гальки и пронзительных выкриков испуганных птиц.

На мгновение я приоткрыл окно с решеткой, и внутрь ворвался дикий шквал ветра и дождя, принеся с собой огромную водоросль, которая шлепнулась на стол. Захлопнуть окно мне удалось, лишь приложив значительное усилие, – настолько яростными были порывы ветра.

Сестра и отец уже разошлись по своим комнатам, но мне было не до сна из-за одолевающих мой мозг раздумий, так что я по-прежнему сидел в гостиной у догорающего очага и курил.

Хотелось бы мне знать, что сейчас творится в Клумбер-холле? Какие мысли тревожат в это время Габриелу? А как отразилась буря на настроении старого джентльмена, что бродит ночью по дому, не в силах заснуть? Быть может, он только приветствует эти бесчинства природы, поскольку дикая музыка разгулявшейся бури звучит в унисон с его собственными беспокойными мыслями?

Ныне лишь два дня отделяют его от фатальной даты, когда, говорят, страхи генерала достигают апогея. А вдруг он усматривает между этим неожиданным разгулом стихии и таинственной опасностью, угрожающей ему, своего рода мистическую связь?

Обо всём этом и о многом другом размышлял я, сидя у очага, где в золе догорали угольки. Наконец, ярко вспыхнув напоследок, погас последний уголек, и холодный ночной воздух напомнил мне, что пришло время отправляться спать.

Я проспал не более двух часов, и пробудился внезапно оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Сев в постели, я разглядел при тусклом свете, что отец, полуодетый, стоит подле моей кровати, дергая меня за рукав ночной рубашки.

– Вставай, Джек, вставай! – взволнованно закричал он. – Огромное судно потерпело крушение у берегов бухты, и бедные матросы и пассажиры, того и гляди, утонут. Пойдем, мальчик мой, посмотрим, что мы можем сделать.

Добрый старый джентльмен был весь охвачен лихорадочным возбуждением.

Я вскочил с кровати и принялся наспех натягивать свою одежду, когда раздался грозный неясный гул, приглушенный завываниями ветра и раскатами грома.

– Ну вот, опять! – вскричал отец. – Бедняги, это их сигнальные ракеты! Джемисон с рыбаками уже внизу. Надень свою штормовку и шотландскую шапку30. Идем, идем, каждая потерянная секунда может стоить человеческой жизни!

Мы поспешно спустились к берегу бухты в сопровождении доброй дюжины обитателей Брэнксома.

Шторм усиливался, и ветер дул с дьявольским, несмолкаемым шумом. Так велика была его сила, что мы, вынужденные идти против ветра, отворачивали в сторону лица, ибо нам навстречу летели в изобилии вздымаемые бурей песок и гравий.

Сквозь гонимые ветром облака всё же проникало достаточно света, чтобы мы могли видеть дорогу, но то, что находилось в отдалении, было скрыто непроглядной мглой.

Мы стояли, увязнув до лодыжек в гальке и водорослях, заслонив глаза руками, и пытались хоть что-нибудь разглядеть в этой чернильной мгле.

Временами мне казалось, что я слышу человеческие голоса, исполненные ужаса и молящие о помощи, но в таком диком разгуле стихии довольно трудно отличить один звук от другого.

И вдруг в самом эпицентре бури тускло замерцал свет, а в следующее мгновение пляж, море и бесчинствующие волны бухты были ярко освещены ослепительным светом сигнальной ракеты.

Судно лежало на боку прямо посреди рифа Хансель, брошенное на него под таким углом, что я мог ясно разглядеть обшивку палубы от носа до кормы. Я тотчас же узнал корабль: это был тот самый трехмачтовый барк, который я заприметил в водах канала нынче утром, а Юнион Джек31, развевающийся на зазубренной верхушке обрубка бизани32, выдавал национальную принадлежность потерпевшего крушение судна. Четко были видны рангоут, такелаж и разорванные снасти, освещенные ослепительно вспыхивающим, искрящимся огнем, находящимся на самой высокой точке бака33.

