Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь я и ждал, сидя тихо, как мышь, до тех пор, пока генерал не прошел мимо меня в свою комнату, и всё стихло.
Боже мой! Я не согласился бы снова пройти через всё это даже за все деньги Объединенного банка в Дамфрисе! И сейчас еще, когда я вспоминаю об этом, мурашки ползут у меня по спине.
Ужасно тягостно было лежать вот так в томительном ожидании, в этой мертвой тишине, нарушаемой лишь монотонным тиканьем старинных часов, находящихся где-то в другом конце коридора.
Я пытался оглядеть коридор и так, и этак, но мне всё время казалось, что нечто приближается сюда именно с той стороны коридора, которую я никак не мог увидеть в данном ракурсе. Лоб мой покрылся холодной испариной, сердце колотилось так бешено, что успевало сделать два удара за один промежуток между тиканьем часов, а более всего я боялся, что пыль от старых занавесок и других вещей забьется мне в легкие, и это приведет к тому, что я громко раскашляюсь в самый неподходящий момент.
Боже милостивый! Я просто диву даюсь, как это мои волосы не поседели после того, что мне довелось пережить в ту ночь. Я бы не решился пережить это во второй раз даже ради должности мэра Глазго.
Было где-то около двух часов утра, а может быть, даже немного больше, и я уже начал подумывать, что так ничего и не увижу, – и ничуть об этом не сожалел, – когда ухо мое уловило резкий, отчетливый звук, разрушивший ночное безмолвие.
Меня уже не раз просили описать этот звук, но я всегда находил, что дать о нем хоть какое-то представление не так-то просто, ибо он был не похож ни на один из звуков, когда-либо слышанных мною в жизни. Это был резкий дребезжащий звук, подобный тому звону, который раздается, когда чокаются два бокала для вина, но этот звук был гораздо громче и сильнее, и содержал в себе какой-то странный плеск, – такой звук издает дождевая капля, падающая в графин для воды.
В ужасе я приподнялся, выбираясь из-под ковров, и хорошенько прислушался, точно заяц в кустах. Теперь всё было тихо, как и прежде, если не считать нудного тиканья часов в отдалении.
Внезапно странный звон повторился вновь, в этот раз еще более чистый, пронзительный и резкий, и тут уж его услыхал сам генерал, ибо до меня донесся его стон, – недовольный стон уставшего человека, разбуженного среди ночи.
Я услышал шорох и шелест, – такие звуки мог бы произвести встающий с постели и одевающийся человек, – а вслед за этим раздались гулкие шаги, словно генерал принялся ходить взад-вперед по комнате.
Ну и ну! Не выдержав этого напряженного ожидания, я вновь нырнул в складки ковров, зарываясь поглубже. Там я и лежал, всеми фибрами души трепеща от ужаса, твердя про себя молитвы – все, какие я только знал, – и приникнув к благословенной дырке, сквозь которую я мог видеть, что творится снаружи. Я лежал, не сводя взгляда с двери, ведущей в комнату генерала.
Но вот наконец я услышал скрип поворачиваемой дверной ручки, и дверь медленно распахнулась. Комнату заливал яркий свет, и я мельком увидел нечто, что можно было принять за целую вереницу сабель, развешанных вдоль стены, но тут генерал вышел и запер за собой дверь. На нем был халат, на голове – красная восточная феска, а на ногах – пара туфель без каблуков с загнутыми кверху носами.
На мгновение мне в голову закралось подозрение, что генерал, возможно, ходит во сне, но стоило ему шагнуть вперед и приблизиться ко мне, как я заметил отблеск света в его глазах, а черты его лица были искажены, словно у человека, пребывающего в смертельной тревоге. Сказать по совести, меня и сейчас бросает в озноб, стоит мне вспомнить это желтое лицо и эту высокую фигуру, величественно и безмолвно бредущую по длинному, пустому коридору.
Я лежал, затаив дыхание, и пристально наблюдал за ним, а он подходил всё ближе к тому месту, где я прятался, как вдруг – ох, сердце чуть было не оборвалось! – тишину прорезал этот звук – тинг! – такой громкий и пронзительный, раздавшийся на расстоянии ярда от меня и переходящий в оглушительный звон и лязг.
Не могу объяснить, что это был за звук, и откуда он взялся. Быть может, источником шума был сам генерал, но как именно он произвел такой шум, я затрудняюсь сказать, ведь обе его руки, покамест он направлялся ко мне, были опущены. Определенно, звук шел в том же направлении, в котором двигался генерал, но мне показалось, что звук идет при этом откуда-то сверху. Впрочем, это был такой тонкий, резкий, пронзительный и сверхъестественно жуткий звук, что было очень трудно определить, откуда он идет.
Генерал запрокинул голову, но продолжил свой путь, и вскоре скрылся из виду. Я же, не теряя времени даром, выбрался из укрытия и со всех ног помчался в свою комнату, и никакая дьявольская сила не заставила бы меня высунуть нос наружу в эту ночь! Ведьмы могли устроить шабаш прямо под моим окном, но я ни за какие сокровища мира не вылез бы из своей постели, чтобы взглянуть на них!
Ни одной живой душе я и словечком не обмолвился о том, что видел, но про себя твердо решил, что не останусь долее в Клумбер-холле, хватит с меня. Четыре фунта в месяц – хорошее жалованье, что и говорить, но его явно недостаточно, чтобы возместить потерянный покой в душе, а уж тем более возместить потерю самой души, ибо, если сам дьявол начинает на вас охотиться, невозможно предугадать, какие ловушки он собирается расставить, и чего именно следует остерегаться. Хотя и говорят, что бог сильнее дьявола, лучше всё же не подвергать себя риску лишний раз.
Мне стало совершенно ясно, что и над генералом, и над его домом тяготеет какое-то проклятье, и было похоже на то, что он это проклятье вполне заслуживает. Он – да, но никак не праведный пресвитерианец, который никогда не сворачивал со своей тернистой стези.
Душа моя печалилась о юной мисс Габриеле, ибо она была такая милая и прехорошенькая, но я чувствовал, что мой долг прежде всего позаботиться о себе и, подобно Лоту, отряхнуть с ног своих прах нечестивых городов долины.
Этот ужасный лязгающий звук по-прежнему звенел у меня в ушах, став навязчивым воспоминанием, и я уже не мог в одиночестве бродить по пустынным коридорам и переходам особняка, ибо боялся, что вновь услышу его. Я только и ждал подходящего случая, чтобы объявить генералу о своем уходе и затем вернуться в мир добрых христиан, поселившись где-нибудь под сенью истинной церкви.
Но всё произошло с точностью до наоборот: не я сказал решающее слово, его произнес сам генерал.
В один из дней в начале октября я вышел из конюшни, где только что исполнил свои ежедневные обязанности, задав лошади овса. И тут я увидел здоровенного мужика, по виду неотесанного деревенщину, который стремительно двигался по подъездной аллее, сильно припадая на одну ногу. Он больше походил на огромную ворону с подбитой лапой, нежели на человека.
Едва заметив его, я подумал, что это и есть один из тех мошенников, о которых говорил хозяин, и, не раздумывая более, я схватил палку с намерением стукнуть ею бродягу по голове. Но он увидел, что я приближаюсь к нему, и, вероятно, в моем взгляде прочитал мое намерение, а может быть, догадался о нем, заметив палку у меня в руке, – не знаю, да только он вдруг вытащил из кармана длинный нож и поклялся страшной клятвой, что если я сейчас же не замру на месте, то он убьет меня.
О господи! Одних слов этого молодчика было довольно, чтобы волосы встали дыбом у меня на голове. Я просто диву даюсь, как это он не упал замертво, пораженный карой небесной, едва успел произнести такие жуткие ругательства и богохульства.
Мы по-прежнему стояли друг напротив друга – он с ножом, а я с палкой, – когда генерал, выйдя на подъездную аллею, обнаружил нас. К моему изумлению, он заговорил с незнакомцем так, словно они были давным-давно знакомы.
– Уберите нож в карман, капрал, – сказал он. – От страха у вас, похоже, помутился разум.