В отдалении, вкруг обреченного судна, сгущалась беспросветная тьма, переходящая в волнующуюся массу огромных волн, никогда не знающих покоя, никогда не устающих, с гребнями, увенчанными громадными шапками бурлящей пены. Каждая из этих волн, достигнув широкого круга, образованного искусственным светом сигнальной ракеты, казалось, обретала еще большую силу и объем, и с удвоенной стремительностью и энергией, с неприятным ревом и грохотом, спешила обрушиться на свою жертву.

Несмотря на густую пелену, мы смогли отчетливо разглядеть около дюжины испуганных моряков, которые, обнаружив наше присутствие после очередной вспышки сигнальной ракеты, обратили к нам свои бледные лица и умоляюще простерли вперед руки. Очевидно, наше присутствие вновь вселило в бедняг надежду, невзирая на то, что их собственные шлюпки были все либо смыты с палубы гигантской волной, либо повреждены так, что не представлялось возможным использовать их в качестве спасательного средства.

Цепляющиеся за ванты матросы были, однако, не единственными, кто терпел бедствие на борту судна. На разбитой корме стояли трое людей, чей внешний облик настолько отличался от облика несчастных, умоляющих нас о помощи, что можно было заподозрить их принадлежность к другой расе.

Склонившись над разбитым гакабортом34, они, казалось, вели между собой разговор так спокойно и безмятежно, словно даже и не осознавали нависшей над ними смертельной угрозы.

Когда сигнальная ракета осветила их, мы с берега смогли разглядеть, что на головах этих невозмутимых незнакомцев надеты красные фески. Смуглые лица с крупными чертами также выдавали их восточное происхождение.

У нас, однако, было мало времени, чтобы подмечать такие мелкие детали. Судно быстро шло ко дну, и следовало сделать всё возможное, чтобы спасти насквозь промокших бедняг, взывающих к нам, моля о помощи.

Ближайшая спасательная шлюпка находилась в заливе Лус, в десяти милях отсюда, но зато здесь, на покрытом галькой берегу, имелось наше собственное широкое, вместительное судно, и здесь же были храбрые рыбаки из деревни, способные составить хорошую команду. Шестеро из нас сели на весла, прочие оттолкнули лодку от берега, и мы вступили в схватку со стихией, продираясь сквозь неистово беснующиеся, огромные бурлящие волны, яростно раскачивающие и швыряющие в разные стороны наше суденышко. И всё же расстояние между нами и барком неуклонно сокращалось.

Казалось, однако, что наши усилия были обречены пропасть втуне.

Когда мы очутились на вершине большого гребня, я увидел необыкновенно гигантскую волну, превосходящую размерами все прочие волны, и идущую вслед за ними, подобно тому, как погонщик следует за стадом овец. Устремившись к судну, она нависла над разбитой палубой, закручиваясь в высокую дугу.

С душераздирающим треском злополучный корабль раскололся надвое в том месте, где жуткий зубчатый гребень рифа Хансель впился в киль барка. Кормовая часть корпуса, вместе с обломком бизани и тремя жителями Востока, стремительно погрузилась в глубокие воды и исчезла, в то время как носовая часть беспомощно балансировала в воздухе, удерживая сомнительное равновесие на скалах.

Вопль ужаса донесся с обломков разбитого судна и эхом отозвался на пляже, но, благодаря благословенному провидению, обломок судна продержался на плаву до тех пор, пока мы не добрались до бушприта35 и не спасли всех членов команды.

Не успели мы, однако, проделать и половины нашего обратного пути к спасительному берегу, как следующая гигантская волна швырнула барк на риф, разбив его в щепы, и погасив сигнальный огонь, скрыла ужасный dénouement36 от наших взоров.

Наши друзья, оставшиеся на берегу, громко выкрикивали поздравления и восхваляли нас, также давая понять, что они не прочь приютить у себя потерпевших кораблекрушение. Их было тринадцать, этих бедняг, дрожащих и перепуганных, – наверное, так выглядит всякий человек, только что чудом выскользнувший из цепких лап смерти. Исключение составлял лишь капитан – крепкий и выносливый малый, сохраняющий хладнокровие. Пожалуй, он был единственным, кто мог пролить свет на случившееся.