– Провалиться мне! – воскликнул тот. – Вряд ли моему разуму пошло бы на пользу, если бы меня ахнули по голове этой здоровенной дубиной, – а так и было бы, не вытащи я вовремя свой кинжал. Вы не должны держать в доме таких старых дикарей.
Хозяин нахмурился и сердито взглянул на незнакомца, как будто выражая недовольство по поводу советов, идущих от столь сомнительного источника. Затем он повернулся ко мне…
– С сегодняшнего дня ваши услуги мне более не требуются, Израэль, – сказал он. – Вы были добрым слугой, мне не в чем упрекнуть вас, но возникли обстоятельства, которые вынуждают меня изменить планы.
– Очень хорошо, сэр, – отозвался я.
– Вы можете уйти нынче же вечером, – продолжал он. – И, поскольку вы не получили предварительного уведомления, я выплачу вам жалованье за месяц вперед.
С этими словами он повернулся, намереваясь пройти в дом, а человек, которого он называл капралом, последовал за ним, и с тех пор я больше никогда не видел ни того, ни другого. Мое жалованье было передано мне в конверте. Я сказал несколько слов на прощанье кухарке и горничной, намекнув им, что грядет день страшного суда, и разъяснив, что есть сокровища гораздо более ценные, нежели земные богатства, а затем навеки отряхнул прах Клумбер-холла с ног своих.
Мистер Фотергилл Уэст говорил вроде, будто я не должен распространяться о том, что происходило после, а должен изложить только то, что видел собственными глазами. Несомненно, у него есть на то свои причины, и я далек от того, чтобы подвергать сомнению обоснованность его предостережений, однако я добавлю к вышесказанному вот еще что: дальнейшее развитие событий нисколько не удивило меня. Произошло в точности то самое, чего я и ожидал, и об этом я сказал даже самому мистеру Мак-Сноу.
Вот я и рассказал всё, что знаю, и мне нечего добавить к моему рассказу, равно как нечего и убавить. Я бесконечно благодарен мистеру Мэтью Кларку за то, что он записал мой отчет, и если у кого-нибудь возникнет желание узнать что-то еще об этом деле, то меня можно найти в Эккльфехане, где я хорошо известен и всеми уважаем, а кроме того, мистер Мак-Нейл, агент по недвижимости из Уигтауна, всегда может сказать, где меня искать.
Глава 9
Рассказ Джона Истерлинга, доктора медицины из Эдинбурга
Коль скоро я привел здесь отчет Израэля Стейкса in extenso12, я приложу к нему также краткие заметки, написанные доктором Истерлингом, ныне практикующим в Странраре. Это правда, что доктор побывал в стенах Клумбер-холла лишь единожды за всё то время, что там проживал генерал Хэзерстоун, но кое-какие обстоятельства, сопутствовавшие этому визиту, делают его необычайно важным звеном в цепи событий, и это снимает вопрос о том, представлять или нет данные заметки вниманию читателя.
Доктору удалось выкроить время и между вызовами своей оживленной сельской практики бегло записать свои воспоминания, а мне остается только присоединить их к остальным отчетам, что я и делаю.
Мне доставило невыразимое удовольствие снабдить мистера Фотергилла Уэста сведениями о своем единственном визите в Клумбер-холл, и это не только в силу уважения, которым я проникся по отношению к этому джентльмену с тех самых пор, как он поселился в Брэнксоме, но также и благодаря моему убеждению, что факты в деле генерала Хэзерстоуна имеют весьма необычный и своеобразный характер, и потому чрезвычайно важно представить их общественности в наиболее точном, соответствующем действительности изложении.
В начале сентября прошлого года я получил записку от миссис Хэзерстоун из Клумбер-холла, в которой она просила меня нанести профессиональный визит ее мужу. Его здоровье, писала она, последнее время находится в крайне плачевном состоянии.
Мне уже доводилось слышать кое-что о Хэзерстоунах и о том странном уединении, в котором они жили, так что мне предоставлялась прекрасная возможность свести с ними более близкое знакомство, и потому я, не мешкая, согласился удовлетворить просьбу миссис Хэзерстоун.
Я знал Клумбер-холл еще в прежние дни, когда в нем жил мистер Мак-Витти, и потому я пришел в изумление, подъехав к главным воротам поместья и увидев все те изменения, что произошли там за это время.
Сами ворота, некогда стоявшие гостеприимно распахнутыми, ныне были наглухо заперты, и высокий деревянный забор, утыканный по верху гвоздями, окружал поместье со всех сторон. Подъездная аллея была усыпана прошлогодней листвой и имела весьма заброшенный вид. Везде царила гнетущая атмосфера запущенности и упадка.
Мне пришлось постучать дважды, прежде чем служанка отворила дверь. Через темный холл она провела меня в маленькую комнату, где сидела изможденная пожилая дама, которая представилась мне как миссис Хэзерстоун. С ее бледным лицом, седыми волосами, печальными бесцветными глазами, она как нельзя более гармонично вписывалась в свое меланхоличное окружение.
– Вы застали нас в тяжелом положении, доктор, – произнесла она спокойным светским тоном. – Мой бедный супруг весьма и весьма обеспокоен. Мы приехали в эту часть страны в надежде, что укрепляющий свежий воздух и спокойная, размеренная жизнь произведут на него благотворное действие. Однако его состояние вместо того, чтобы улучшиться, кажется, стало еще хуже, и нынче утром у него началась сильная лихорадка с предрасположенностью к горячечному бреду. Мы с детьми были так перепуганы, что незамедлительно послали за вами. Пойдемте, я провожу вас в спальню супруга.
И она повела меня по запутанному лабиринту коридоров в комнату больного, расположенную в крайнем крыле здания.
Это оказалась скудно обставленная комната, похожая на нежилую, в которой не было даже ковров. Из мебели здесь я увидел лишь низенькую кровать, походный стул и простой рабочий стол, на котором в великом множестве были разбросаны книги и бумаги. В центре этого стола возвышался огромный предмет неопределенных очертаний, укрытый полотняной простыней.
На всех стенах и углах комнаты была развешана самая изысканная и разнообразнейшая коллекция, состоящая главным образом из холодного оружия. Некоторые экземпляры были из тех, что повсеместно используются в Британской армии, в числе же прочих были ятаганы, кривые индийские сабли, секиры и множество других образчиков оружейного дела на Востоке. Многие из них были богато изукрашены, с инкрустированными ножнами, с рукоятками, в которых поблескивали драгоценные каменья, так что бросался в глаза разительный контраст между простотой убранства самой комнаты и изобилием сверкающих украшений на стенах ее.
У меня, однако, было не так много времени на то, чтобы созерцать коллекцию генерала, поскольку сам генерал лежал передо мной на кушетке и, несомненно, остро нуждался в моих услугах.
Он лежал, наполовину отвернувшись от нас, тяжело дыша, и, по всей видимости, даже не подозревал о нашем присутствии. Его блестящие глаза, пристально уставившееся в пространство, и яркий, лихорадочный румянец на щеках свидетельствовали, что лихорадка достигла своей крайней стадии.
Я подошел к кровати и, склонившись над больным, нащупал его пульс, как вдруг он вскочил, принял сидячее положение и в бешенстве набросился на меня с кулаками. Мне никогда прежде не доводилось видеть такого глубокого ужаса, столь ясно написанного на человеческом лице, – на лице, которое ныне взирало на меня с самым свирепым выражением.
– Гнусная собака! – возопил он. – Пусти, пусти, говорят тебе! Руки прочь от меня! Моя жизнь разрушена, разве этого не довольно? Когда же всё это кончится? Сколько мне еще мучиться?
– Тише, дорогой, тише, – успокаивающим голосом проговорила его супруга, приложив свою прохладную руку к разгоряченному лбу генерала. – Это доктор Истерлинг из Странрара. Он не причинит тебе зла; наоборот, он пришел, чтобы тебе помочь.
Генерал устало откинулся на подушки, и, видя, как изменилось выражение его лица, я понял, что бред прекратился, и больной понимает, что ему говорят.