Нескольких моряков расселили по рыбацким коттеджам, но большая часть команды отправилась вместе с нами в Брэнксом. Мы нашли для них сухую одежду и, усадив у очага на кухне, угостили мясом и пивом.

Капитан, чья фамилия была Медоуз, с трудом втиснул свое массивное туловище в мой костюмчик, спустился в гостиную, где он сам приготовил горячий грог, и поведал нам с отцом о случившейся катастрофе в подробностях.

– Если бы не вы, сэр, и не ваши храбрые ребята, – сказал капитан, улыбнувшись мне, – мы бы сейчас находились на глубине в десять морских саженей37. Что до «Белинды», то она всего лишь прохудившаяся старая лохань, и в придачу была застрахована на солидную сумму, так что ни я, ни ее владельцы не станем проливать горькие слезы по поводу ее гибели.

– Боюсь, – печально произнес мой отец, – что мы никогда больше не увидим трех ваших пассажиров. Я оставил на пляже людей на тот случай, если тела всплывут на поверхность, но, пожалуй, это безнадежная затея. Я видел, как они пошли ко дну, когда судно раскололось, – ни один человек не смог бы выжить в этом разгуле стихии.

– Кем они были? – спросил я. – Я даже представить себе не мог, что люди могут быть столь безмятежны перед лицом неминуемой гибели.

– Кто они есть или кем они были, – ответил капитан, в задумчивости раскуривая трубку, – на этот вопрос не так-то легко ответить. Последний порт, в который мы заходили, был Карачи, что на севере Индии, и там-то мы и взяли их на борт как пассажиров до Глазго. Самого молодого из них звали Рам Сингх, и в контакт я входил только с ним, но они все казались спокойными, безобидными людьми. Я никогда не расспрашивал их о делах, но рассудил, что они принадлежали к общине парсов38 и были торговцами из Хайдарабада, а в Европу их призвали дела, связанные с торговлей. Я никак не мог понять, почему команда так боялась их, да и мой помощник тоже, хотя уж он-то должен был иметь больше здравого смысла.

– Боялись их! – вскричал я в изумлении.

– Да, у команды были какие-то абсурдные идеи насчет того, что эти пассажиры – опасные спутники, способные навлечь несчастье на наш корабль. Я не сомневаюсь, что если вы зайдете сейчас на кухню, то услышите, как они все в один голос обвиняют наших пассажиров в постигшем нас кораблекрушении.

Едва капитан закончил свою реплику, как дверь гостиной распахнулась, и вошел помощник капитана – высокий рыжебородый моряк. Он получил полное обмундирование от одного добросердечного рыбака, и в своем удобном свитере и начищенных до блеска рыбацких сапогах являл собой превосходный образчик наиболее благополучного из всех потерпевших кораблекрушение моряков.

Произнеся несколько слов благодарной признательности за наше гостеприимство, он опустился в кресло у очага и протянул к огню свои огромные загорелые ручищи.

– Что вы думаете теперь, капитан Медоуз? – вскоре спросил он, поглядывая на своего капитана. – Разве я не предупреждал вас, к каким результатам приведет пребывание этих черномазых на борту «Белинды»?

Капитан, откинувшись на спинку кресла, рассмеялся от всей души.

– Ну вот, что я вам говорил? – воскликнул он, обращаясь к нам. – Что я вам говорил?

– Хорошо вам смеяться, хотя я лично ничего смешного не вижу, – раздраженно отозвался помощник. – Я потерял превосходное морское снаряжение, да еще был близок к тому, чтобы потерять в придачу собственную шкуру!

– Правильно ли я понимаю, – сказал я, – что вы вините в своих бедах ваших несчастных пассажиров?

– Почему несчастных, сэр? – широко раскрыв глаза, поинтересовался помощник капитана.

– Потому что они, вне всякого сомнения, утонули, – ответил я.

Он недоверчиво фыркнул, по-прежнему грея руки у огня.