Я поставил ему градусник и измерил пульс. Я насчитал 120 ударов в минуту, а его температура повысилась до 104 градусов13. Очевидно, это был типичный случай перемежающейся лихорадки, обыкновенно досаждающей людям, которые большую часть жизни провели в тропиках.
– Опасности нет, – заключил я. – Немного мышьяка и хинина, и уже очень скоро мы справимся с этим приступом и восстановим ваше здоровье.
– Опасности нет, вот как? – сказал генерал. – Конечно, опасность мне никогда не грозит, еще бы! Убить меня так же трудно, как самого Агасфера14. Сейчас в голове у меня прояснилось, Мэри; так что ты можешь оставить нас с доктором наедине.
Миссис Хэзерстоун вышла из комнаты – несколько неохотно, как я полагаю, – а я присел на край кровати, чтобы послушать, что же мне намеревается сообщить мой пациент.
– Я хочу проверить, в каком состоянии моя печень, – сказал генерал, когда за его супругой затворилась дверь. – У меня в том месте абсцесс15, и Броди, наш военный хирург, ставил десять к одному, что этот абсцесс сведет меня в могилу. Меня эта болячка не особо беспокоила с тех пор, как я покинул Восток. Смотрите вот здесь, возле границы ребер.
– Я нашел это место, – заявил я, проведя тщательное обследование, – но я счастлив уверить вас, что гнойник то ли полностью абсорбировался, то ли заизвестковался, как это иногда бывает с подобными одиночными гнойничками. Так или иначе, сейчас можно не опасаться, что он причинит вам беспокойство.
Если генерал Хэзерстоун и был вне себя от радости, то виду не подавал.
– Со мной всегда так, – угрюмо произнес он. – Если бы кто другой лежал в лихорадке и бреду, то он, разумеется, был бы в некоторой опасности, а вот мне вы говорите, что никакой угрозы моему здоровью нет. А теперь взгляните-ка вот на это, – он обнажил грудь и показал мне старую зарубцевавшуюся рану, расположенную чуть выше сердца. – Сюда угодила пуля неверного горца. Вы решили бы, что этого достаточно, чтобы отправить в мир иной любого, а между тем произошло вот что: пуля скользнула по ребру и прошла навылет, даже не задев то, что медики называют плеврой16. Слыхали вы прежде о чем-нибудь подобном?
– Вы определенно родились под счастливой звездой, – с улыбкой заметил я.
– Это как посмотреть, – покачав головой, отозвался он. – Смерть мне не страшна, если она придет ко мне в одном из обычных своих обличий. Но должен признаться, что ожидание смерти странной, отчасти даже сверхъестественной, очень пугает, лишает присутствия духа.
– Вы хотите сказать, – проговорил я, порядком озадаченный его высказыванием, – что насильственной смерти предпочли бы смерть от естественных причин?
– Нет, я совсем не это имел в виду, – ответил он. – Я свел с холодной сталью слишком близкое знакомство, чтобы бояться ее. Вы знаете что-нибудь об одической силе17, доктор?
– Нет, не знаю, – молвил я, пристально оглядев больного, дабы убедиться, что нет никаких признаков возвращения горячечного бреда. Однако лицо генерала сохраняло разумное выражение, а лихорадочный румянец давно сошел с его щек.
– Э, вы, западные ученые, здорово отстали от жизни, раз ничего не знаете о таких вещах, – заметил он. – В том, что материально и способствует созданию комфорта для тела, вы добились выдающихся успехов. Но что касается коварных сил природы и скрытых возможностей человеческого разума, – в этом вы, лучшие умы планеты, безнадежно отстаете от самого презренного индийского кули18. Бесчисленные поколения наших предков, любящих удобства и потребляющих в пищу мясные продукты, утвердили в нас господство животных инстинктов над инстинктами разумными. Тело, которое должно было бы служить простым орудием для удовлетворения потребностей души, ныне стало разрушающейся темницей, в которую эта душа заключена. У людей Востока душа и тело не связаны друг с другом так неразрывно, как у нас, и потому их разлучение в момент смерти происходит не столь болезненно.
– И всё же эта особенность в их строении как будто не приносит им заметной пользы, – недоверчиво заметил я.
– Эта особенность приносит им единственно пользу высшего знания, – отвечал генерал. – Если бы вы побывали в Индии, то, вероятно, первая же вещь, которая привлекла бы ваше внимание как своего рода забавное развлечение, – это то, что местные жители называют «фокус с манго». Вам, конечно же, приходилось об этом слышать или читать. Человек закапывает в землю семя манго и делает над ним пассы, пока из земли не появится росток, который постепенно покрывается листьями и плодами, – и всё это в течение получаса. На самом деле это никакой не фокус. Это сила разума. Люди на Востоке знают о движущих силах природы и природных процессах гораздо больше, нежели все эти ваши Тиндали19 и Гексли20, и они способны ускорить или замедлить природные процессы хитроумными средствами, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Эти фокусники из низших каст – так они называются, – всего лишь грубые шарлатаны, но люди, которые находятся на более высоких ступенях развития, в своем знании сил природы отстоят от нас так же далеко, как мы отстоим от каких-нибудь готтентотов и жителей Патагонии.
– Вы так говорите, как будто хорошо знакомы со всем этим, – заметил я.
– Я испытал это на собственной шкуре, – отозвался он, – да еще таким образом, что не приведи господь кому-нибудь еще испытать нечто подобное. Но что касается одической силы, то вам и впрямь не мешало бы узнать о ней, ибо за ней великое будущее, и особенно в вашей профессии. Вы должны прочитать труд Рейхенбаха21 «Исследование магнетизма и жизненной энергии», а также «Письма о животном магнетизме» Грегори22. Эти труды, дополненные двадцатью семью афоризмами Месмера23 и трудами доктора Юстинуса Кернера24 из Вейнсберга, существенно расширили бы ваш кругозор.
Не особенно вдохновившись списком литературы, которую мне столь настойчиво рекомендовали прочесть, дабы я расширил кругозор в рамках моей же собственной профессии, я оставил данное заявление без комментариев и поднялся, намереваясь уходить. Перед уходом я еще раз проверил пульс пациента и констатировал, что симптомы лихорадки непостижимым образом полностью исчезли, так же внезапно, как и появились, – весьма характерная особенность заболеваний типа малярии.
Я повернулся к генералу, чтобы поздравить его с выздоровлением, одновременно потянувшись за перчатками, лежащими на столе, и в результате вместе с перчатками прихватил край полотняного покрывала, наброшенного на некий странный предмет в центре стола.
Я мог и не заметить того, что сделал, если бы не увидел свирепый взгляд, который метнул в меня больной, и не услышал сорвавшееся с его губ раздраженное восклицание. Я тотчас же обернулся и поспешно набросил соскользнувшее покрывало обратно, даже не успев толком разглядеть предмет, скрывавшийся под ним. По первому впечатлению эта штука более всего напоминала свадебный торт.
– Всё в порядке, доктор, – добродушно произнес генерал, осознав, по-видимому, что проступок мой был непреднамеренным. – У меня нет никаких причин, чтобы не позволять вам на это взглянуть, – с этими словами он протянул руку и вторично сорвал полотняное покрывало.
То, что я поначалу принял за свадебный торт, в действительности оказалось искусно выполненным макетом, представляющим собой цепь величественных гор, чьи покрытые снегом вершины и впрямь чем-то напоминали засахаренные остроконечные башенки и минареты.
– Это Гималаи, или, точнее, их Суринамский отрог, – пояснил генерал. – Здесь показаны основные переходы и ущелья между Индией и Афганистаном. Великолепный макет. Эта область представляет для меня особенный интерес, поскольку именно здесь разворачивались военные действия в ходе моей первой кампании. Вот перевал напротив Калабаха и долина Тхал, куда летом 1841 года я ввел войска для охраны продовольственных колонн и поддержания порядка среди африди. Это была не синекура, уверяю вас.