– Такие люди никогда не тонут, – после небольшой паузы произнес он. – Их отец – сам дьявол, и он присматривает за ними. Видели вы, как они стояли на юте39 и преспокойно скручивали сигары, в то время как буря расправилась с бизанью и разбила в щепы кормовые шлюпки? Что ж, мне одного этого довольно. Я не удивлюсь, если вы, сухопутные жители, не поймете моих доводов, но вы-то, капитан, бороздите морские просторы с той самой поры, как ваша макушка сравнялась с верхом нактоуза40, и должны бы знать уже, что нет хуже груза на борту, нежели кошка и священник. А уж если христианский священник на борту – к несчастью, то, полагаю, язычник-идолопоклонник в пятьдесят раз хуже. Я придерживаюсь старых верований, и да будет проклята вся эта чертовщина!

Мы с отцом не смогли удержаться от смеха, слыша эти неправоверные выражения, в которых грубый моряк заверял нас в своем правоверии. Однако помощник капитана, без сомнения, говорил совершенно серьезно, и продолжал подкреплять свои доводы, растопырив грубые, мясистые пальцы левой руки.

– Ведь еще в Карачи, сразу после того, как они пришли, я предостерег вас, – укоризненно обратился он к капитану. – В моей вахте оказались три матроса-буддиста, и что же они сделали, когда эти ребята из Карачи оказались на борту? Да они же плюхнулись на животы и принялись тереться носами о палубу, вот что они сделали! Даже если бы на палубу вступил сам адмирал Королевского флота, они и то так бы себя не вели. Они-то знали, кто такие эти черномазые, а я почуял неладное сразу, как только увидел выражение лиц матросов-индусов. Впоследствии я спрашивал их в вашем присутствии, капитан, почему они так себя повели, а они ответили, что эти пассажиры – святые люди. Да и вы сами слышали!

– Что ж, я не усматриваю в этом ничего дурного, Хокинс, – сказал капитан Медоуз.

– Ну не знаю, не знаю, – с сомнением произнес помощник капитана. – Христианские святые – люди, приближенные к богу, но святые черномазых, по-моему, – люди, приближенные к дьяволу. Потом вы и сами видели, капитан Медоуз, как они расхаживали по палубе во время путешествия, читая книги, написанные на деревянных дощечках вместо бумаги, и как они сидели на квартердеке41 всю ночь, вытянувшись в струнку, и трещали без умолку. Зачем им понадобилась собственная карта, и зачем они ежедневно отмечали на ней путь, пройденный нашим судном, и его курс?

– Этого они не делали, – сказал капитан.

– Да нет же, делали, и если я не рассказал вам об этом тотчас же, так лишь потому, что вы всегда были готовы обсмеять всё, что я говорил насчет этого. У них были свои собственные инструменты. Когда они ими пользовались, я не могу сказать, только каждый день ровно в полдень они определяли широту и долготу места, где мы находились, и отмечали положение нашего судна на карте, что была приколота к столику в их каюте. Я видел их возле этой карты, видел их также и стюард из буфетной.

– Ну что ж, я не понимаю, что это доказывает, – отозвался капитан. – Хотя и признаю, что всё это довольно странно.

– Я вам расскажу и о другой странности, – выразительно произнес помощник. – Вам известно название бухты, в которой мы потерпели кораблекрушение?

– Я узнал от наших добрых друзей, что мы находимся на побережье Уигтауншира, – отвечал капитан. – Но я ничего не слышал об этой бухте.

Помощник капитана наклонился вперед; лицо его выражало крайнюю озабоченность.

– Это бухта Киркмейден, – сказал он.

Если он надеялся поразить капитана Медоуза, то определенно преуспел в этом, ибо сей достойный джентльмен на целую минуту, если не больше, лишился дара речи.

– Это и впрямь что-то сверхъестественное, – произнес он наконец, обращаясь к нам. – Эти наши пассажиры в самом начале путешествия дотошно расспрашивали нас о бухте с таким названием. Мы с Хокинсом отрицали существование такого места, ибо на картах обозначен лишь залив Лус. То, что нас в итоге занесло именно в бухту Киркмейден, и мы потерпели там крушение, – необычайное совпадение.