– А вот это, – сказал я, указав на кроваво-красную точку с одной из сторон перевала, о котором говорил генерал, – место действия сражения, в котором вы участвовали.
– Да, здесь у нас была стычка, – отвечал он, наклонившись вперед и вглядываясь в красную пометку. – На нас напали…
В этот момент он внезапно рухнул на подушку, словно сраженный пулей, и лицо его исказила точно такая же гримаса ужаса, какую я уже имел возможность наблюдать у него, когда впервые вошел в комнату. И в тот же миг раздался странный звук, идущий как будто откуда-то из пространства над кроватью, – звук резкий, пронзительный, звенящий, который я мог сравнить разве что с трелью, производимой велосипедным звонком. Впрочем, от велосипедного звонка этот звук тоже отличался, поскольку имел явно пульсирующий характер. Никогда прежде и никогда впоследствии я не слышал звука, который можно было бы спутать с этим.
В изумлении я огляделся вокруг, гадая, откуда мог идти такой звон, но не обнаружил ничего, что могло бы развеять мое недоумение на этот счет.
– Всё в порядке, доктор, – с ужасающей улыбкой произнес побледневший генерал. – Это всего лишь мой персональный гонг. Вероятно, будет лучше, если вы спуститесь в столовую и там выпишете мне рецепт.
Он столь явно желал отделаться от меня, что я был вынужден удалиться, хотя с удовольствием остался бы еще ненадолго в надежде узнать что-нибудь о происхождении загадочного звука.
Я покинул этот дом, исполненный решимости навестить еще раз моего интересного пациента и постараться выведать у него дополнительные подробности как о его прошлой жизни, так и о настоящем положении дел. Однако моим планам не суждено было осуществиться, ибо в тот же вечер я получил записку от самого генерала. В конверт был вложен щедрый гонорар за мой единственный визит, а в письме сообщалось, что мое лечение произвело на генерала самый благотворный эффект, так что он считает себя совершенно поправившимся и не видит нужды в моем повторном визите.
Это было первое и последнее сообщение, полученное мною от жильца Клумбер-холла.
Соседи и другие люди, заинтересовавшиеся этим делом, часто спрашивают меня, не создалось ли у меня впечатления, что генерал страдает умопомешательством. На этот вопрос я без колебаний отвечаю отрицательно. Напротив, из разговора с ним я вынес о нем представление как о человеке, который на своем веку прочел много книг и привык глубоко размышлять.
Однако во время нашей единственной с ним беседы я заметил, что у него слабые рефлексы, явно выраженный arcus senilis25 и атероматоз артерий, – все признаки того, что его организм находится в неудовлетворительном состоянии, и в любую минуту можно ожидать внезапного кризиса.
Глава 10
О письме, которое пришло из Клумбер-Холла
Присовокупив к моему рассказу дополнительные сведения, могущие пролить свет на это дело, я продолжаю излагать отчет о своих личных приключениях и переживаниях. Я остановился, как, без сомнения, помнят мои читатели, на дате появления в Клумбер-холле свирепого бродяги, называющего себя капралом Руфусом Смитом. Это произошло в самом начале октября, и, сопоставив даты, я пришел к заключению, что визит в Клумбер-холл доктора Истерлинга имел место за три недели до того, или даже раньше.
Всё это время я пребывал в подавленном настроении, ибо не было никаких известий ни от Габриелы, ни от ее брата, с тех самых пор, как генерал раскрыл тайную связь, существовавшую между нами. У меня не было сомнений в том, что они оба находятся в своего рода заточении; и мысль, что это мы навлекли на их головы лишние хлопоты, была одинаково мучительна как для меня, так и для моей сестры.
Однако наша тревога заметно улеглась, когда, пару дней спустя после моего последнего разговора с генералом, мы получили записку от Мордаунта Хэзерстоуна. Записку принес нам маленький сорванец, одетый в лохмотья, – сын одного из здешних рыбаков. Он сообщил, что это письмо передала ему какая-то старуха, стоявшая у главных ворот Клумбер-холла, – как я предполагаю, это могла быть кухарка. Вот что гласило письмо:
Поделиться книгой: